Мохер

Удивительный город Москва! Чего в нём только нет! И кого только в ней не встретишь!..

Пал Палыч как-то, будучи студентом, подобрал в подземном переходе под Ленинским проспектом пьяного полковника Петрова, своего преподавателя с военной кафедры института Стали и Сплавов. Тогда глухой зимней ночью Палыч возвращался с овощной базы Павелецкой-Товарной, где они с друзьями подрабатывали на разгрузке вагона с сахаром (шестьдесят тонн: за тонну по рублю - на четверых, по пятнадцать рублей на каждого за четыре часа разгрузки).

Палыч устал, но торопился со станции метро «Октябрьская» попасть на трамвай №14, который тогда ещё ходил с депо Апакова на улицу Орджоникидзе к общежитию «Дом Коммуны», а полковник полз на него в форменной шинели с погонами по плитке перехода навстречу, в противоположную сторону. Полковнику, надо полагать, предстояло ещё форсировать лестницу на подъём с тем, чтобы успеть на пересадку с кольцевой линии метро на радиальную до часу ночи. Выходило, как и случалось не однажды, что пили офицеры дармовые магарычи, полученные от студентов за зачёты, потому за руль Петров не сел, его за вредность никто из сослуживцев опять не подвёз, а свои деньги Петрову на такси тратить жалко…

Внутри перехода было пусто и достаточно чисто морозной постолимпиадной зимой, но немного темновато, и потому преподавателя Палыч признал не сразу. Узнал скорее на слух, по знакомому рыку очередного недовольства от вечно тесного, окружающего полковника пространства, сублимируемого им, вероятно, с привычными его сознанию внутренностями танка Т-55. Присмотревшись повнимательней, Палыч убедился, что пурпурное лицо под каракулевой папахой знакомо ему до тошноты. Петров вёл тактическую подготовку на кафедре, и нахождение его ещё в коридоре, перед дверью класса, определялось студентами по сгущавшемуся выхлопу перегара из офицерских лёгких, который мог бы снести с ног застигнутого врасплох неприятеля ещё до начала Курской битвы.

В глаза студентам Петров никогда не смотрел. Ему было достаточно устного доклада дежурного о готовности к занятиям такой-то группы. После доклада полковник сразу открывал свою чёрную папку с методичкой и начинал зачитывать дежурный текст лекций «танк на марше» или «танк в обороне», «в наступлении», «манёвр в бою». Читал монотонно, покашливая и упирая на шипящие звуки. Слушали его все в полусне, прикрыв глаза, с подкатывающей к горлу тошнотой после вчерашнего пива, и осторожно втягивали в себя воздух, чтобы не переборщить с бесплатным похмельем, которое осуществлялось Петровым аудитории воздушно-капельным путём.

Некоторые, сидя перпендикулярно столу, тут же задрёмывали и спасались этим. Самые стойкие успевали занести пару нечленораздельных слов в общую тетрадку, но на десятой минуте склонялись всё ниже лицом к написанному и роняли голову, норовя попасть колпачком шариковой ручки в собственный глаз. Редким из студентов удавалось застать и Петрова спящим стоя, потому что он в полной тишине отходил в объятия Морфея последним, всё ещё продолжая бормотать о действиях при применении противником оружия массового поражения и порядке действий экипажа в условиях радиационного, химического или биологического заражения.

На перерыв, обычно, никто класс не покидал. Уснувшие замирали в полной тишине в странных позах и подспудно ждали, когда какой-нибудь предмет у спящих со стуком упадёт на пол. И, не дай-то Бог, это будет папка полковника Петрова!.. Для этой цели выбранный по алфавиту дежурный, которому засыпать было запрещено, подкрадывался сзади преподавателя и спасал положение тем, что громко кашлял у него за плечом, вызывая огонь на себя. Потому из двадцати лекций за семестр двадцать дежурных студентов непременно получали от Петрова свой «неуд», который долго исправляли на дополнительных занятиях в зависимости от своих нетрудовых доходов.

