Свободные бродяги

Побег графа

Солнце стояло высоко над шпилями Вены, заливая золотистым октябрьским звуком вековые крыши столицы.
Поезд, огласив перрон гигантским вздохом и металлической дрожью, замер у путей Центрального вокзала. Из вагона, отряхивая пыль дальнего пути и сдвинув набок ловко скроенную шляпу, шагнул господин весьма примечательной наружности
— с пылким взором романтика, в котором чуткий наблюдатель без труда угадал
бы дух лихого искателя приключений.
Отправив багаж в отель с посыльным и переодевшись к вечеру в элегантный сюртук, наш герой решил пренебречь шумными экипажами: прогулка пешком
от вокзала до Оперы обещала быть упоительной — благо погода благоприятствовала, а в запасе оставалось достаточно времени.
Самый живописный путь пролегал через дворцово-парковый ансамбль Бельведер.
Едва тяжёлые кованые ворота остались позади, как перед ним развернулась поистине грандиозная картина. Прогулка по Бельведеру — это не просто шаг
по гравию, а погружение в пышную эпоху барокко.
Миновав величественный Верхний дворец, путник стал медленно спускаться
вниз, откуда открывался потрясающий вид на исторический центр Вены. Мраморные нимфы и мрачные сфинксы провожали его загадочными взглядами.
Ах, с какой поэтической пылкостью описывал бы эти аллеи поэт!
Сердце путешественника трепетало, как у заядлого дуэлянта перед первым выпадом шпаги: казалось, из-за бледного статуйного изгиба вот-вот выскочит старый австрийский генерал или промелькнёт край шёлкового капота таинственной незнакомки, обронившей настойчивый, полный страсти и тайны взгляд!
Оставив позади Нижний дворец, путник вышел на широкую улицу, где город дышал пышностью и движением. Чеканя шаг по тенистым бульварам и вдыхая аромат свежей выпечки и крепкого кофе из открытых дверей венских кофеен,
он продвигался вперёд.
Ещё с десяток минут приятной ходьбы — и пред ним явилось легендарное здание Венской оперы. Оно возвышалось, подобно величию торжественной симфонии, застывшей в камне. Портики, арочные балконы и дух великого искусства, витающий над этим местом, заставили странника на мгновение затаить дыхание. Путь был окончен, но настоящее приключение под звуки вечернего оркестра только начиналось…
Бархатные портьеры скрыли суету столичного вечера, уступив место полумраку фойе, где мягко мерцали хрустальные люстры, а в воздухе витали ароматы дорогих духов и лёгкой пудры. Передав шляпу и трость предупредительному служителю и учтиво кивнув изысканной публике, наш герой уверенно направился
к своей ложе. Зеркальные стены отражали сияние золота, блеск эполет
и шёлковые переливы вечерних туалетов. За кулисами уже настраивали скрипки,
и первая, ещё робкая нота увертюры прозвучала обещанием незабываемой ночи. Вена вновь открыла ему своё сердце — на этот раз наполненное музыкой,
драмой и бесконечной тайной.
Дверь персональной ложи бесшумно отворилась. Полумрак встретил героя уединённой тишиной, резко контрастировавшей с многоголосым гулом переполненного зала. Внизу, в партере, переливалось море вееров, золотых пенсне и белоснежных перчаток, а над огромной сценой постепенно угасал свет хрустальной люстры.
Пригнувшись, чтобы не привлекать лишнего внимания, герой шагнул к барьеру
— и замер.
В глубине, скрытая тенью драпировки, уже сидела дама.
На ней было тёмно-изумрудное платье, лицо покрывала тончайшая чёрная вуаль. Она даже не повернула головы, но едва уловимый аромат ночных жасминов
и тонкой кожи — тот самый, что почудился ему ещё у аллей Бельведера,
— мгновенно заставил его сердце биться чаще.
— Вы заставили себя ждать, господин граф, — произнесла она тихим,
но удивительно чистым и грудным голосом, в котором слышался лёгкий,
едва уловимый иностранный акцент. — Я уж было подумала, что барочные сады Вены заманили вас в свои сети окончательно.
Герой на мгновение растерялся: он вовсе не был графом, да и в этой ложе оказался по билету, купленному у перекупщика ещё на вокзале.
Но дух искателя приключений взял верх над благоразумием.
