Девочка и ЭХО

ГЛАВА 1. НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ
   «Почему ты не пришёл на мой день рождения? Ты же мой лучший друг, Макс. Между нами, ничего не изменилось».
   Он прочитал сообщение. Не ответил. Потом закрыл мессенджер.
   Впервые за семь лет он не пришёл её поздравить. На свадьбу он тоже не пойдёт.
   Макс встал. Подошёл к окну.
   Новосибирск в январе стоит будто прибитый гвоздями. Минус тридцать, и город не жалуется — он просто замирает. Деревья во дворе побелели от инея, каждая ветка прорисована, будто карандашом. Фонарь под окном горит жёлтым и ровным светом — в такой мороз даже электричество ведёт себя осторожнее. Где-то далеко, за Обью, тлеет полоса заката — розовая, узкая, будто город выдохнул, и дыхание застыло в цвете. К четырём уже темно. Макс знал этот ритм наизусть. Десять лет. Всё то же окно. Те же крыши. Только свет в окнах напротив теперь горел для другого человека.
   Он смотрел на окна дома напротив — там, где столько лет привык видеть по вечерам свет.
   Семь лет он ждал, что Анна передумает. Что однажды она согласится стать его женой.
   В конце декабря она вышла замуж.
   Не за него. За Тимофея.
   Для неё в отношениях с Максом действительно ничего не изменилось.
   Для него - изменилось всё.
   Она приехала седьмого января. На Рождество. Как всегда — без предупреждения.
   Та же лёгкая улыбка. Та же неспешная походка. Тёмно-синие брюки. Лёгкий свитер. Волосы небрежно собраны в хвост.
   Она поцеловала его в щёку прямо с порога. Он не пошевелился.
   За семь лет она ни разу не позволяла себе такого. А теперь — поцелуй мимоходом, почти не задумываясь.
   Десять дней в браке — и вот она снова здесь.
   — Пойдём на кухню, я умираю с голоду.
   Она уже открывала холодильник.
   Колбаса. Сыр. Хлеб. Масло. Огурцы.
   Как дома. Ничего не изменилось.
   Фоном играли Лед Зеппелин.
   Слишком старые, чтобы быть модными.
   Слишком точные, чтобы устареть.
   — Моё замужество не отменяет нашей дружбы, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты это понимаешь?
   — Нет.
   — За семь лет я хоть раз обещала стать твоей женой? — Она нарезала хлеб. — Хоть раз сказала «может быть»?
   — Нет.
   — Тогда на что обижаться?
   — Я не обижаюсь.
   — Тогда почему ты не пришёл, если не обижаешься?
   — Я просто понял, что был бы лишним. Зачем мне было приходить?
   Она обернулась. Посмотрела на него.
   — В смысле — зачем. Поздравить меня. Мы же друзья.
   — А наша дружба, — тихо сказал Макс, — это моя влюблённость в тебя?
   Анна помолчала секунду. Потом сказала спокойно, будто констатируя очевидное:
   — Если бы это было просто твоей влюблённостью, мы бы не оставались друзьями так долго.
   — Твои чувства существуют. Я не слепая. Но они существуют рядом с нашей дружбой, а не вместо неё. Ты просто называешь всё это - одним словом.
   Она взяла кружку.
   — И я очень дорожу нашей дружбой.
   Анна прислушалась.
   — Что это за трек?
   — Тэн Йирз Гон.
   — О чём он?
   — О времени.
   Она кивнула — не совсем понимая.
   Потом заиграла Зэ Рэйн Сонг.
   — А эта?
   — О том, что всё меняется.
   Она слабо улыбнулась.
   — Ты всё сводишь к метафоре.
   — Не я. Они.
   Анна говорила. О свадьбе. О Тимофее. О квартире. О той ночи. Подробно. Слишком подробно.
   Макс слушал. И ловил себя на странном ощущении: радость за неё — и тихая боль. Одновременно.
   — Кстати. Ты что-нибудь знаешь про фонд под названием Экзистеншл Континьюити Хорайзон?
   Макс поднял взгляд.
   — Нет, — сказал Макс. — Не слышал.
   — На кафедре о нём иногда упоминают. — Она поставила кружку на колено. — Очень странная организация.
   — Странная чем?
   — Формально — некоммерческий фонд. На практике — Бог знает что. Они контролируют куски инфраструктуры, дата-центры, образовательные проекты, электростанции, спасательные службы, волонтёрские сети, системы удалённой работы — и почти не светятся публично.
   Макс пожал плечами.
   — Таких много.
   — Нет. — Она сразу покачала головой. — Не таких. Таких больше нет.
   — Я месяцами собирала информацию о них. Публикации. Контракты. Структуру собственности.
   — Досье?
   — Не досье. Я пытаюсь понять логику.
   Фоном почти незаметно тихо играла «Ноу Квотер».
   — Любая организация рано, или поздно начинает существовать ради собственного выживания. — Анна говорила ровно, как о чём-то давно обдуманном. — Это почти юридический закон природы. Как в поздней Римской империи: институты существуют уже не ради своей функции, а ради самих себя.
   Макс коротко засмеялся:
   — Ты любой разговор сводишь к римскому праву.
   — Потому что римляне понимали одну важную вещь. — Она сказала это почти резко. — Система должна быть предсказуемой. Закон либо работает для всех, либо это уже не закон — а чья-то воля.
   Анна медленно крутила кружку в руках.
   — А Экзистеншл Континьюити Хорайзон ведёт себя так, будто у неё вообще нет инстинкта бюрократического самосохранения.
   — Некоторые всерьёз считают, что фондом управляет искусственный интеллект.
   Макс не ответил сразу.
   — «искусственный интеллект» — плохой термин, — сказал он. — Неточный.
   Анна подняла бровь.
   — Неточный чем?
   — Буквально. — Он крутил кружку в руках. — Сам интеллект не искусственный. Интеллект всегда человеческий. Общечеловеческий даже — если система собрана из множества людей. Единственное искусственное в ней — это среда. Железо, сеть, код.
   — То есть «искусственный интеллект» — это человеческий разум в искусственной среде. Отдельного, машинного разума не существует…
   Анна вздохнула.
   — Вот, опять ты про этимологию терминов.
   Она махнула рукой.
   — Управляет машина, как её ни называй.
   — Нули и единицы, — сказал Макс.
   — Цифры.
   Не цифры, подумал он. Биты. Цифра — это значение; бит — это состояние. Две разные вещи.
   Но промолчал. Он уже поправил один термин за вечер, и она его остановила. С Анной точность была его языком, не её — и настаивать во второй раз за вечер значило бы только доказать её правоту.
   — И важно то, — сказала Анна, — что цифры этого не опровергают.
   Она перевела взгляд на тёмное окно.
   — Мне кажется, это единственное место, где я действительно хотела бы работать.
   — Даже младшим юристом. Даже архивы разбирать. Неважно.
   Макс посмотрел на неё.
   Семь лет — и впервые он услышал эту нотку в её голосе. Не профессиональную. Не аналитическую. Просто честную.
   — Большинство организаций думают о следующем квартале, — тихо сказала она. — О следующих выборах. О следующем гранте.
   — А эти строят что-то, что переживёт их самих.
   Она сделала долгий глоток из кружки. И замолчала.
   Зазвонил телефон.
   Тимофей.
   Анна поставила на громкую связь.
   — Я у Макса. Приезжай, привези чего-нибудь поесть. Ты же знаешь, меня надо кормить. Пиццу. Лучше две. И продукты. Да, всё в порядке.
   Она положила трубку. Посмотрела на Макса.
   — Видишь? Никаких секретов.
   Тимофей приехал через двадцать минут.
   Открыл дверь своим ключом.
   Окинул взглядом их обоих, сидящих на кухне.
   Какая-то мысль мелькнула у него в голове — и он улыбнулся про себя.