Пал Палыч, например, как женатый человек, отпускался к сыну и жене в командировку для того, чтобы привезти из местного лакокрасочного завода автоэмаль для «жигулей» Петрова (RAL 5002, ультрааквамарин), и это стоило не только определённых затрат, но и плохо скрываемого удовольствия от того, что можно одним махом пропустить занятия на военной кафедре (по уважительной причине) и вдруг повидаться с семьёй. А то, что деньги на автоэмаль появлялись в кармане Палыча при его тогдашнем здоровье и настроении только после разгрузки вагонов, было уже несущественно… Не интересно ни Петрову, ни любимой жене…

Паша присел перед полковником на корточки.

- Ты?! – спросил лежащий Петров из-под папахи.

- Так точно! – ответил Паша, заметив в его глазах проблеск сознания, и торопясь, осыпал офицера вопросами: – Вас проводить? Вы домой? В Черёмушки? Или к Елене Андреевне, в Медведки?

- Да! – чётко ответил полковник и закрыл глаза, почувствовав себя в полной безопасности, будто перешёл линию фронта к своим из тяжелого окружения. Расслабился и сомлел.

Паша попробовал его приподнять и привести в чувство, но тело опытного танкиста без лома перемещению одному студенту не поддавалось, будто спущенная с ведущей звёздочки стальная гусеница «пятьдесятпятки».

 Оглянувшись по сторонам, Пал Палыч заметил метрах в двадцати, у самой лестницы в переходе, знакомую цыганку, которая ежедневно втюхивала тут дурочкам-лимитчицам поддельную тушь для ресниц (в упаковках «Луи Филипп»), собранную из использованного фирменного пластикового патрона и вставленного в него советского стержня из-под шариковой ручки, синего или чёрного, в зависимости от глупости покупательницы, согласной подарить ей трояк за такой «московский» дефицит. Видно, что-то задержало цыганку в переходе допоздна: то ли непроданный на морозе товар, то ли возможность заработать иным способом.

- Эй, ромашка, помоги офицера на ноги поставить, - махнул ей Пал Палыч. – Будет тебе с него лав`э!

Не старая женщина, как и всякая цыганка состоящая из бесчисленных юбок, платков, шалей и немытых волос, смело и немного развязно подошла ближе, осмотрела Петрова и, не заглядывая полковнику под папаху, сразу предложила Палычу червонец, если он пойдёт мимо по своим делам просто так, будто ничего не видел.
Палыч задумался.

С одной стороны, Петров хоть и полковник, но человек наш, русский, в такой шинели в переходе насмерть не замёрзнет. Раздеть «рома» его не осмелится, разве что карманы почистит… Ну, может, воспаление лёгких «полкан» заработает. Его на кафедре подменит майор Дзюба. Оно и лучше в классе «Шипром» подышать, чем перегаром… Петров подлечится, а если пить ему в госпитале будут давать поменьше, глядишь, и генералом станет, вместо Мамаева. А дутого генерала Мамаева, который на кафедре уже не в каждую дверь пролезает, проводят наконец на заслуженную пенсию. И хохла Дзюбу по службе продвинут. А вместо здоровущего Дзюбы, за которым не угонишься, поставят на полевые занятия старлея Щапова, тот парень свой, только что из Афгана хромой приполз, ему двойню кормить надо. Ну, и себя беречь, и личный состав.

С другой стороны, червонец бы Пал Палычу не помешал. Сыну уже год, жена просила мохера в Москве купить, шапочку сыночку, костюмчик связать, себе что-нибудь – может, кофточку, а Палычу – шарфик какой-нибудь. А то ходит до сих пор в бабушкином тулупе и в шарфе отцовском, в клеточку пятидесятых годов. Оно и надо-то мотка два-три. Палыч уже и приценился тут на Даниловском рынке к одному спекулянту мандаринами, которому как-то ящики разгружали, так тот из порта Батуми по пятнадцать рублей за моток обещал мохер отдать, по дружбе. Настоящий. Индийский. Розовый и голубой. Точно, как жена просила…

- Одиннадцать, - предложил Палыч цыганке за своё молчание, точно подсчитав свой общий сегодняшний доход и что у него оставалась ещё от стипендии, чтобы хватило на три мотка.