— Путь через сады Бельведера действительно был полон искушений, сударыня,
— ответил он, опустившись на свободное кресло неподалёку и слегка наклонив голову. — Но ни одна статуя Вены не сравнится с той тайной, что ждала меня здесь.
В этот момент взмах дирижёрской палочки разрезал тишину, и зал накрыла мощная, тревожная волна оркестровой увертюры.
Незнакомка медленно повернулась к нему. Сквозь полупрозрачную сетку вуали блеснули тёмные, невероятно внимательные глаза. Она протянула ему изящную руку в длинной лайковой перчатке. На её ладони лежал маленький, витиевато украшенный серебряный ключ.
— Если вы действительно тот, за кого себя выдаёте, то этот ключ должен быть
у вас до того, как занавес опустится после второго акта, — шепнула она, склонившись к самому его уху. — За нами наблюдают из дирекции.
И поверьте, музыка — это единственное безопасное, что прозвучит сегодня вечером…
Оркестр гремел, нагнетая драматический накал увертюры.
Золочёные ярусы театра, казалось, вибрировали от звуков скрипок и виолончелей, но для нашего героя весь мир в эту секунду сжался до размеров маленького серебряного ключа на ладони незнакомки.
Он не раздумывая накрыл её руку своей, почувствовав через тонкую лайку перчатки едва ощутимую дрожь.
— Принимать чужие роли — моё давнее увлечение, сударыня, — тихим,
но уверенным шёпотом ответил он, осторожно забирая ключ.
— Однако смею заверить: кем бы ни был ваш граф, сегодня ночью я окажусь
куда более надёжным союзником.
Вуаль незнакомки слегка качнулась — она едва заметно улыбнулась.
— Наглость — хорошая замена дворянскому титулу, — ответила она, подавшись вперёд к бархатному барьеру, полностью погрузившись в действие на сцене.
— Смотрите на противоположную сторону, третья ложа от сцены.
Мужчина в мундире гусара с моноклем. Если он заметит, что вы не тот, за кого
себя выдаёте, нас обоих не спасёт даже заступничество самого императора.
Герой мельком бросил взгляд в указанную сторону. Мужчина действительно
не спускал взора с них, периодически поднося к глазам перламутровый бинокль.
— Он ждёт не просто графа, — продолжила незнакомка, почти не шевеля губами. — Списки офицеров, верных штабу. Ключ, что у вас в кармане, отпирает сейф
в гримёрной примадонны. В антракте там никого не будет.
Музыка на сцене достигла кульминации, занавес взвился вверх, открывая декорации готического замка. Вспыхнул свет сцены, осветив лицо незнакомки
чуть ярче. Герой заметил, как за прозрачной сеткой вуали мелькнул тревожный,
но отчаянный блеск её глаз. Это была не просто светская интрига — здесь решались судьбы государств.
— Антракт через сорок минут, — шепнул он, сжимая в кармане прохладный металл ключа. — Считайте, что ваше поручение уже исполнено. Но какова цена моей игры, сударыня?
Незнакомка медленно повернула к нему голову, и её голос прозвучал тише самого тихого аккорда оркестра:
— Ваша цена — остаться в живых к третьему акту...
Увертюра и первый акт пролетели как одно мгновение. Едва зал озарился мягким светом и загремели первые аплодисменты, герой лёгким поклоном попрощался
со своей спутницей и выскользнул из ложи.
В коридорах кипела светская жизнь, но наш искатель приключений уже пробивался сквозь позолоченные лабиринты закулисья. Избегая встреч со служителями
и внимательным взглядом гусара, промелькнувшего у парадной лестницы,
он быстро отыскал нужную дверь.
Гримёрная примадонны встретила его ароматом увядающих роз и пудры.
В углу за дубовым шкафом скрывался небольшой стальной сейф.
Серебряный ключ вошёл в скважину без единого звука — мёртвая тишина комнаты отозвалась сухим щелчком засова. Внутри лежали не политические шифровки
и не списки заговорщиков, а толстая пачка ценных бумаг и маленькая записка, написанная изящным женским почерком:
«Гусар играет на стороне полиции. Тот, кто держит этот ключ, — либо гениальный подлец, либо единственный честный человек в Вене».
Герой мгновенно понял игру: его таинственная спутница сама планировала побег,
а «граф» и офицер были лишь фигурами в её комбинации, чтобы отвлечь тайную полицию Империи.