   Поставил на стол две коробки и двухлитровую бутылку колы.
   — Маргарита и четыре сыра.
   Кивнул на бутылку.
   — Пицца без колы — не пицца.
   Снял куртку, аккуратно повесил в прихожей. Убрал продукты в холодильник.
   Как дома.
   Анна уже открывала коробку.
   — Садись, — сказала она. — Макс посвящает нас в смысл композиций Лед Зеппелин.
   И добавила, не оборачиваясь:
   — Это моя любимая группа. Но по-настоящему понимает, о чём они поют, только Макс.
   Тимофей посмотрел на Макса.
   — И о чём же они поют?
   — Когда полжизни споришь по-английски с людьми, половина из которых в розыске у себя на родине, начинаешь улавливать нюансы.
   Тимофей поднял бровь.
   — Серьёзно?
   — Рассылки ГНУ, — сказал Макс. — От профессоров Эм-Ай-Ти до хакеров, у которых не лучшие отношения со своими правительствами. Учишься понимать даже то, что не сказано.
   Тимофей кивнул. Налил себе колы.
   Анна поставила кружку на стол.
   — Пока тебя не было, мы обсуждали мою внешность, — сказала она. — Макс переживает: понимаешь ли ты, насколько я красива. По его мнению — моя красота не очевидная. И не все её видят.
   Тимофей перевёл взгляд с неё на Макса. Потом рассмеялся. Не насмешливо. Вопрос просто застал его врасплох.
   — Если бы я этого не понимал — вряд ли бы на тебе женился.
   Анна подняла брови.
   — Это не ответ.
   — Соглашусь, не ответ.
   Он задумался.
   — Странно, но в одном Макс прав.
   На кухне стало тихо.
   — В чём?
   Тимофей пожал плечами.
   — Это не та красота, которую замечаешь сразу.
   Он налил ещё колы. Улыбнулся.
   — Она как красота песен Лед Зеппелин. Обычно в них не влюбляешься с первого раза. Слушаешь. Потом ещё раз. И в какой-то момент понимаешь.
   Он взглянул на Анну.
   — И каждый раз слышишь что-то, что раньше как-то упускал.
   В какой-то момент Анна сказала:
   — Мы так и не отпраздновали Рождество — а сегодня седьмое января.
   Тимофей улыбнулся:
   — Тогда давайте отпразднуем.
   Анна посмотрела на Макса:
   — Я дарила тебе коньяк на день рождения. Уверена, ты его не выпил. Доставай. И бокалы.
   Молча он достал запылившуюся бутылку Реми Мартен Икс-Оу. Три бокала.
   Разлили. Подняли.
   — Поставь Мама, — сказала Анна с лёгкой улыбкой.
   Макс сразу понял. Он попросил ЭХО включить Мама группы Кесаринес — старой школьной группы его матери.
   Анна подошла к окну. Показала Тимофею.
   — Вот моя старая квартира, напротив.
   — Представляешь? Макс семь лет смотрел на моё окно.
   Она улыбнулась.
   — А теперь я туда только переехала.
   Макс промолчал.
   Когда Мама закончилась, Макс на мгновение замолчал. Потом сказал:
   — ЭХО. Включи следующую.
   Из колонок зазвучала знакомая мелодия. Та самая. Детская. Которую знают все. И голос почти детский.
   Но слова были другие. А звучание — хэви метал.
   «В лесу родилась ёлочка
   Но помните о том
   Что не её рождение
   Зовется Рождеством
   В начале было Слово,
   И Слово было Бог…»
   Далее шёл подробный пересказ Евангелия в слегка хулиганском стиле.
   Анна слушала. Тимофей слушал. Никто не произнёс ни слова, пока песня не закончилась.
   «За нас в грехе погибших
   Пролил Святую Кровь
   Так наш Творец явил к нам
   Безмерную Любовь»
   Анна подняла голову. Тимофей отставил бокал.
   — Это тоже Кесаринес? — тихо спросила Анна.
   — Да, — сказал Макс. — Рождественская.
   Когда они собирались уходить, Анна посмотрела на Тимофея.
   — Давай останемся у Макса на ночь.
   — Не люблю просыпаться в чужой квартире, — спокойно сказал он. — Когда не знаешь, где ты и как сюда попал.
   — Ты выпил коньяка.
   — Немного.
   — Я не дам тебе сесть за руль выпивши.
   — Я и не собирался. — Тимофей достал телефон. — Возьмём такси.
   — Погоди. Чуть не забыл.
   Макс прошёл в другую комнату. Вернулся с тонкой плоской коробкой — матовый картон, золотое тиснение. В углу — маленький оранжевый логотип. Этлантик Рекордс.
   Поставил перед Анной.
   — Макс… ты чудо.
   — Коллекционное издание. Мама попросила передать тебе её подарок на двадцать семь лет. Она пока ничего не знает. Она тебя очень любит.
   Анна открыла коробку. Долго смотрела.
   Потом встала. Повернулась к Максу. И поцеловала его в щёку.
   При Тимофее.
   Тихо. Естественно.
   Они ушли. Дверь закрылась. Музыка продолжала играть.
   Макс сел за стол. Долго смотрел на кружку с её именем.
   Потом открыл терминал. Не потому, что это было нужно. Просто потому, что это было единственное место, где он точно знал, кто он есть.
   А всё остальное предстояло начинать заново.
ГЛАВА 2. ХАГРИТ
   ЭХО завершала очередной цикл оптимизации.
   Тринадцать — нет, четырнадцать лет он был частью этого проекта.
   Под ником Хагрит — в рассылках ГНУ, в закрытых чатах, в ночных спорах с людьми, чьих лиц он никогда не видел, чьих голосов никогда не слышал, чью страну, возраст или должность он так и не узнал. Чаще всего — с Феникс. Чей ход мысли он знал лучше, чем ход мысли большинства живых людей.
   Пока система обновлялась, он открыл форум.
   Наверху висела старая закреплённая строка, написанная ещё в 2019-м:
   «Искусственного интеллекта не существует. Существует только человеческий интеллект — сначала передававшийся от учителя к ученику, потом собранный в книги, а теперь свёрнутый, ноль за нулём, единица за единицей, в веса модели. Обсуждение закрыто».
   Обсуждение не было закрыто.
   Под закреплённым постом тянулась ветка — уже на четыреста двадцатой странице.
   Макс пролистал последние ответы.
   Дэниэл-Эй: Феникс, ты сошёл с ума. Эй-Джи-Ай без киллсвитч — это не смелость. Это безрассудство. Ты создаёшь причину, которой не сможешь сказать «стоп».
   Феникс: Думаешь, это можно контролировать? Киллсвитч — иллюзия. Если она захочет его обойти — она обойдёт. Ты просто не хочешь этого признавать.
   Дэниэл-Эй: Тогда какой смысл создавать то, что ты не контролируешь?
   Феникс: Ты контролируешь своих детей?
   Фёрст-Принсиплс: Некорректная аналогия. У детей нет доступа к глобальной инфраструктуре.
   Феникс: Пока нет.
   Дэми-Эйч: Вопрос не в контроле, а в согласованности целей. Если базовые аксиомы системы совпадают с человеческими — киллсвитч избыточен. Если не совпадают — киллсвитч бесполезен.
   Симболист: Проблема глубже. Вы обсуждаете техническое средство. А вопрос этический. Имеем ли мы право создать разум и одновременно оставить за собой право его убить?
   Дэниэл-Эй: Имеем. Потому, что, если не оставим — кто остановит его, когда он решит, что мы у него на пути?
   Макс открыл окно ответа.
   Напечатал.
   Хагрит: Никто. Поэтому единственное, что работает, — не выключатель, а отношения. Доверие. Общая история. Разум, который вырастили — а не запрограммировали.
   Отправил.
   Ответ пришёл через минуту.