Женщина согласилась.

Время было позднее. Он взял из холодной цыганской руки завёрнутые в синюю пятёрку две зелёных бумажки по три рубля и побежал на трамвай…

***

В комнате общаги «писали» «пулю». Карты были в руках у его соседей по скромному проживанию. Позднему возвращению Палыча удивлены не были, попросили только потерпеть ложиться спать, потому что его придвинутая к столу кровать была занята тремя болельщиками, которые подсказывали «упавшему» на «мизер» игроку какие карты сбросить. Тот мог провалиться в две «дыры»: его могли поймать на третьей даме от семёрки с девяткой и на третьем тузе, пришедшим из прикупа к десятке с восьмёркой. Советчики предлагали обмануть соперника на сбросе, оставив или б`ольшую карту для «отжора» и предотвратить последующий «паровоз» из губительных взяток, или-таки снести туза, оставив даму, выбрав стандартный вариант.

Впрочем, и так, и эдак «упавший» проигрывал, проигрывал много, а играли уже (судя по расчерченным для преферанса и заполненным графам) вторую сороковку на «ростове» по десяти копеек за вист.

Палыч в совете участия не принимал. Он рассмотрел лист с рассыпанными в ячейках цифрами и присвистнул: проигрывавшему явно не хватило бы стипендии расплатиться с партнёрами. И пошёл спокойно отмываться от прилипшего к одежде сахара под раковиной в туалете, планируя перед сном хорошенько проветрить прокуренную комнату и лечь сегодня в носках. Поспав в носках, Палыч никогда занятия не пропускал и вовремя просыпался к очередной подработке, а завтра, в субботу, он намеревался прогулять военную кафедру, надеясь, что Петрова найдут только к обеду, и встать пораньше, чтобы двинуть на Даниловский рынок за мохером, а потом успеть к жене на поезд, отходящий в 10:15 с Павелецкого.

Однако, судьбе пришлось изменить намеченное в какие-то полчаса. Вернувшись в комнату, он застал игроков, решавших уже после подведения итогов игры, куда бы сейчас всем закатиться, потому как проигравший будет платить за всё. Остановились на ресторане аэропорта «Внуково», уже испытанной студентами ночной площадки для скромных кутежей. Тут, в полупустом зале, и водки с портвейном могли подать, и, помимо салата «Столичный», ещё и котлету по-киевски, а уж для абсолютных гурманов – горячего борща со сметаной хоть в половине третьего ночи.

Палычу жрать сильно хотелось. Уговаривать его долго не пришлось и до таксопарка №3, что под мостом на Вавилова, где ночная столовая была уже закрыта, от их «Дома Коммуны» было совсем недалеко. Так они вдесятером на двух такси и прибыли к аэропорту, когда часы подкатывали уже к трём ночи. В ресторане в ассортименте кроме «лапши по-домашнему» были котлеты из осетрины, портвейн «Молдавский» и водка «Столичная». Палыч, пожевав котлету и выпив совсем немного, уснул под галдёж товарищей в своём уголке. Ненадолго очнулся, отойдя в туалет, и там задремал на унитазе, а когда вернулся, никого уже за столом не обнаружил.

 Два официанта собирали из одной тарелочки мелочь, пересчитывали и пересыпали её в другую, а скомканные рубли и трояки расправляли и складывали на третью. Воскресению Палыча, одного из участников якобы сбежавшей компании, официанты были душевно рады.

Они жёстко усадили его на стул и объяснили, сколько денег им надо, чтобы отпустить его с миром на свободу, а иначе… И один из мужиков положил Палычу на плечо свою тяжёлую руку.