Спрятав бумаги во внутренний карман сюртука, он не стал возвращаться в ложу. Вместо этого он спустился по служебной лестнице прямо к боковому выходу.
Осенний вечерний воздух Вены встретил его прохладой. У подножия театральных ступеней стояла закрытая карета. Дверца слегка приоткрылась, и из темноты экипажа показалась знакомая ладонь в лайковой перчатке.
— Вы заставили себя ждать, господин… кем бы вы ни были, — раздался тихий голос из полумрака кареты.
— Путь от гримёрки до улицы оказался куда длиннее, чем я думал, сударыня,
— улыбнулся герой, на ходу вскакивая на подножку кареты и захлопывая за собой дверцу. — Куда мы держим путь?
— Подальше от Австро-Венгрии, — ответила незнакомка, откидывая чёрную вуаль и открывая невероятной красоты лицо, озарённое вспыхнувшим чувством свободы. — Если, конечно, вы не против продолжить этот вечер вне театральных стен.
Кучер взмахнул кнутом, лошади рванули с места, и подкованные копыта высекли искры из венской мостовой. Гул Оперы и фальшивые интриги высшего света остались позади. Под тёмным октябрьским небом столицы началась совсем другая — настоящая и никем не написанная история.

Карета уносила всё дальше от венских шпилей, от ищейки тайной полиции, строгого распорядка Старого Света. Таинственная незнакомка, оказавшаяся столь же бесстрашной искательницей приключений, как и я сам, быстро стала мне
не просто спутницей, а самым близким, родным человеком.
За считанные месяцы мы успели переплыть Средиземное море, оставить позади портовые города и сменить прохладные европейские вечера на знойные ветры неизведанного континента.

Удивительное путешествие сквозь пески

Солнце палило немилосердно, превращая воздух над раскалённой саванной в дрожащее марево. Мы сидели в тени исполинского баобаба, чей ствол мог бы вместить целое уездное казначейство губернского города, если бы таковое вздумало пуститься в странствия по выжженным равнинам. Вокруг, покуривая длинные трубки из тыквы, располагались местные старейшины в одеждах цвета закатного неба. Они с нескрываемым любопытством разглядывали нас — путешественников из заснеженной северной страны, заброшенных сюда
то ли волею судьбы, то ли капризом прелестной спутницы.
И тут до меня донеслись слухи, полные дикого местного колорита: оказывается,
в этих краях издревле существовал обычай. Мужья обладали полной властью
над своими семейными узами и могли обменять жену на дюжину отборных верблюдов или мешок сверкающих ракушек.
Какая же это, право, первобытная, тягучая безнадёга — жить в мире, где у каждого сокровенного чувства, улыбки, биения сердца есть своя неизменная расценка,
а живой человек всецело равен числу голов скота.
Моя попутчица, лукаво сверкнув глазами из-под широких полей дорожной шляпки, неожиданно прервала молчание:
— Скажи мне, друг мой сердечный, — пропела она с лёгкой усмешкой, в которой чувствовалась ирония и мрачная сказочная загадка, — а если бы мы жили здесь... ты бы меня продал?
Не успел я ответить, как из-за зарослей акации появился местный вождь — величественный старик в леопардовой шкуре, за которым следовал слуга,
неся увесистый деревянный ларец. Вождь окинул мою подругу взглядом знатока, оценивая блеск её волос и гордую осанку, после чего почтительно склонил голову, высыпал к нашим ногам груду золотых монет и подвёл трёх белых скакунов.
— О бледнолицый чужеземец! — торжественно произнёс переводчик.
— Наш великий господин предлагает за твою госпожу царский выкуп.
Тринадцать верблюдов, плантацию сахарного тростника и ларец с редким жемчугом.
Племя затаило дыхание. Простор замер, будто ожидая развязки старинной народной легенды, где жадность борется с честью. Я посмотрел на золото,
потом на верблюдов, стоявших неподалёку, и, наконец, перевёл взгляд на неё.
В её глазах играли чёртики, а на губах застыла та самая улыбка, из-за которой
в былые времена поэты стрелялись на дуэлях, а рыцари штурмовали неприступные крепости.
Я медленно поднялся, отряхнул пыль с дорожного костюма, подошёл к вождю
и твёрдым жестом вернул ларец с золотом обратно в его изумлённые руки.
— Уважаемый владыка равнин и саванн, — промолвил я зычным голосом.