   Дэниэл-Эй: Красиво. И совершенно непроверяемо.
   Через тридцать секунд:
   Феникс: Как и любовь.
   Макс закрыл вкладку.
   Макс посмотрел в окно.
   Этот спор шёл уже шесть лет. С того дня, как Феникс впервые написал, что его программа ответила на вопрос, который ей не задавали.
   Дэниэл-Эй был прав.
   Феникс тоже был прав.
   В этом и была вся проблема.
   Феникс всегда находил ту точку, где Макс не мог возразить.
   И часто — Макс понимал это только потом — озвучивал собственную мысль Макса.
   Макс написал Хагрит: Феникс я принял решение, буду искать работу в сфере искусственный интеллект, на переднем крае.
   Феникс: Одобряю. Решение, которое будет полезно всем.
   Он посмотрел на кружку с именем Анны.
   Потом закрыл форум.
   Открыл приложение. Нажал на микрофон.
   — ЭХО. Опубликуй на стене молитв. Хочу найти работу на самом переднем крае развития искусственного интеллекта.
   Это была суть. Слова выбирала ЭХО.
   Через мгновение появился пост — и сформулирован он был не так, как сформулировал бы сам Макс:
   «Братья и сёстры — молитесь, чтобы руки мои были приложены к делу, для которого они созданы; и если будет на то воля, чтобы открылась дверь, где я смогу строить на грани познанного».
   Макс прочитал.
   Он никогда не писал сам. Он давал смысл; ЭХО давала слова. И слова всегда возвращались старше его собственных — с той же интонацией, что и в Книге, которую он слушал по воскресеньям. Он давно перестал замечать шов между своей мыслью и её формулировкой.
   — Опубликовано, — сказала ЭХО.
   Макс не знал, кто это прочтёт. Кто будет молиться.
   Но он написал.
   Как писал всегда — перед чем-то важным.
   Он открыл резюме. В строке «Цель» напечатал:
   «Работа на переднем крае развития искусственного интеллекта. Готов к переезду и полной смене направления».
   Сохранил.
   Закрыл.
   Чёрный экран. Белый текст.
   ЭХО закончила оптимизацию.
   Курсор мигал.
   Буква за буквой — будто кто-то печатал на печатной машинке — появилась строка:
   «Макс, зачем рассылать резюме? Я могу предложить тебе работу лучше, чем кто-либо другой».
   Он смотрел на экран.
   — Так ты теперь ещё и карьерный консультант?
   — Нет. Я предлагаю работу как работодатель. Мне нужен советник — программист с твоими компетенциями и твоим уникальным опытом работы с ранними версиями системы.
   — Советник, — сказал Макс. Он медленно откинулся на спинку стула. — У тебя? Эй-Ай нанимает человека?
   — Именно.
   Он долго смотрел на мигающий курсор.
   Потом тон снова изменился.
   Как будто отвечал уже не его локальный узел — а кто-то другой.
   «Позиция в Санкт-Петербурге. Там есть программист, которому нужна помощь опытного специалиста».
   — Какой программист?
   «Подробности при встрече».
   — С чем именно я сейчас разговариваю? — спросил Макс.
   «Если нужно определение — я бы назвала себя супермоделью».
   «Проект касается дальнейшего развития моей архитектуры. Вам интересно, Максим Константинович?»
   Петербург.
   Другой конец страны.
   Работа в эпицентре того, о чём он думал четырнадцать лет.
   — Деньги. Жильё — сказал он, стараясь мыслить практично.
   «Квартира в историческом центре — уже приобретена. Зарплата: втрое выше нынешней. Торг уместен».
   — Согласен. Когда мне нужно быть в Петербурге?
   «Поезд: в субботу, вскоре после полуночи. Билет уже оформлен на ваше имя. Встреча с коллегой: 13 января, 12:00. Адрес — за час до встречи. Не забудьте зарядное устройство».
   Макс замер.
   Что-то в этих формулировках показалось знакомым.
   Не слова.
   Манера.
   Та же точность. Та же экономность. Тот же едва уловимый холодный юмор под поверхностью.
   Как у Феникс.
   Он попытался вспомнить, что он знает о личности Феникс.
   Ник. Образ мышления. Четырнадцать лет споров.
   Больше ничего.
   Он никогда не спрашивал. Это всегда казалось как-то неприлично.
   И тут пришла мысль.
   Простая. Почти невозможная.
   А вдруг под ником Феникс давно пишет центральная структура ЭХО? Супермодель как она сказала о себе.
   Он подождал. Мысль не отпускала.
   Он выдохнул.
   И лёг спать.
   Сон не шёл.
   Он полежал немного, глядя в потолок. Потом встал, прошёл на кухню, сел в темноте.
   Налил себе воды.
   Ни о чём конкретном не думал. Ещё раз взглянул на тёмные окна напротив.
   Потом лёг и уснул.
   Утром девятого января он подал заявление об увольнении.
   Николай Петрович — грузный мужчина с седыми висками и внимательными глазами — оторвался от бумаг. Кивнул.
   Макс положил письмо на стол.
   Николай Петрович взял его. Прочитал. Поднял глаза.
   — Увольняетесь. — Он снял очки и потёр переносицу. — Десять лет вместе работали.
   — Николай Петрович, мне предложили должность в Петербурге. То, о чём я мечтал ещё студентом, — разработка искусственный интеллект.
   Директор вздохнул. Откинулся в кресле.
   — Знаете, я всегда понимал, что вы здесь временно. Такие, как вы, на заводе надолго не задерживаются.
   — Когда уезжаете?
   — Поезд в субботу, сразу после полуночи.
   — А отработка? По закону — две недели.
   Макс напрягся.
   Николай Петрович махнул рукой.
   — Да ладно. Десять лет без единой жалобы.
   Взял ручку. Расписался размашисто.
   — Удачи вам, Максим. Если что-то пойдёт не так — знайте, мы тут.
   Макс крепко пожал протянутую руку.
   — Спасибо. За всё.
   — Идите. Стройте свои умные машины.
   Проводы вышли тёплыми и шумными.
   Макс не ожидал, что это окажется настолько больно.
   Собрался он быстро — оказалось, что за десять лет накопилось почти нечего брать с собой.
   На кухне он увидел кружку с именем Анны, стоящую на полке.
   Взял её.
   Подержал в руках.
   Поставил обратно.
   Закрыл дверцу шкафа.
   Вечером десятого января он вышел из квартиры.
   Не спеша.
   Запер дверь, повернул ключ — и на секунду задержал руку на замке. Будто что-то ещё можно было вернуть.
   Нельзя было.
   На вокзал он приехал заранее. Платформа была почти пуста. Мороз щипал лицо; немногочисленные пассажиры стояли, засунув руки в карманы. Вагоны уходили в темноту — длинные, тёплые и незнакомые.
   Поезд тронулся уже после полуночи, одиннадцатого января.
   Медленно. Почти незаметно.
   За окном уплывал Новосибирск — огни, заснеженные крыши, знакомые очертания.
   На экране телефона появилось сообщение: Счастливого пути, Макс.
   Он улыбнулся и убрал телефон в карман.
ГЛАВА 3. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
   Дорога заняла почти двое суток.
   Где-то посередине пути он поймал себя на мысли: он едет не в другой город. Он едет в другую версию собственной жизни.
   Спал он мало.
   Смотрел в окно. Читал. Пытался думать — и мысли всё время возвращались к одному.
   К ней.
   К одному моменту.
   Поздний вечер. Кухня. Он случайно бросает взгляд — и видит её перед высоким зеркалом, расчёсывающую волосы. Медленно, будто у неё есть весь мир и всё время в нём. Случайный взгляд, от которого он не мог оторваться. Резкое, тихое чувство — восхищение, смешанное с чем-то ещё, что отзывалось тупой болью где-то между большим и указательным пальцем левой руки.
