Утром была война Глава 2

Глава 2. 23 июня 1941 года

Утро следующего дня выдалось удивительно тихим.

Над Невой стоял всё тот же долгий ленинградский день, почти не переходящий в ночь. Светлое небо висело над городом, трамваи звенели по рельсам, дворники поливали мостовые, а из открытых окон доносились запахи кофе, табака и жареного хлеба. Если бы не тревожные голоса у репродукторов и редкие военные грузовики на улицах, можно было бы подумать, что ничего страшного не произошло.

Но война уже чувствовалась повсюду.

Рая проснулась рано от голосов на кухне. Мать и Кира тихо спорили возле стола.

— Нужно ещё муки взять, пока есть, — говорила Кира, завязывая косынку. — Вчера к вечеру уже половину полок вынесли.

— И крупы, — устало ответила мать. — Сахар тоже. И спички.

Отец дома так и не появился. Ночью только один раз коротко звонил телефон. Мать долго слушала, почти не говоря, а потом тихо произнесла:

— Да… Поняла…

После этого она уже не ложилась.

Рая лежала в комнате и слушала их голоса, доносившиеся через приоткрытую дверь. Странное чувство поселилось внутри. Вчерашний ужас немного притупился. Теперь всё происходящее казалось не совсем настоящим, будто огромный город ещё не успел поверить в войну до конца.

А по радио с самого утра говорили уверенно и спокойно. Сообщали, что Красная армия наносит ответные удары, что враг будет разбит, что немецкие войска несут большие потери.

Люди слушали это и заметно оживали.

Все были уверены: война долго не продлится.

— Да наши их за месяц раздавят, — уверенно сказал сосед дядя Гриша во дворе, поправляя подтяжки. — Немец уже не тот. Получит по зубам и побежит.

— До осени всё закончится, — поддержал кто-то у подъезда.

— До осени? Да через пару недель наши в Берлине будут!

Люди смеялись.

Шутили.

Даже про Гитлера говорили почти весело — с презрением, словно о каком-то мелком хулигане, который решил полезть не туда.

— Усы у него смешные, а мозгов нет, — громко заявила полная продавщица у булочной, и вокруг сразу засмеялись.

Это был особенный смех — немного нервный, но всё ещё мирный. Люди словно старались удержать привычную жизнь шутками и громкими разговорами.

После завтрака мать отправила Раю вместе с Кирой за продуктами.

На улицах было непривычно людно. Очереди тянулись почти к каждому магазину. Женщины стояли с авоськами и узелками, мужчины курили прямо на тротуарах, обсуждая последние новости.

Но паники пока не было.

Скорее возбуждение.

Тревожное оживление большого города.

У гастронома очередь уже изгибалась вдоль дома.

— Ничего, быстро двигается, — сказала Кира. — Вчера хуже было.

Пока стояли, люди всё время разговаривали.

Кто-то рассказывал, что ночью видел эшелоны с техникой.

Кто-то уверял, что немцев уже отбросили от границы.

Пожилой мужчина в старой гимнастёрке громко объяснял сразу всем:

— Главное — не суетиться. Мы и не такое переживали. У нас армия сильнейшая.

Ему охотно верили.

Рая смотрела по сторонам.

Мимо проходили молодые парни с вещмешками и скрученными шинелями через плечо. Некоторые шли уже в форме, другие — ещё в гражданском, но почти все улыбались.

Возле угла дома компания совсем молодых ребят остановилась покурить перед уходом.

— Ну что, братцы, погнали фрицев гонять! — весело сказал рыжий парень в кепке.

— Ты главное Берлин без нас не бери! — крикнул ему кто-то из окна.

Все засмеялись.

Один из ребят заметил, что Рая смотрит на них, подмигнул ей и важно поправил ремень.

Они уходили на фронт почти как на праздник.

С песнями.

С шутками.

С уверенностью, что вернутся очень скоро.

И от этой уверенности становилось легче не только им, но и всем вокруг.

Даже Кира, обычно серьёзная и сдержанная, улыбнулась.

— Видишь? — тихо сказала она Рае. — Наши быстро справятся.

Рая кивнула.

Ей очень хотелось в это верить.

Очередь медленно двигалась вперёд. Солнце уже поднялось высоко, асфальт начал нагреваться, и воздух наполнился запахом пыли, хлеба и речной сырости.

Из открытого окна на втором этаже доносилась музыка — кто-то включил патефон. И на мгновение всё снова стало почти обычным.

Только лица у людей изменились.

Теперь взрослые чаще смотрели в небо.

Чаще замолкали на полуслове.

И слишком внимательно слушали каждое новое сообщение по радио.

Когда они вернулись домой с тяжёлыми сумками, мать первым делом пересчитала продукты и аккуратно убрала их в буфет.

— Хорошо, что успели, — тихо сказала она.

Потом вдруг посмотрела на календарь.

До дня рождения Раи оставался один день.

Рая тоже посмотрела на красную цифру «24» и неожиданно почувствовала страннюю неловкость. Говорить сейчас о празднике казалось почти стыдно.

Но мать словно угадала её мысли.

— Торт, конечно, не получится, — сказала она устало. — Но чай попьём. И варенье есть немного.

Кира сразу подхватила:

— А я тебе всё-таки подарок приготовила.

— Какой?

— Не скажу.

Шурка тут же возмутился:

— А мне покажи!