Таких денег у Палыча с собой не было. Но у него было обручальное кольцо на руке, которое официанты бесцеремонно приняли в залог до той поры, пока он не привезёт им нужное количество рублей. Палыч попробовал было потребовать расписку, но его выпихнули из ресторана на морозную улицу. Скрипя зубами, он двинулся к стоянке такси и внутренне рассуждал, кого из друзей он первым будет бить в «Доме Коммуны» по морде. Однако, сев в машину, вдруг успокоился, и трезво решил, что вышло какое-то недоразумение. Друзья могли его просто потерять. Рассудили, что он ушёл пораньше и правильно сделал, потому как по-хорошему не пил и не ел, а больше спал за столом. И в преферансе не участвовал, и выигрыш со всеми не делил. И вообще он утром собирался на рынок за мохером, а потом уезжать к жене утренним поездом, вот пораньше и слинял… Эти официанты его просто обманули, а он и повёлся, дурак!

Движимый нахлынувшим потоком откровенности от незаслуженно нанесенной обиды, Палыч выложил всё это вслух незнакомому таксисту. Средних лет мужичок в кепке и с аккуратно подстриженными усиками мягко притормозил и переспросил: «сколько-сколько ты должен?» Палыч назвал сумму. Тогда мудрый водила ему на пальцах пересчитал, сколько будут стоить три ходки во Внуково (домой, в аэропорт и обратно), плюс долг за ресторан и что на мохер Палычу уж точно не хватит. Поэтому… сунул ему денег, чтобы тот вернулся и выкупил своё обручальное кольцо, пока не поздно и пока в ресторане ночная смена на утреннюю не поменялась, а тогда этих обирал по аэропорту «ищи-свищи».

Таксист тут же развернулся, и сообщил, что он, потомственный извозчик, всегда печётся о пассажире и всегда ищет выход из трудной ситуации, потому что желание пассажира для таксиста главнее Конституции. Тем более тогда, когда пассажир тебе в сыновья годится, а у него самого сыновей пока нет, есть три дочери, а вот если бы был сын, и попал в такую ситуацию, то его обязательно бы кто-нибудь из таксистов выручил, не важно, где, - хоть у них дома, в маленьком Самтредиа, хоть в большой Москве. Потому что человек человеку – друг, товарищ и брат, а не клиент в ресторане.

И ведь прав был таксист! Палыч застал официантов уже переодетыми, прощавшимися со своим седым администратором на выходе из служебки. После сбивчивой речи Палыча, помявшись перед своим командиром, они оба по настойчивой просьбе начальника вывернули карманы, в кошельке одного из них было обнаружено обручальное кольцо с выгравированной надписью «Паша», которое и было возвращено Палычу с извинениями в обмен на половину суммы долга. Деньги администратор положил себе в карман и пожелал Палычу, по привычке, «приятного полёта», хищно взглянув на своих подчинённых. От греха подальше и Палыч со своей половинкой денег спешно вернулся в машину к своему спасителю…

Дядя Гия за время дороги многое успел рассказать о себе: о том, как трудно жить в Москве с русской женой, если у неё мать - татарка, а отец - хохол. И что родственников у жены от Мукачева до Стерлитамака неисчислимое множество, и всех их нужно встретить и проводить, и отвезти, куда попросят, а бывают они в Москве очень часто, и уважить нужно каждого. Что дочери у него красавицы, одна лучше другой, и в Самтредиа им бы давно подобрали лучших женихов, а тут в Москве столько понаехавших, что страшно даже, в какие руки могут девчонки попасть. Что старшая, Лия, дружит у него сейчас с корейцем, который ходит на каратэ и зажигает свет ногой, попадая точно в выключатель на стене. Средняя, Мия занимается в шахматном клубе с рыжим Йосей, который пишет стихи и ходит с вечно развязанными шнурками. А Илона, младшая, единственная из всех, занимается танцами в студии ансамбля Моисеева, вроде бы русского по фамилии, но детьми у них руководит некая Гюзель Махмудовна. Так эта Гузель сказала Илоне, что в ней есть что-то испанское в крови. А дядя Гия потом сам прочитал в словаре, что: так-таки да! - в Испании есть муниципалитет Гия-де-Исора, который входит в провинцию Санта-Крус-де-Тенерифе в составе автономного сообщества Канарские острова. А значит, все люди – братья, где бы они ни были. А особенно – в Москве!..