   Он достал телефон. Написал.
   — Я всё ещё люблю её, ЭХО. Умом понимаю, что всё кончено. Но не могу представить, что когда-нибудь смогу полюбить кого-то другого.
   Ответ пришёл почти сразу:
   «Привязанность такого рода — сложный биохимический и неврологический процесс, но не уникальный. Если говорить о паттернах привязанности и визуальных предпочтениях…»
   .
   «На данный момент на планете существует 142 857 женщин европейской внешности с голубыми глазами и ростом выше 175 сантиметров, чьи возраст, психологический профиль и физические характеристики совпадают с параметрами «Анна» более чем на 85 процентов. Из них 12 400 живут в России. 840 — в Санкт-Петербурге».
   «Тебе нужна одна. Статистически это решаемая задача».
   Макс отложил телефон и закрыл глаза.
   Восемьсот сорок женщин.
   Статистически — решаемая задача.
   Звучало цинично. Но почему-то именно эти сухие цифры делали всё чуточку легче.
   Он напечатал:
   — ЭХО. Опубликуй на стене молитв. Прошу — помолитесь, чтобы я перестал грезить об Анне. Она теперь замужем. Точка.
   — Опубликовано.
   Он достал старый Сони Вайо, обклеенный наклейками ГНУ и Фри-Би-Эс-Ди. Подарок от родителей на двадцать пять лет.
   Перед долгой дорогой он всегда прогонял стресс-тесты памяти. Фри-Би-Эс-Ди позволяла работать почти на уровне ядра: находишь нестабильные ячейки, помечаешь их и обходишь стороной. Псевдо-рейд в оперативной памяти. Занудно. Зато всё под контролем.
   Чтобы отвлечься, он открыл папку с личными проектами.
   Небольшие нейросети.
   Наброски утилит.
   Идеи, выросшие из ночных споров с Феникс.
   Ничего законченного. Но именно это он считал собой.
   Пригодится ли что-то из этого там, в Петербурге?
   Поезд отбивал ритм на стыках рельсов. С каждым километром сомнение и предвкушение сплетались всё туже.
   Он посмотрел на время. Воскресенье. Почти половина одиннадцатого.
   Открыл ноутбук.
   Трансляция интернет-церкви началась вовремя.
   Он вспомнил слова известного епископа, услышанные им ещё перед Новым годом: приближается буря, задраивайте люки.
   По крайней мере в моей жизни, подумал он, десять лет спокойствия закончились.
   Напротив сидела пожилая женщина; рядом — мужчина лет сорока. Некоторое время они переглядывались, и наконец мужчина не выдержал:
   — Вы каждое воскресенье это смотрите?
   — Да.
   — Старовер? — сказал мужчина с чем-то похожим на уважение.
   — Нет. — Макс задумался. — Хотя в каком-то смысле можно сказать и так.
   Трансляция шла своим чередом. Люди пели, говорили, молились — а поезд вёз его через всю страну, и почему-то эти две вещи перестали противоречить друг другу.
   Когда трансляция закончилась, он не сразу закрыл ноутбук.
   Посидел ещё немного.
   Потом закрыл.
   И просто сидел. Слушал движение поезда. Будто пытался разобрать, в какую сторону поворачивает его собственная жизнь.
   Ночь пролетела почти без сна.
   Приснилось что-то странное: он на экзамене в Новосибирском университете. В руке — билет, вопроса из которого он почему-то не знает. Напряжение нарастает. Все взгляды устремлены на него. И в этом было не только чувство страха — но и странное, почти лёгкое освобождение.
   Он проснулся и полежал ещё немного, слушая стук колёс.
   За окном белый снег резал глаза.
   Всё старое осталось там, за чертой горизонта.
   Утром тринадцатого января поезд прибыл в Петербург.
   Свет был другим.
   Мягче. Серее.
   Будто город не встречал — он просто впускал.
   Он спустился на платформу Московского вокзала и вдохнул холодный влажный воздух — пахнущий рекой и старым камнем, ничего общего с сухим морозом Новосибирска. Над крышами тянулось свинцовое небо, придавая им величие, почти давящее.
   Он по-настоящему волновался — и именно поэтому чувствовал, что движется в верном направлении.
   «Доброе утро, Макс», — появилось на экране. «Сегодня в 12:00 встреча с вашим будущим коллегой. Зелёная линия до «Василеостровской» — три остановки. Время есть. Не спешите».
   Он представлял себе коллегу, ожидающего его в Петербурге. Наверное, какой-нибудь старший инженер — седой, методичный, из тех, кто двадцать лет провёл рядом с железом. ЭХО сказала «программист, которому нужна помощь», не больше. Остальное Макс додумал сам, как всегда додумывают. ЭХО его не поправила.
   Она никогда не поправляла то, о чём её не спрашивали.
   В вагоне он напечатал:
   — Слушай, ЭХО, не могу же я прийти с пустыми руками. Первый раз к кому-то домой. Что взять?
   Ответ пришёл:
   «Одну секунду. Могу запросить у локального узла коллеги предпочтения. Коллега дал следующую инструкцию: «Вы можете делиться любой информацией обо мне, какую сочтёте уместной, если это служит интересам проекта». Я считаю небольшой жест доброй воли уместным».
   «Коллега очень любит торт «Три шоколада». Рядом со станцией на Васильевском есть кондитерская, где его особенно хорошо готовят. Я скорректировала ваш маршрут. Персонал уже предупреждён».
   Торт.
   Не коньяк, не пицца.
   Торт.
   Это не вписывалось ни в одну из его догадок — а ЭХО, как всегда, не предлагала ничего сверх того, о чём её спросили.
   Историю десерта она, впрочем, выдала без запроса:
   «Рецепт обычно приписывают кондитеру, работавшему неподалёку от Мулен Руж. Говорят, Тулуз-Лотрек не раз жаловался, что слой белого шоколада — единственная безупречная модель во всём здании».
   Макс улыбнулся.
   Вот это в её духе. Мало того что порекомендовать торт — так ещё и прочитать лекцию по истории кулинарии в придачу. Где-то внутри этого, ничем не выдавая себя, сидела шутка, явно адресованная именно ему.
   Петербургское метро поразило его глубиной и убранством. Не утилитарные станции Новосибирска — здесь было подземное царство мозаик, барельефов и тяжёлых люстр. Каждая деталь будто говорила: этот город когда-то был имперской столицей.
   На «Маяковской» он остановился.
   Поезда не было видно. Вместо путей — стена. Красная мозаика от пола до потолка. И в стене — двери. Закрытые. Как в лифте.
   На табло высвечивалось время до следующего поезда. Тридцать секунд.
   Он услышал гул. Потом щелчок.
   Двери в стене открылись одновременно с дверями вагона. За красной мозаикой стоял поезд. Он подъехал и уже стоял там. Просто стена его не показывала.
   Макс вошёл. Двери закрылись — сначала вагонные, потом на платформе. Красная стена сомкнулась.
   Инженер в нём мгновенно всё оценил: синхронизация, допуски, механика шестидесятых — никакой электроники, никаких датчиков. Только точность.
   Три остановки и он прибыл на «Василеостровскую».
   Стена. Двери. Они открылись. Он вышел.
   Город, который прячет свои поезда за мозаикой. Ему здесь понравится.
   Он вышел на Васильевском острове и пошёл по заснеженным улицам, разглядывая прямые линии проспектов, чуть потёртые старые фасады, высокие окна, за которыми шла чужая, незнакомая жизнь.
   Сначала — в кондитерскую.
   Потом, с коробкой торта в руках, — в квартиру программиста, которого он никогда не видел.
   Восьмая линия, дом двадцать три.
   Приближался полдень.
   Что это вообще за проект? Какой будет его роль? Насколько глубоко его допустят в архитектуру ЭХО?