— Твои дары велики, как сама щедрость африканского солнца.
Но ты ошибаешься в главной оценке.
Вождь нахмурил брови:
— Неужели мало? Добавлю ещё слоновую кость!
— Дело вовсе не в цене, — улыбнулся я, поворачиваясь к своей любимой.
— Продать? За золото, за скот? Какая невероятная пошлость!
Если бы мы жили в краю, где женят на серебре и меняют жён на лошадей... я бы её не продал.
Я взял её за руку, чувствуя, как бьётся её горячий пульс, и добавил с галантным поклоном:
— Я бы её подарил.
Вождь растерянно заморгал:
— Подарил?! То есть отдал даром…?!
— О нет, почтеннейший, — рассмеялся я, с нежностью глядя на товарища.
— Я бы подарил тебя... тебе самой. Ибо женщина такой дикой, своенравной
и безупречной красоты не принадлежит ни мужу, ни племени, ни золоту.
Она — стихия, вольная птица и страшный сон любого купца. А настоящий поэт своими сокровищами не торгует — он их лишь благоговейно преподносит свободе.
Вождь племени, услыхав столь дивный и дерзкий ответ, сперва замер, поглаживая седую бороду. Старейшины вокруг переглянулись, сочтя нас обоих безумными северными колдунами, но вождь вдруг громогласно расхотался, спугнув целую стаю цветастых птиц с соседней акации.
— Ой, лиходеи северные! — замахал он руками. — Не видал я ещё мужа,
который от верблюдов и богатства отказывается ради вольной капризницы!
Но коль у вас такие порядки, что честь дороже выкупа, а гордость превыше серебра — уважаю! Быть по-сему. Забудьте про торг. Устроим пир в честь самых безумных гостей от самого Северного моря!
И тут началось такое веселье, какого саванна не видывала со времён переселения древних народов. Местные жители разожгли огромные костры, зажарили тучную антилопу со специями и поднесли нам чаши с прохладным пальмовым вином.
Моя спутница, забыв про всякую чопорность, пустилась в пляс под звуки бамбуковых барабанов, да так ловко, что старейшины только цокали языками, качая головами: «Ишь ты, северная колдунья, а как ногами бьёт!»
«Ну надо же! — думалось мне в ту минуту, когда искра от костра размером с кулак взмывала ввысь к звёздам. — Хорошо везде, где человек душой не кривит и перед золотом шапку не снимает. Ведь вольная жизнь — одна на всех!»
Когда ночь укрыла пустыню бархатным чёрным плащом, усыпанным алмазами южных созвездий, мы сидели у догорающих угольев. Вождь на прощание подарил нам карту старых караванных троп и двух верблюдов просто так, в знак искреннего уважения к нашему сумасбродному благородству.
Она лукаво посмотрела на меня, опираясь подбородком на кулак:
— Ну что, мой лихой сочинитель сказок? Не жалеешь ли о тех верблюдах
и золотом ларце? За бесценок ведь... свободу мне подарил!
Я обнял её за плечи, чувствуя приятную усталость после жаркого дня и весёлого пира, и ответил с улыбкой истинного странника, для которого дороже всего
на свете была не купля-продажа, а верное сердце рядом:
— Помилуй Бог, о чём жалеть? Разве можно измерить золотом то,
что принадлежит самой вечности?
Пришли сюда чужеземцами, а уходим героями.
Взобрались на верблюдов и неспешно тронулись в путь — туда, где на горизонте уже занималась заря, обещая новые дороги, верных друзей и бесконечные просторы, по которым мы оба уже успели изрядно соскучиться. И с тех пор в тех африканских племенах ещё долго ходила легенда о странном северном человеке, который отказался от царского выкупа за женщину, подарив её... свободе.

Два верблюда, пожалованные мудрым африканским вождём, шагали по барханам с таким видом, будто всю жизнь только и делали, что пересекали континенты
под конвоем двух безумных северян. Картографический свиток, упрямо уводивший нас дальше, обещал скорую встречу с границами затерянного оазиса,
который старые караванщики именовали не иначе как Городом Забытых Зеркал.
Моя подруга восседала в седле с грацией восточной царицы, легко сбросив дорожную пыль предыдущих привалов.