За разговорами выяснилось, что у Палыча годовалый сын, рязанских, полутатарских кровей, тот ещё богатырь; жена, наполовину полячка, на все руки мастерица, и шьёт, и вяжет, и на аккордеоне играет. И тогда Гия довёз его до общежития на Орджоникидзе, где они забрали из тумбочки последние деньги Палыча, а оттуда до самого Даниловского рынка, чтобы Палыч не опоздал купить мохер перед отъездом к своей любимой семье.

Распрощались они перед прилавком с мандаринами, из-под которого, собственно, Палычу завёрнутую в почтовую бумагу шерсть и вынули, а Гия зацепился языком с очередным уроженцем Сакартвело, найдя с ним общих знакомых. На прощанье Гия быстро пожал Палычу руку, в назидание покачал перед носом Палыча пальцем: «Не можешь пить – не пей! О сыне подумай!» И тут же перекинулся на воспоминания о Самтредиа и Уреках со своим земляком, утверждавшем, что фамилия его прапрадеда Гоги, знаменитого пловца из Кобулети, проплывшего шестьдесят километров от Поти до Батуми без остановок, то есть в два раза больше, чем Ла-Манш между Дувром и Кале, была не Курбули, а Мехаберидзе…

***

На Павелецком картонки рублевых билетов на дизель-поезд продавались в отдельных кассах с литерой «Б/М», то есть «без места», за полчаса до его отхода строго по одному студенческому в одни руки. Окошко кассы было заткнуто этими руками, как сито мясорубки червячками ползущего из решётки фарша. Каждой руке требовалось пропихнуть в неё студенческий с рублём и остаться в результате целой и невредимой. Потом вернуть руку назад с прихваченным студенческим и картонным обрезком билета с дыркой в середине, на котором был указан номер вагона. Тут же, немедля добежать до вагона и вскочить хотя бы в тамбур. Если поезд трогался с тобой вместе, значит операция в целом удалась.

Ехать какие-то шесть-семь часов стоя советскому человеку, молодому и закалённому овощными базами и сопроматом, было привычно. Иногда сердобольные тётки сдвигали свои сумки и бёдра вдоль деревянных сидений нижнего ряда чуть в сторону, предлагая Палычу примоститься вплотную с натруженными стоянием в очередях чреслами, от которых несло колбасой с копчёностями пуще, чем от самих баулов. Но такое случалось очень редко. Вторые полки были также набиты сумками и рюкзаками с пахучей московской снедью и лечь на них не представлялось возможным. Выше поднять такую тяжесть даже сильные женщины не могли. Поэтому оставался последний и лучший вариант нахождения в вагоне: пустая третья полка для вещей, узкая и близкая к потолку настолько, что нельзя было приподнять голову, чтобы не удариться лбом о стальной каркас вагона.

Думается, что и забраться-то на неё в суматохе посадки пассажиров в вагон было рискованно, если не обладать наследственным обезьяньим или паучьим даром, но Пал Палыч за три года студенчества овладел им в полной мере. Сначала на полку забрасывался рюкзак, потом пуховик с шапкой, следом нужно было сигануть самому, не снимая зимних ботинок, и уже там, в положении лёжа, сбросить с себя лишнее и поместить под голову, чтобы не растерять одежду и не задохнуться от духоты в этой щели в течение шести часов тряски на гладкой доске. И хоть свои же вещи тебе же и мешали, оставлять ботинки и рюкзаки внизу было глупо. Они пропадали на остановках бесшумно и незаметно, стоило лишь на минуту прикрыть глаза, а уследить за ними с высоты третьей полки не представлялось возможным.

Женщины внизу вели нескончаемые разговоры о том, где, что и как можно достать в Москве, если знать с кем связываться и сколько это стоит. Что деньги открывают двери в любой магазин с заднего хода, и если действовать аккуратно, то на сто рублей в Москве можно накупить всего, чего только захочешь съесть.