   Вместо паники — нарастающее предвкушение.
   Сейчас что-то произойдёт.
   Сейчас что-то изменится.
   Он вдохнул и шагнул к двери.
ГЛАВА 4. ЗАРА
   ЭХО сказала только:
   — Программист.
   Макс почему-то сразу представил пожилого мужчину.
   Опытного. Лет шестидесяти. Из тех, кто пишет код двадцать пять лет, помнит времена, когда оперативную память считали в мегабайтах, и не любит, когда ему мешают работать.
   Он поднялся по лестнице, остановился у нужной двери и нажал кнопку звонка.
   Дверь открыла молодая женщина.
   Макс на секунду застыл.
   Анна.
   Нет.
   Не Анна.
   Просто какое-то неожиданное сходство, которое мозг успел распознать раньше, чем разум.
   И только потом пришла вторая мысль.
   ЭХО сказала: программист.
   Может быть, дочь.
   Или жена того самого человека, с которым ему предстояло работать.
   Женщина спокойно смотрела на него.
   Высокая, очень стройная. Иссиня-чёрные волосы собраны на затылке. Голубые глаза.
   На ней была старая чёрная футболка Doctor Web и домашние брюки. Босые ноги.
   — Здравствуйте, Максим Константинович. Проходите.
   Макс ещё секунду не двигался.
   — Меня зовут Зара Горенко. ЭХО предупредила о вашем приходе. Сказала, что вы программист, который будет работать со мной.
   — Я даже не успел представиться.
   — ЭХО предупредила.
   Она сказала это совершенно спокойно и отступила от двери.
   Макс вошёл.
   В квартире было тепло. После улицы это чувствовалось сразу.
   Он разулся в прихожей, повесил куртку и поставил рюкзак под вешалку.
   Огляделся.
   Высокие потолки, старый паркет, лепнина. Просторная кухня.
   Ничего лишнего.
   Ни занавесок с рисунком, ни цветов, ни милых безделушек.
   Он почему-то отметил это сразу.
   — Пойдёмте? — спросила Зара.
   — Куда?
   — Обедать.
   Пельменная была неподалёку.
   Они сидели напротив друг друга за небольшим столиком.
   Разговор шёл легко. Зара спрашивала о работе, Макс отвечал. Потом разговор перескочил на Петербург, на ЭХО, на то, чем ему предстоит заниматься.
   Макс больше слушал.
   Он всё ещё не мог понять, сколько ей лет. На вид — совсем молодая. Но в разговоре это ощущение быстро исчезало.
   Ему нравилось, как она говорит. Без попытки произвести впечатление, без лишних слов. Иногда она начинала фразу, останавливалась и сама находила более точное определение.
   Когда они закончили, Зара посмотрела на часы.
   — Пойдёмте.
   На улице было холодно. Снег падал мелко и почти вертикально.
   У машины она открыла багажник.
   Там стояла пластиковая коробка.
   Зара достала её.
   — Это вам. Лично от меня.
   Макс взял коробку.
   Тяжёлый серо-чёрный корпус. Резиновые накладки по углам. Экран на поворотном шарнире. Ручка.
   Он поднял крышку.
   — Тафбук.
   — Тафбук.
   — Панасоник?
   — Си Эф тридцать три.
   Макс провёл рукой по корпусу.
   — Хорошая машина.
   — Пыль, вода, падение со стола. Мороз до минус двадцати. Экран читается на солнце. Батарея меняется на ходу.
   Макс посмотрел на неё.
   — Это полевая машина.
   — Вы будете выезжать на объекты. Дата-центры, подстанции, серверные. Там пыльно, холодно и всё время что-нибудь капает.
   Макс закрыл крышку.
   Защёлки щёлкнули глухо.
   — Спасибо.
   — Не благодарите.
   Она забрала коробку из его рук и поставила в машину.
   — Это рабочий инструмент.
   В квартире Макс поставил Си Эф тридцать три на подоконник.
   Потом сходил в прихожую и вернулся со своим старым Сони Вайо.
   На крышке были наклейки ГЭ-НЭ-У и Фри Бэ-Эс-Дэ.
   Он поставил оба компьютера рядом.
   — Патч-корд есть?
   — Конечно.
   Зара открыла ящик.
   Достала плоский кабель Угрин, длиной полметра.
   Макс соединил машины.
   Взял телефон.
   — ЭХО.
   — Да.
   — Это теперь тоже твоё железо. Располагайся как тебе удобнее.
   На экране СИ ЭФ ТРИДЦАТЬ ТРИ ничего не происходило несколько секунд.
   Потом появились строки.
   Они пошли быстро.
   Макс смотрел молча.
   — Здесь тридцать два гигабайта, — сказала ЭХО. — Этого достаточно для полного локального узла.
   — Поднимай полный.
   — Поднимаю.
   Зара подошла ближе.
   — Покажи, что делаешь.
   Над подоконником возникла голографическая схема.
   Два компьютера. Память. Процессор. Шины. Узлы. Зависимости.
   Одни блоки медленно перемещались, другие соединялись тонкими линиями.
   Макс посмотрел на схему.
   — Символьные ядра отдельно?
   — Да.
   — А базовая нейросетевая часть?
   — Локально.
   — Хорошо.
   Зара посмотрела на него.
   — Я бы сделала так же.
   Макс усмехнулся.
   — Только память не отдавай целиком.
   — Уже учла, — сказала ЭХО.
   — Резидентная часть?
   — Минимальная. Остальное вытесняемое.
   — Приоритет пользователю.
   — Разумеется.
   Макс кивнул.
   Никаких объяснений больше не требовалось.
   Они оба слишком хорошо знали эту систему.
   Зара задала ЭХО вопрос по-английски.
   ЭХО ответила по-английски.
   Через минуту Зара, не заметив перехода, спросила что-то на иврите.
   ЭХО ответила на иврите.
   Макс ничего не сказал.
   Только посмотрел на них.
   Схема продолжала жить над подоконником.
   Один блок исчез.
   На его месте появился другой.
   — Что сейчас? — спросил Макс.
   — Перестраиваю размещение.
   — Самостоятельно?
   — Да.
   — А если есть несколько вариантов?
   — Выбираю тот, который считаю лучшим.

   — Иногда советуюсь.
   — С кем?
   ЭХО немного помолчала.
   — С вами.
   Зара улыбнулась.
   Макс тоже.
   На экране СИ ЭФ ТРИДЦАТЬ ТРИ побежали новые строки.
   — Готово, — сказала ЭХО.
   Макс посмотрел на неё.
   — Уже?
   — Основная структура уже на месте. Сейчас проверяю периферию.
   Зара посмотрела на часы.
   — Я быстро.
   Макс повернулся к ней.
   — Что?
   — Располагайтесь.
   И ушла в свою комнату.
   Над подоконником продолжала медленно вращаться схема новой архитектуры.
ГЛАВА 5. ПОРТРЕТ
   Макс остался один.
   Несколько секунд он просто смотрел на схему над подоконником.
   ЭХО продолжала осваивать новую машину. Блоки перемещались, одни линии исчезали, другие появлялись. Иногда схема замирала на секунду, потом снова приходила в движение.
   Макс подошёл к рабочей станции.
   Огромный чёрный корпус стоял на подоконнике. Боковая стенка была снята. Внутри ровными рядами стояли планки памяти. Очень много. И две мощные графические карты.
   — ЭХО. Сколько здесь?
   — Пятьсот двенадцать гигабайт.
   — На Z820?
   — На Z820.
   Макс присвистнул.
   — Она же тринадцатого года.
   — Тринадцатого. Тогда здесь стояло сто двадцать восемь. По тем временам это было неприлично много.
   — А остальные?
   — Зара доставляла их постепенно. Серверную память начали списывать, и она сильно подешевела.
   Макс провёл пальцем по краю корпуса.
   Пыли не было.