— Вот ещё.

Валька тихо засмеялась, и впервые за эти два дня в квартире снова прозвучал обычный домашний смех.

Ненадолго.

Потому что в следующую секунду над городом вдруг протяжно загудела сирена.

Все мгновенно замолчали.

Мать медленно подняла голову.

Кира побледнела.

А Рая почувствовала, как внутри снова возвращается вчерашний холод.

Война напоминала о себе всё настойчивее.

Сирена выла над городом долго, протяжно и неприятно, проникая, казалось, в самые стены дома. Звук накатывал волнами, отражался от набережных, уходил куда-то вдоль Невы и возвращался обратно.

В квартире сразу стало тихо.

Шурка испуганно вскочил со стула.

— Бомбят? — быстро спросил он.

Мать побледнела и машинально прижала к себе Вальку. Кира замерла у окна, напряжённо всматриваясь в светлое небо над городом.

Но через несколько минут сирена смолкла так же внезапно, как и началась.

Потом из репродуктора раздался спокойный голос:

— Граждане, проводится проверка системы противовоздушной обороны города. Просьба соблюдать спокойствие.

Все одновременно выдохнули.

— Господи… — тихо сказала мать и опустилась на стул.

Шурка тут же попытался сделать вид, будто вовсе не испугался.

— А я и не боялся, — буркнул он, снова поднимая свой деревянный самолётик. — Пусть только попробуют сюда прилететь.

Кира нервно усмехнулась:

— Ты сперва уроки нормально писать научись, защитник.

Напряжение, державшее всех последние сутки, немного отпустило. Люди постепенно привыкали к самому слову «война», хотя ещё не понимали, насколько страшным оно окажется.

За окнами снова шумела обычная городская жизнь.

По набережной шли люди, работали магазины, звенели трамваи. У булочной через дорогу кто-то даже играл на гармошке, и несколько мальчишек крутились рядом, хлопая в ладоши.

Ленинград пока ещё жил почти мирно.

Только теперь возле многих домов появились плакаты с указателями бомбоубежищ, а по вечерам дворники и управдомы ходили по квартирам, проверяя затемнение окон.

К вечеру в квартире снова запахло обычной жизнью — картошкой, жареным луком и крепким чаем. Мать хлопотала у плиты, Кира штопала что-то при свете настольной лампы, Валька рисовала карандашом на старой газете, а Шурка пытался мастерить из проволоки «настоящий военный самолёт».

Рая сидела у окна.

Долгий ленинградский день медленно переходил в такую же светлую ночь. Нева казалась неподвижной, и только редкие катера оставляли за собой длинные тёмные полосы на воде.

Она сама не заметила, как начала прислушиваться к шагам в подъезде.

Отец пришёл поздно.

На этот раз дверь открылась тихо.

Он вошёл медленно, устало снял фуражку и несколько секунд просто стоял в прихожей, будто собираясь с мыслями. Рая сразу заметила, как сильно он изменился за эти два дня.

Нет, внешне всё было по-прежнему: та же гимнастёрка, тот же прямой взгляд, та же привычка держаться спокойно. Но теперь в нём появилась какая-то тяжёлая сосредоточенность.

Словно он видел то, чего остальные пока ещё не понимали.

— Папа пришёл! — первой закричала Валька и побежала к нему.

Он поднял её на руки, но улыбнулся как-то рассеянно.

Мать внимательно посмотрела на мужа.

— Ты ел сегодня?

— Не помню, — коротко ответил он.

Это прозвучало настолько непривычно, что даже Кира оторвалась от шитья.

Отец прошёл на кухню, сел за стол и устало провёл ладонью по лицу. Несколько секунд он молчал, слушая, как потрескивает радио.

— В городе уже формируют добровольческие отряды, — наконец сказал он. — На заводах почти круглосуточная работа начинается.

— Думаешь, всё серьёзно? — осторожно спросила мать.

Он поднял на неё глаза.

И впервые за всё это время не стал говорить привычных успокаивающих слов.

— Немцы идут очень быстро.

В кухне сразу стало тихо.

Даже Шурка перестал возиться со своим самолётиком.

— Но по радио говорят, что их останавливают, — неуверенно сказала Кира.

Отец медленно кивнул.

— Останавливают. Но это будет не так быстро, как многие думают.

Мать отвернулась к плите, делая вид, что поправляет кастрюлю. Рая заметила, как дрогнули её плечи.

За окном всё ещё было светло. Белые ночи не желали уступать место темноте, и от этого слова отца звучали ещё страшнее.

Они не вязались с этим спокойным небом, с запахом нагретого камня и липы, с далёким звоном трамваев.

— А в школе что будет? — вдруг спросила Рая, сама удивившись своему вопросу.

Отец посмотрел на неё чуть мягче.

— Пока будет школа. Пока будет обычная жизнь — нужно жить как обычно.

Но сказал он это так, будто сам уже не очень верил в возможность этой обычной жизни.

Потом он вдруг заметил на столе календарь.

Красная цифра «24 июня».

Завтра.

День рождения.

Он долго смотрел на неё, а потом перевёл взгляд на Раю.

— Тринадцать лет уже, — тихо сказал он. — Совсем взрослая стала.

И в этот момент Рая неожиданно поняла: отец говорит не просто о возрасте.

Словно за эти два дня взрослее стали они все.