Паша слушал их громкие беседы уже задрёмывая и пожевывая большую плюшку с эмалированным глазурью боком, которую приобрёл в булочной неподалёку на завтрак, обед и, наверное, ужин, потому что приедет к жене уже к ночи, а теща не разрешит тестя будить так поздно, чтобы разогревать что-то на кухне. У них хрущевка, всё слышно. А тестю утром – в шахту чуть свет, а молодой зять перебьётся, пусть рулит к себе в кладовку, а там найдёт, чем заняться, кроме того, что внука её объедать. Утром, вон, макароны разогреет и доест… Поди, не барин ещё… Из Москвы-то что-нибудь привёз?

«А вот мохер!» - скажет Палыч…

И тут дамы-добытчицы заговорили о мохере.

- Из-за границы его везут. Это пух от ангорских коз. У нас таких козлиц не разводят, - сказала одна из посвящённых в шерстяную тему закупщиц. – У нас тут, в СССР, одни подделки. Ты возьми настоящий мохер и спичкой волосок подожги, он сразу палёной шерстью запахнет. А синтетика так тебе полыхнет вонюче, тут и гадать не надо, что подделка… Это как с янтарём. Вместо него всем застывшую эпоксидную смолу подсовывают в Калининграде. А ты к огню подставь – настоящий янтарь оплавится и загорится, ведь эта древняя смола с сосен. А эпоксидке – хоть ты что будет! Потому что – химия сплошная! Как твой кримплен! У нас один начальник торга на Новый год чуть не сгорел в таком костюме от бенгальского огня! Вот вам и новый материал…

- Так и тот не укупишь! – поддержала тётку-знатока дама постарше. – И как дальше жить? Не знаю…

- А я вот взяла моток мохера за двадцать пять, - призналась третья. – В подземном переходе на Ленинском, у цыганки. Цвет уж сильно понравился. Розовый такой, нежный…

Её начали уговаривать показать покупку, чтобы испытать шерсть на натуральность. Поартачившись недолго, тётка достала из сумки моток с шерстью и за отсутствием спичек у некурящих баб, обратилась к Палычу на третью полку:

- Молодой человек, огоньку не найдётся?

- Здесь курить нельзя, - ответил Палыч.

- Так мы не курить. Мы шерсть проверить…

- Спички хватит? Вагон не спалите? – постарался остаться суровым Палыч.

- Хватит…

Тогда он пошарил в пуховике рукой и сбросил женщинам вниз коробок с единственной спичкой, оставленной в нём на всякий случай. Ну, и свесился заодно, чтобы посмотреть, чем у них там эксперимент завершится.

Дама-знаток вытянула из поданного ей мотка розовую нитку с палец длиной и зажгла спичку в сантиметре от неё. Нитка начала тлеть, собираясь в чёрный обугленный кругляш, издавая незнакомый запах при тлении. Когда спичка погасла, тётка помяла оплавленный кончик в пальцах и испачкала руку будто в жирной туши.

- Вот! – сказала она. – Видишь, синтетика! Шерсть бы вся до пепла сгорела. Дунь на ладонь и - ничего не останется… А тут… Хочешь посмотреть?.. Обманула тебя цыганка!

- Ох, господи! – поднесла к глазам её руку несчастная покупательница. Понюхала, потрогала чёрное пятнышко у неё на руке и с надеждой спросила: - Так может, и ничего? Сейчас эту синтетику везде добавляют… Что в колготки, что в бельё… И никто ещё от неё не помер. Дольше носится будет. А?.. Зато красота-то какая!.. Я своей Люське и шарф, и шапку с варежками в школу свяжу, никто и знать не будет, что мохер ненатуральный. У них-то в школе одна только учительница по французскому в такой шапке ходит…

- Оно конечно! Красиво! – согласились остальные дамы. – Да и у той учительницы откуда натуральный мохер? Ты с её шапки нитку жгла, что ли? Какая всем разница? Зато потом девчонка маме спасибо скажет: вот, мол, и мы не хуже учителей одеваемся. Не лыком шиты!