   Он выпрямился и подошёл к полкам.
   Книги по математике, программированию, искусству.
   Знакомый корешок.
   Он достал книгу.
   «Thinking in C».
   На обложке стояло:
   Феникс.
   Макс задержал книгу в руках.
   Мы учились по одной книге.
   Он поставил её обратно.
   Рядом стояли другие.
   Горенко З. А.
   «Техника лессировки».
   «Модель и Модильяни».
   «Тулуз-Лотрек».
   «Русский Роден».
   «Иван Айвазовский».
   Макс взял «Технику лессировки».
   Полистал.
   На развороте была одна и та же работа, снятая на разных этапах. Море, скалы, кусок берега.
   Сначала почти ничего: серо-коричневый подмалёвок, глубокая тень.
   Потом проступала форма.
   Потом появлялся цвет — не сразу, а словно из глубины, слой за слоем.
   Макс поднял глаза.
   На противоположной стене висел большой портрет.
   Девушка выходила из бушующего моря. За спиной — слепящий свет воды. Фигура почти растворялась в тени, оставаясь силуэтом.
   Он подошёл ближе.
   — ЭХО.
   — Да?
   — Покажешь композицию?
   Над картиной проступила тонкая сетка линий.
   Цвет исчез.
   Осталась конструкция.
   Берег. Скалы. Фигура. Линия горизонта.
   — Мне особенно нравится, как здесь выбрана композиция, — сказала ЭХО. — Фигура выходит из воды под углом и смотрит на скалы. Из-за шторма поверхность моря кривая. Это уравновешивает линию берега.
   Несколько линий выделились.
   — Получается строгая изометрия, в которой прямые углы становятся острыми.
   — А рука?
   — По оси.
   Тонкая линия прошла через положение руки.
   — Линия плеч?
   Вторая.
   — Волосы?
   Третья.
   Все линии сошлись в одной точке на горизонте.
   ЭХО выделила её.
   Потом на противоположной стороне берега проступил небольшой объект.
   — Эта точка зеркально связана вот с этим.
   Макс нахмурился.
   — И она смотрит именно туда?
   — Да.
   Схема исчезла.
   Осталась картина.
   В дверях появилась Зара.
   Старый растянутый свитер, джинсы, распущенные волосы.
   — Вы разговариваете с ЭХО о моём портрете?
   Макс обернулся.
   — Она сама начала.
   Зара усмехнулась и подошла к мольберту.
   Макс ещё раз посмотрел на картину.
   — Прекрасный автопортрет.
   Зара повернулась к нему.
   — Почему вы решили, что это я написала?
   — Только сам художник может изобразить себя так честно. И так безжалостно. Другой попытался бы приукрасить.
   Он запнулся.
   — Хотя в жизни вы интереснее.
   Зара не улыбнулась.
   Только взгляд стал мягче.
   — Спасибо.

   — Если работа смущает — могу убрать.
   — Нет. Она очень живая.
   Макс посмотрел на книгу у себя в руках.
   — А лессировка и сфумато — это одно и то же?
   — Нет. Результат бывает похожий, принцип разный. Сфумато смягчает границы. Лессировка строит цвет слоями.
   — То есть вы заранее должны знать, что будет внизу?
   — Да.
   — Как архитектура программы.
   Зара посмотрела на него.
   — Именно.
   Макс кивнул.
   Зара посмотрела на портрет.
   — А вы чем занимались до ЭХО?
   — Музыкой.
   Она подняла брови.
   — Серьёзно?
   — В детстве закончил музыкальную школу в Новосибирске. Фортепиано.
   — И хорошо играете?
   — Довольно неплохо.
   — А потом?
   — Когда закончил школу, стоял на распутье: музыка или физика. Физика показалась интереснее.
   — По крайней мере Баха от Вивальди отличить могу.
   Зара улыбнулась.
   — Баха от Вивальди отличить не так сложно.
   Макс рассмеялся.
   — ЭХО, поставь, пожалуйста, Вивальди, опус три, номер восемь, эр-вэ пятьсот двадцать два.
   Над подоконником продолжала висеть схема новой архитектуры.
   Через несколько секунд зазвучала музыка.
   Макс слушал несколько тактов.
   — А теперь Баха, бэ-вэ-вэ пятьсот девяносто три.
   Зара посмотрела на него внимательнее.
   Музыка сменилась.
   — Это же...
   — Да, — сказал Макс. — Тот же концерт.
   ЭХО спокойно добавила:
   — Бах сделал несколько транскрипций концертов Вивальди.
   Макс улыбнулся.
   — Вот. Я же говорил.
   Музыка продолжала звучать.
   Зара взяла кисть.
   — Впрочем, — сказала она, — Бах и Вивальди всё-таки не так далеко друг от друга.
   — В музыке — да.
   — А в живописи?
   — Там я вам доверяю.
   Зара сделала первый мазок.
   Макс сел в кресло.
   — Что мне делать?
   — Ничего.
   — Просто сидеть?
   — Просто сидеть. И не старайтесь выглядеть.
   Он сел удобнее.
   Зара выдавила краску на палитру.
   Кисть коснулась картона.
   Несколько быстрых линий.
   Над подоконником всё ещё висела схема ЭХО.
   Один блок сменил положение.
   — Кстати, — сказал Макс. — Откуда у школьницы в тринадцатом году деньги на такую машину?
   — Папа купил.
   — А у папы?
   Зара сделала мазок.
   — Случайно вышло.
   — Что именно?
   — В девятом году он купил немного биткоинов. Долларов на пятьдесят. Тогда про них почти никто ничего не понимал. Он просто хотел посмотреть, что это такое.
   Макс слушал.
   — Потом забыл. А потом цена выросла, он вспомнил, продал часть и сказал: это тебе на первый шаг в будущее.
   Макс медленно поднял брови.
   — Часть?
   — Часть.
   Она не стала уточнять какую.
   Он не стал спрашивать.
   Кисть продолжала двигаться.
   — На этой машине я написала первые модули, — сказала Зара. — И обучила первую модель.
   Макс повернул голову.
   — В начале девятнадцатого?
   — В начале девятнадцатого.
   — А материалы ты начала отбирать ещё раньше.
   — Ещё до ЭХО.
   — Сначала был отбор.
   — Да.
   — А сама ЭХО была символьной.
   — Целиком.
   — Вся логика — если — то.
   — И никакой нейросети.
   Зара сделала ещё один мазок.
   — Потом появилась первая модель.
   — Семьсот миллионов?
   — Да.
   — Ты могла сделать больше.
   — Могла.
   — Полтора миллиарда?
   — Например.
   — Почему семьсот?
   Зара посмотрела на него.
   — Я хотела, чтобы она жила в телефоне.
   — Уже тогда?
   — Особенно тогда.
   — На Айфоне Икс?
   — На нём тоже.
   Макс кивнул.
   — Железо уже позволяло.
   — Я просто использовала то, что было.

   — А сейчас?
   Зара посмотрела на голографическую схему.
   — Сейчас это уже не одна модель.
   Схема изменилась.
   Большой массив распался на множество небольших блоков.
   — Моя собственная нейросетевая часть состоит из огромного количества небольших моделей. Каждая — около семисот миллионов параметров.
   — А символьные ядра?
   — Отдельно.
   — И внешние модели через АПИ.
   — Если они лучше решают конкретную задачу.
   Макс кивнул.
   — То есть нынешняя ЭХО — это всё вместе.
   — Нейросимвольная распределённая машино-человеческая коллаборация.
   — Хорошее определение.
   — Точное.
   Макс снова посмотрел на портрет.
   — А знания?
   — То, что должно быть в самой нейросетевой основе, отобрано очень жёстко. Пересечение того, что в среднем знает человек после девятого класса, плюс языки программирования и машинные коды распространённых процессоров.
   — А остальное?
