Рождение

ДЖЕМАЛ ТОПУРИДЗЕ

РОЖДЕНИЕ

Из города удавалось добраться только под вечер. Еще с дороги я замечал дедушку. Он обычно сидел под деревом; завидев меня издалека, вставал и тяжело шагал мне навстречу.

— Приехал? — спрашивал он, словно сам не видел.

— Приехал, — отвечал я. Так и происходила наша встреча. Он не целовал, не обнимал меня, только произносил единственное это слово и шел рядом со мной, у калитки пропускал меня вперед, клал мне сзади руку на плечо, и лишь по этому прикосновению я чувствовал, что очень уж он меня любит.

Дедушка Георгий был невероятно большого роста, у него были огромные руки. Всегда гладко выбритый, с чисто вымытыми складками худого, крупно вылепленного, морщинистого лица, он и одевался столь же чисто. Если ему приходилось за чем-либо идти в деревню, он непременно надевал черные, сверкающие сапоги, подпоясывал свой любимый синий китель широким кожаным ремнем и не спеша выходил со двора.

— Интересно знать, кому это ты, старый, хочешь понравиться, а? — смеясь, будто бы в шутку, спрашивала бабушка. Однако очевидно было, что она и впрямь ревнует.

— Да кому уж мне нравиться, это я, чтобы враги лопнули от злости, — с достоинством отвечал дедушка. «Чтобы враги лопнули от злости», — говорил он, хотя на всем белом свете не было у него ни одного врага, кроме Гитлера.

Когда началась война, отец ушел на фронт. Увидав в руках дедушки письмо, мы все бросались к нему, но дедушка не распечатывал конверт прежде, чем усядется на стул посреди комнаты, тогда только он с присущей ему степенностью начинал читать письмо. Четыре года приходили в дом треугольные конверты и согревали всю семью.

Война заканчивалась, когда мы получили последнее письмо. «Целую всех вас», — так начал дедушка чтение и оглядел всех слушателей, словно это он нас приветствовал.

«Очень уж я по вам всем соскучился, родные мои». Я-то знаю, по ком он соскучился, — добавил дедушка и посмотрел на мою мать. Мать смущенно потупилась.

«Как вы там живете, я очень волнуюсь за вас, а сам я тут уже привык слушать, как пули жужжат». Дедушка постучал рукой по колену. «Победа уже близко, папа, скоро будем в Берлине, своими глазами увижу, как будет драпать от нас Гитлер со своей бандой. Обо мне не беспокойтесь, вот вернусь домой, отосплюсь маленько, недельку другую, а потом мы с моим парнишкой нашу развалюху во дворец превратим. Больше писать нет времени, папа, поцелуй всех, маму, Тамро, Романа. Побереги Тамро, она славная девушка, а я обязательно вернусь, я по всем вам так соскучился, что одно это меня домой приведет.
Ваш Тамаз».

Я вскочил, чтобы взять у дедушки письмо.

— Погоди, не спеши, тут еще есть, — сказал дедушка.

«Папа, чуть не забыл, я теперь командир взвода».

— Поглядите-ка на этого сукина сына, взводом командует! — с гордостью сказал дедушка, оглядев всех нас.

Война кончилась. Многие не вернулись в нашу деревню.

Два месяца прошло после окончания войны, когда однажды вечером к нам зашел Макбет, ровесник и друг отца, очень маленький и худой человек. Правой руки у него не было, пустой рукав аккуратно заправлен под ремень, в левой он держал палку, — хромал. Мы все выбежали ему навстречу.

— Ты, Макбет, что ли? — спросил дедушка.

— Кто ж еще, дядя Георгий.

Дедушка обнял Макбета так, что едва не задушил его.

— Вернулся? — спросила бабушка и тоже обняла Макбета.

— Разве не видишь, тетя Тэкле?

— Тебя, дядя Макбет, и раньше-то не очень видно было, а теперь и вовсе…

Мать дала мне подзатыльник вместе с проклятием. Мы вошли в дом.

— Есть у меня для вас приятная новость, — начал Макбет, — хотя, наверно, вы уже знаете.

— Что случилось? — спросила мать.

— Что такое? — повторил дедушка.

— Я Тамаза видел.

— Где?

— Под Берлином.

— Чего ж ты до сих пор молчал?

— Издали ведь не стал бы кричать, дядя Георгий.

— Ну, и что он, как?

— Мы с ним всего минуту виделись, расцеловались прямо посреди огня, вот и все, он взводом командовал.

— Жив, значит? — спросила бабушка.

— То есть не просто «жив», — лев, настоящий лев!

Мы все помолчали.

— Тамро, — снова нарушил молчание дедушка. — Принеси-ка, девочка, вина.

Много выпили в ту ночь дедушка Георгий с Макбетом, потом дедушка Георгий взвалил Макбета на спину и отнес его домой.

Время шло, а отец все не показывался. Приближалась годовщина окончания войны, когда вместо отца пришел Михо-почтальон и уставился в землю.

— Что такое, Михо? — спросила бабушка.

Михо молчал, не поднимая глаз. В протянутой руке он неловко сжимал какую-то бумажку.

— Все в порядке, Михо? — Вопрос походил скорее на мольбу.

Михо сунул ей в руку бумажку и ушел.