— Скажи мне, мой лишённый сокровищ философ, — нарушила она тишину пустыни, когда горизонт задрожал от испарений и из марева начали проступать призрачные контуры высоких стен, сверкающих на солнце странным, холодным блеском. — Неужели этот твой разрекламированный город действительно полон тайн, или нас снова ждёт ярмарка тщеславия?
— О, любимая моя, — отозвался я, поправляя поля шляпы. — Если верить карте, тамошний владыка смертельно устал от зеркал, которые лгут, и от придворных, говорящих лишь то, что приятно слуху. Там правят иллюзии, а значит, наша честная прямота придётся ко двору как нельзя кстати.
И действительно, стоило нам миновать массивные ворота из полированного белого камня, как мы оказались в мире, где каждый дом, арка, угол были усыпаны осколками зеркал и полированного металла. Здесь не было привычного шума восточных базаров — царила звенящая, фальшивая тишина.
Нас тут же перехватила стража в серебряных масках и препроводила во дворец местного эмира, чьи глаза напоминали потухшие угли, а душа истосковалась
по капле подлинности. Он восседал на троне из матового стекла, окружённый десятком отражений, умножавших его тоску в прогрессии.
— Чужеземцы! — устало вздохнул правитель, даже не поднимая головы.
— Очередные мудрецы из дальних стран, которые принесут мне хвалебные оды
и просьбы о щедрой горсти золота. Ваши дары мне наскучили ещё до того,
как вы их откроете.
Моя спутница легко шагнула вперёд — так непринуждённо, будто под её ногами был не хрупкий стеклянный пол, а паркет столичной гостиной — и звонко рассмеялась. Эту живую ноту дворец не слышал, пожалуй, с момента основания.
— О великий владыка пустых отражений! — произнесла она с безупречной насмешкой. — Мы пришли сюда вовсе не для того, чтобы ублажать твой слух фальшью. Принесли тебе нечто куда более редкое.
— И что же это? — эмир вскинул брови, оживлённо заглянув в её дерзкие глаза.
— Правду, завёрнутую в дорожную пыль, — ответил я, становясь рядом.
— И полный отказ от любых зеркал.
Эмир медленно поднялся со своего стеклянного трона. В его потухших глазах впервые за долгие годы мелькнул живой огонёк.
— Правду? Отказ от зеркал? — переспросил он тихо, и эхо его голоса многократно отразилось от сотен стеклянных стен. — Довольно смелые слова для тех,
кто стоит у моего трона с пустыми руками. Что ж, докажите!
Моя спутница ничуть не смутилась. С улыбкой истинной волшебницы она подошла к ближайшему зеркалу, в котором уныло отражался хмурый лик правителя,
и элегантно набросила на него свою соломенную шляпку, начисто скрыв отражение.
— Смотреть нужно не в осколки, о владыка, — беззаботно произнесла она,
— а в окна. За ними — живой мир, где солнце светит, верблюды упрямо жуют колючки, а люди спорят от избытка дикого, безудержного темперамента.
Эмир шагнул к окну, распахнул резные ставни и впустил в душный дворец обжигающее дыхание пустыни вместе с золотым светом уходящего дня.
Он замер, глядя на бескрайние барханы за стенами, и вдруг раскатисто рассмеялся — это был смех человека, который только что вспомнил, каково это — дышать полной грудью.
— Клянусь караванными путями предков, вы исцелили мой дворец от самой страшной болезни — от скуки! — воскликнул правитель, хлопая в ладоши.
— Стража! Убрать эту стеклянную шелуху с глаз долой! А нашим гостям... наполнить фляги лучшим вином и вручить новый дорожный свиток.
Пусть ваш путь лежит дальше, к тем берегам, где океанские волны разбиваются
о скалы!

Дорожные свитки эмира сослужили нам отличную службу: не прошло и двух недель, как горизонт перестал дрожать от знойного марева, а сухие жёлтые барханы неожиданно сменились крутыми обрывами, над которыми кричали чайки. В лицо пахнуло прохладным, солёным океанским ветром.
Мы вышли к знаменитой Пиратской бухте пряностей — месту, где закон был понятием столь же гибким, как парус при попутном шторме, а воздух насквозь пропитан ароматами корицы, тлеющего табака и африканского рома.
Едва мы спешились на скрипучих деревянных мостках портовой таверны «Осьминог», как нас окружила колоритная публика: матросы с золотыми серьгами, торговцы в полосатых тюрбанах и пара п