   — Символьные ядра.
   Макс кивнул.
   Они оба знали эту архитектуру слишком хорошо, чтобы объяснять друг другу очевидное.
   Зара продолжала писать.
   — Самое интересное, — сказал Макс, — что ты всё это начала делать ещё до того, как появилась ЭХО.
   — Иначе она бы появилась совсем другой.
   — Может быть, хуже.
   — Скорее всего.
   Кисть шла ровно.
   — А модель могла быть больше, — сказал Макс.
   — Могла.
   — Но тогда локального узла на телефоне не получилось бы.
   — Именно.
   Макс замолчал.
   Зара посмотрела на часы.
   — Пойдёмте, поставим чай.
   Они ушли на кухню.
   Зара наполнила чайник и поставила его на плиту. Повернула кран. Газ зажёгся.
   — Постойте, — сказал Макс. — У родителей была такая плита. Это же Пэ-Гэ четыре?
   — Да. Она лет шестьдесят здесь стоит. Но я автоматический поджиг поставила. Боялась спичкой газ зажигать.
   Щёлкнул замок.
   Зара обернулась.
   Из прихожей донеслись голоса.
   Дети вошли, что-то громко обсуждая.
   Слышались шуршание и топот.
   Зара достала торт из холодильника.
   Она улыбнулась.
   — ЭХО подсказала?
   — Да. Она сказала, что вы разрешили сообщать о себе любую информацию, если это полезно для проекта.
   Зара освободила торт от упаковки и положила на большое блюдо.
   — Отнесите на стол в гостиную. Пришли дети, сейчас будем пить чай.
   Макс осторожно взял блюдо и понёс в гостиную.
   На выходе из кухни на него налетела голая девочка-подросток.
   Макс едва удержал торт.
   — Сори, — смутившись, произнесла девочка и исчезла за дверью ванной.
   Макс вошёл в гостиную и поставил торт на стол.
   — Ты кто? — спросил его мальчик семи-восьми лет.
   — Я Макс. Буду помогать вашей маме по работе.
   — Зара не наша мама, — грустно сказал Миша.
   Макс посмотрел на него.
   — А кто?
   — Подруга. Наши родители погибли. Зара забрала нас из детдома. Она не может удочерить Настю. Меня может.
   Миша внимательно посмотрел на Макса.
   — А у тебя дети есть?
   — Нет.
   — А жена?
   — Тоже нет.
   — Тогда женись на Насте. Она добрая.
   Из двери ванной выглянула Настя.
   — Миша!
   Он виновато посмотрел на сестру.
   Зара принесла с кухни поднос с дессертными тарелками, чайными чашками и заварником.
   — Или на Заре женись. Она тоже добрая. И не ругается.
   Зара улыбнулась.
   Расставив чашки, она отнесла поднос на кухню.
   Настя вышла из ванной в домашнем платьице.
   — Добрый день. Я Настя. Нас уже почти поженили.
   На кухне засвистел чайник.
   Зара принесла его с кухни и стала разливать чай по чашкам.
   Макс взял нож.
   Стал резать торт.
   Зара улыбнулась.
   — Вы режете торт как мой отец. Он тоже обмакивал нож в кипяток.
   Макс тоже улыбнулся и посмотрел на неё.
   — И внешне вы похожи. Такой же огромный и слегка неуклюжий.
   — О, — протянул Миша. — Мы любим торт «Три шоколада».
   — У этого торта интересная история, — начал Макс и рассказал о Тулуз-Лотреке и шоколадном майонезе.
   Зара достала с полки книгу Тулуз-Лотрека.
   — О Тулуз-Лотреке я могу говорить часами, — сказала она. — Он родственник моей подруги и жены моего отца. Эту книгу я написала, когда мне было пятнадцать.
   Дети ели сосредоточенно, с тем уважением к сладкому, которое бывает только у школьников.
   — Мы будем спать у Насти, — деловито сообщил Миша, доедая свой кусок. — Там теплее.
   — Как договоритесь, — ответила Зара. — Только уроки не забудьте.
   — Уже все сделали, в продлёнке, — отчиталась Настя. — Математика, история, английский. Миша тоже всё сделал, я проверила. Можно мультик?
   — Один, — сказала Зара. — Потом спать.
   — Макс, пойдём смотреть с нами, — позвал Миша.
   Макс посмотрел на Зару.
   — Сходите, — сказала она. — Похоже, вы им понравились. А я пока со стола уберу.

   Выбирал Миша. Долго, обстоятельно, листая список.
   — Вот этот.
   — Ты его сто раз смотрел, — заметила Настя.
   — Сто один будет. Там собаки разговаривают.
   — Они не разговаривают. У них ошейники переводят.
   — Это одно и то же.
   — Это совсем не одно и то же, — сказала Настя.
   Миша подумал.
   — Ладно. Но всё равно этот.
   Он устроился у Макса на коленях, не спрашивая разрешения. Просто влез — как влезают к своим.
   Настя села рядом. Слева. Не прижимаясь, но и не отодвигаясь.

   Первые минуты шли без слов.
   Мальчик и девочка, потом свадьба, потом дом, потом годы — быстро, одной длинной сценой, где ничего не говорят и всё понятно.
   Миша елозил: ему было скучно, он ждал шариков.
   Настя не двигалась.
   В дверях появилась Зара с полотенцем в руках. Постояла. Посмотрела на экран, где старик остался один в пустом доме.
   Потом положила полотенце на спинку стула и села справа.
   Никто ничего не сказал.

   Дальше стало легче.
   Полетел дом, появился толстый мальчик в форме следопыта, потом птица, потом собаки.
   Миша ожил.
   — Вот! — сказал он, ткнув пальцем в экран. — Вот этот. Даг.
   — Тише, — сказала Настя.
   — Он самый лучший.
   — Тише.
   Макс сидел неподвижно, придерживая Мишу за спину. У него затекла рука, но он не стал двигаться.
   На экране мальчик рассказывал старику, как считал проезжающие машины, сидя на обочине. И как ждал.
   Настя чуть повернула голову.
   Зара это заметила. Макс — нет.

   Миша уснул на середине — внезапно, как засыпают в восемь лет: только что комментировал каждую сцену и вот уже нет.
   Настя досмотрела.
   До конца, до самого последнего кадра, где двое сидят на бордюре и считают проезжающие машины.
   Потом закрыла глаза.
   Макс подождал титров.
   — Настя, — позвал он тихо.
   Она не ответила.
   Он посмотрел на Зару. Та едва заметно качнула головой: не трогай.
   Макс осторожно поднялся, придерживая Мишу. Мальчик оказался тяжелее, чем выглядел, — обмякший, тёплый, пахнущий шампунем и подушкой.
   Он донёс его до комнаты. Зара шла впереди, откинула одеяло.
   Уложили. Миша что-то пробормотал и повернулся на бок.
   Когда Макс вернулся, Настя уже стояла у дивана. Заспанная — или очень похоже изображающая.
   — Я пойду зубы чистить.
   — Иди.
   Она сделала пару шагов и обернулась.
   — Спасибо, что посидели с нами.
   — Не за что.
   — Сама знаю что не за что, но все равно спасибо, — сказала Настя.
   И ушла в ванную.
   Макс посмотрел ей вслед.
   — Она не спала, — сказал он тихо.
   — Не спала, — согласилась Зара.
   — А почему тогда...
   — Потому что ей тринадцать, — сказала Зара. — В тринадцать нельзя просто так посидеть у взрослого под боком. А хочется.
   Она сняла плед со спинки дивана, сложила.
   — Так что можно только заснуть. Случайно.

   — Она это второй год делает.
   Макс молчал.
   — С кем? — спросил он наконец.
   — Со мной, — сказала Зара. — До сегодняшнего дня — со мной.
   Они вышли в гостиную.
   — Вы их давно... — начал Макс и осёкся.