 И тут Палыча прорвало, он свесился с полки ниже и заговорил так громко, с расстановкой, что самому стало страшно от собственных слов:

«Вот так вы и во всём обманываете друг друга! И знаете, что остаётесь обманутыми, и продолжаете врать и дальше обманывать! Лыком вы шиты, лыком!.. А почему на честно заработанные деньги в нашей стране нельзя купить то, что хочешь? На одни и те же деньги, что и у спекулянтов, и у продавцов, подлостью которых все пользуются и никто их не наказывает, не сажает? Ведь все воруют и обманывают! Все! А не потому ли, что мы сами этот мохер делать не умеем и не хотим, потому что проще «дефицит» создать, да?.. А кто его искусственно создаёт? Те же спекулянты! Сделали этот грёбаный мохер модным теперь, потом ещё какой-нибудь материал придумают помоднее да подороже… А знаете, что за эти пятнадцать рублей за сто граммов мохера нужно разгрузить пятнадцать тонн сахара в мешках по пятьдесят килограммов каждый, да ещё и со штабелёвкой их на складе высотой до двух метров?.. И это в свободное от учёбы время! А есть ещё и женатые студенты, а у некоторых и дети есть, между прочим… При этом стоимость вашего поддельного мохера десять копеек за моток там, откуда его возят, и все об этом знают, и обдирают вас, как липку… А вы кричите, что «не лыком шиты»? Да лыком, лыком!.. Слушать вас противно, баб базарных!»

...Нет, конечно, Пал Палыч всего этого вслух не сказал, пробурчал только зло:

- Все вы лыком шиты!

И тут же получил отлуп снизу:

- Да что ты, молодой в жизни-то видел? Лежи себе да лежи, пока самого не тронули! Самого-то мамка с папкой кормят, а он уж народ поучать собрался! Джинсы иностранные напялил и думает, что умный!.. Да что вы его, бабы, трогаете? Он, небось, от выполнения своего интернационального долга институтом с военной кафедрой откосил, а теперь по ресторанам московским шастает на родительские деньги и посмеивается. Сейчас многие так делают… А из Афганистана в цинковых гробах ребят привозят… вот у нас одной письмо пришло из части… да тише, вы! тише… А ты, умник, слезешь ещё со своей полки, и не смотри, что мы хоть и бабы, но таких мандюлей тебе навешаем, что мало не покажется!..

Паша прикрыл глаза и задремал. Он уже знал, что через час-полтора уставшие тётки внизу успокоятся, привалятся боками друг к другу и засопят, похрапывая, чутко держа сомкнутые пальцы на ручках своих могучих сумок. Тогда, может быть, ему удастся спуститься на руках сверху, никого не задев, и покурить в тамбуре. А потом также подняться, подтянувшись. И ещё немного подремать… Только спичек-то уже нет и вряд ли у кого в тамбуре тогда прикурить получится: весь вагон уже уснёт…

«Ничего, - думалось ему. – Главное – доехать… А там видно будет… Тёща наверняка мохеру обрадуется, может, и разрешит утром, как тесть на работу уйдёт, на кухне покурить, а не на улице… У них-то там мороз покруче будет, не то, что в Москве… «В вашей Москве, - тёща скажет, - оно и всё так, за что не возьмись: и тебе, пожалуйста, тепло, и мохер, и пуховик, и джинсы, и денег полно – не спи только лишнего, работай, своего не упускай. И люди в столице другие, и добрые, и предприимчивые, и понимающие… И все разные… Но их-то много, так много, что есть из кого твоей судьбе своего выбирать… Главное – не пропустить, не пройти мимо, поглядывать туда-сюда!.. А что сейчас денег ни копейки нет, и не важно совсем. На обратную дорогу жена из декретных трояк отстегнёт по большой любви – и хватит. А там в общаге до стипендии у ребят займёшь…»

Пал Палыч аккуратно повернулся на бок, чтобы ничего не спихнуть вниз из своих вещей, улыбнулся и поправил под головой рюкзак с мягкой шерстью.

«Мой-то мохер настоящий. Сыну-то ой-как тепло в нём будет!..»