Дедушка поспешно развернул бумагу. Потом этот огромный человек вдруг сгорбился, поник, уменьшился.

Я взял из его руки бумагу. «Пропал без вести», — было написано там.

Я, мать и бабушка оплакали отца. Не плакал только дедушка. Спустя несколько дней опять пришел однорукий Макбет. Дедушка с Макбетом тихо сидели в комнате.

— Нет, ты мне скажи, разве может потеряться командир взвода? — спросил, наконец дедушка.

— Что я могу сказать, дядя Георгий.

— Он же не овца, чтобы потеряться.

— Что я могу сказать, дядя Георгий, родной.

— Я еще верю, что он вернется, — помолчав немного, словно наперекор кому-то, сказал дедушка.

— Дай-то бог, дядя Георгий.

Годы шли. Дедушка выбрал то самое персиковое дерево в конце нашего виноградника, у которого обычно встречал меня, когда я приезжал из города: с этого места лучше всего была видна сельская дорога. Он собственноручно сколотил скамеечку и поставил ее под деревом. Отработав целый день, он садился на скамеечку под персиковым деревом и смотрел на дорогу до тех пор, пока ее можно было различить в темноте. За целый день он мог сказать лишь два-три слова, и то лишь моей матери. Я вырос, и его бесконечное ожидание действовало мне на нервы.

Однажды вечером я подошел к нему и хотел сердито крикнуть, что его Тамаз уже никогда не вернется. Он взглянул на меня снизу вверх, должно быть, догадался, что вертелось у меня на языке, и тогда впервые в жизни я увидел маленькую слезинку на его ресницах.

Старик сидел под деревом, которое сам когда-то посадил, и ждал сына, которого никто, кроме него, уже не ждал.

Отец не вернулся. Много лет прошло. В тот год я поехал в деревню ранней весной. Повез с собой своего маленького сына. Еще до полудня дедушка Георгий поднялся и направился к двери.

— Ты куда, Георгий? — спросила бабушка.

— Схожу в виноградник, погляжу, как там, — сказал дедушка, взял прислоненную к дверному косяку мотыгу и вышел.

— И так каждый день. И не подумаешь, что постарел, — сказала мне бабушка. — А потом сядет под персиковым деревом и снова на дорогу глядит.

Мальчик ласкался к бабушке. Темнело. Бабушка окликнула дедушку Георгия. Ответа мы не услышали.

— Георгий, слышишь, иди домой, хватит! — опять позвала бабушка.

В ответ мы по-прежнему ничего не слышали.

Мы вошли в виноградник, прошли к персиковому дереву. Старик лежал на земле; падая, он сломал дерево, и корни были наполовину вырваны из земли.

Его уложили в горнице, и вскоре вся деревня знала, что Георгий умирает.

На другое утро дом был полон соседей.

— Это я, Георгий, Тебро, взгляни на меня, родненький, я тетки твоей дочка, бедненький ты мой, — не отставала от умирающего Тебро.

Дедушка глубоко дышал.

— А сколько ему лет? — спросил меня кто-то шепотом.

— Сто пять, — ответил я.

— Э, сынок, всем бы нам столько прожить…

Темнело, когда дверь открылась и вошла какая-то женщина. Она направилась прямо к дедушке, дотронулась рукой до его лба, потом подошла и села рядом со мной.

— Ох, смерть проклятая, Георгий, бедный ты мой, на кого ты нас покинул! — громко завопила она.

— Послушайте, он еще жив, он, может, все слышит, — жалко, — едва осмелился сказать я.

— Что он уже может слышать, сынок, что! Несчастная ты моя, как же ты теперь без него-то будешь! — принялась она оплакивать бабушку, словно бабушка собиралась прожить еще лет сто на этом свете.

— Георгий, неужто так скоро-то, а! — спросила она снова.

Не знаю, почудилось мне, или на лице стопятилетнего умирающего и впрямь промелькнуло подобие улыбки. Я всю ночь не мог уснуть, под утро написал письмо и поспешил к постели дедушки Георгия.

— Дедушка, я Роман, сын твоего Тамаза, — громко сказал я.

Дедушка с трудом приоткрыл глаза.

— Дедушка, твой Тамаз, мой отец, возвращается, вот, я получил письмо… — сказал я и испугался собственных слов.

Дедушка взглянул на бумагу, которая была у меня в руке.

— Возвращается, — уже смелее сказал я. — Прочитать?

Старик закрыл и вновь открыл глаза.

«Папа, — начал я читать свое письмо, и все, кто был в горнице, притихли. — Не знаю, встретит ли меня кто-нибудь из вас, но все-таки пишу, я вас заставил долго ждать, родной мой, но иначе я не мог, в письме рассказать не могу, а когда ты получишь письмо, через неделю и я сам приеду. Целую тебя крепко. Твой Тамаз».

Дедушка приподнялся, потянулся за письмом, я передал ему бумагу, он взглянул, тихо опустился на подушку, закрыл улыбающиеся глаза и скончался.

— Убил ты его, парень? — спросил меня кто-то.

— Убил его этот мерзавец, — повторило несколько человек. Только бабушка ничего не сказала.

Мы похоронили дедушку Георгия. Лицо покойника улыбалось. Редко доводилось мне видеть на лице умирающего такую беспомощную, спокойную и светлую улыбку…

_____________________________________
Перевод с грузинского Александра Златкина