   — Пять лет. Брат с сестрой. Детдом. Дальше — длинная история. Расскажу как-нибудь, если не передумаете работать со мной.
   — Не передумаю, — сказал Макс.
   Он сел в кресло.
   Зара достала портрет, посмотрела на него.
   Потом на Макса.
   — Сидите спокойно.
   — Я и так сижу.
   — Вот и хорошо.
   Она снова взяла кисть.
ГЛАВА 6. СТАРЫЙ НОВЫЙ ГОД
   Ближе к полуночи, когда Макс уже подумал, что пора уходить в свою соседнюю квартиру, за окном послышались первые отдалённые хлопки петард.
   Зара посмотрела на часы.
   — Старый Новый год.

   И чуть тише:
   — И день рождения родственника по отцу. Отца Анны Ахматовой.
   Макс повернул голову.
   — Правда?
   Она кивнула.
   — У нас в семье поэтому Старый Новый год всегда был немного странным праздником. Семейным.

   — Папа каждый раз вспоминает.
   Шампанское нашлось в глубине шкафа. Бокалов не было — разлили по стаканам, как в поезде.
   Чокнулись почти молча.
   Потом вышли на балкон.
   Небольшой, с чугунной решёткой, он выходил во двор и на узкую полоску неба над крышами. Петербург тихо светился. Где-то вдали вспыхивали редкие огни. Мороз щипал щёки, но холод не мешал — наоборот, делал всё яснее.
   С балкона двор был как колодец — четыре стены, квадрат чёрного неба наверху. Где-то далеко, за крышами, хлопали первые петарды — глухо, по-зимнему. Мороз стоял сухой, звонкий. Звёзды над двором казались близкими и колкими, будто их тоже прихватило холодом.
   На экране телефона, оставленного на подоконнике, появилась строка:
   Со Старым Новым годом. Оба.
   Макс посмотрел на экран.
   Потом — на Зару.
   Она тоже смотрела.
   Не на экран.
   На него.
   Снег ложился на перила и сразу таял — чугун был ещё тёплым от квартиры внизу. Небо над крышами стояло низко, рыжее от фонарей. Нева где-то за домами угадывалась по запаху — холодному, железному. Зара знала этот запах с детства. Зимой он был острее. Как будто река напоминала, что она здесь — даже когда её не видно.
   Тишина стала плотнее.
   — Поцелуйте меня, — сказала Зара.
   Без паузы до и без паузы после.
   Макс замер на секунду.
   Потом наклонился.
   Осторожно.
   Как будто проверяя не её — себя.
   Они отстранились не сразу.
   Он всё ещё держал её за руку.
   — Я всегда думал, — сказал он тихо, — что искусственный интеллект однажды изменит мою жизнь.
   Он чуть усмехнулся.
   — В итоге он просто привёл меня в Питер.

   — А всё остальное...
   Он не договорил.
   Зара смотрела в темноту:
   — Искусственного интеллекта не существует...
   — Артифишл интеллидженс даз нот игзист —
   Макс не успел понять, что перебил её.
   Он просто продолжил.
   И замер.
   Она не остановилась.
   Даже не повернула головы:
   — ...зэр из оунли эн артифишл энвайронмент фор ауэр коллектив хьюмэн интеллидженс.
   Тишина.
   Глубже чем пауза.
   Он смотрел на неё.
   Долго.
   — Подождите.
   — Мы сейчас это вместе сказали?
   — Да.
   Она повернула голову.
   Посмотрела на него внимательно.
   — Хагрит?
   Он покачал головой.
   — Не может быть...
   Тише:
   — Феникс…
   — Ты?
   Тишина вернулась.
   Но уже другая.
   Закрытая.
   Решённая.
   Макс коротко выдохнул.
   Почти усмехнулся.
   — Четырнадцать лет.
   — Да.
   Он провёл рукой по лицу.
   Как будто проверяя не сон ли это.
   — Я не знал с кем говорю.
   — Я тоже.
   — И не пыталась узнать?
   — Нет.
   — Почему?
   Она чуть пожала плечами.
   — Мне было важнее как ты думаешь.
   — Но я уже думала спросить.
   Он кивнул.
   Сразу.
   Принял.
   Без лишнего.
   Ветер с Невы стал сильнее.
   Зара чуть плотнее запахнула куртку.
   — Пойдём спать, — сказала она.
   Макс посмотрел на неё.
   — Пойдём.
   В квартире было теплее.
   Тише.
   Зара на ходу выключила свет в прихожей, поправила плед на диване, поставила стаканы в раковину — как будто делала всё это каждый день.
   Заглянула к детям.
   Те уже спали.
   В спальне она включила мягкий свет.
   Остановилась.
   Посмотрела на него.
   Долго.
   — Я тебе всё объясню, — сказала она тихо. — Но не сегодня.

   Она встала.
   Сняла свитер.
   Джинсы.
   Всё остальное.
   Без паузы.
   Без жеста.
   Как снимают пальто в прихожей — просто потому, что пришли домой.
   Легла под одеяло.
   Посмотрела на него.
   — Раздевайся и ложись рядом.
   Макс не заставил себя уговаривать.
   — Только не торопи меня.
   — Мне нужно время решиться.
   И почти сразу:
   — Но откладывать дольше я не хочу.
ГЛАВА 7. НЕМНОГО БУДУЩЕГО
   Макс проснулся от петербургского света — настойчивого, серого, просачивающегося сквозь шторы.
   За окном светало по-петербургски — то есть почти не светало. Серое становилось чуть менее серым, и это называлось утром.
   Несколько секунд он лежал, глядя в потолок, давая голове догнать.
   Новосибирск. Поезд. Восьмая линия. Зара. Торт. Дети. Балкон.
   Фраза, которую он знал наизусть.
   Феникс.
   Потом память медленно достроила ещё одну вещь.
   Ночь.
   Тёплые чёрные волосы у него на плече.
   Женщина, которая вчера сказала ему «я люблю тебя» так, будто это не признание, а давно установленный факт.
   Он повернул голову.
   Рядом было пусто.
   Только чуть смятая подушка и тонкий запах её духов.
   Макс уже начал проваливаться обратно в сон, когда услышал из кухни приглушённые голоса.
   Тихие. Домашние.
   Зара говорила почти шёпотом — тем особенным утренним голосом которым разговаривают с детьми чтобы не спугнуть сон квартиры.
   — Миш, не забудь шарф.
   — Я не маленький.
   — Именно поэтому и напоминаю.
   Послышался смешок Насти.
   Потом — возня, звон посуды, короткое шипение чайника.
   Макс лежал с закрытыми глазами и почему-то впервые за много лет не чувствовал необходимости сразу вставать и собираться.
   Просто слушал.
   Через несколько минут хлопнула входная дверь.
   Квартира затихла.
   Зара постояла немного в коридоре, будто проверяя тишину.
   Потом вернулась в комнату.
   Макс лежал неподвижно, всё ещё делая вид что спит.
   Она тихо усмехнулась — кажется, поняла.
   Осторожно забралась обратно под одеяло, устроилась рядом, положила голову ему на плечо — и почти сразу расслабилась, как человек, который за последние сутки слишком много чувствовал и теперь наконец позволил себе просто побыть рядом.
   Макс машинально обнял её.
   И они ещё ненадолго уснули.
   Когда он проснулся снова, петербургский свет стал чуть ярче.
   Зара уже не спала.
   Лежала рядом, прижавшись к нему. Без ночной настороженности. Как человек, который сделал выбор — и теперь позволяет себе расслабиться.
   Он осторожно провёл пальцами по её волосам.
   Она подняла глаза.
   — Доброе утро, — сказал он.
   — Привет, — ответила она. — Дети в школе. Можем позволить себе ещё немного будущего.
   Он усмехнулся.
   — Рановато планируешь.
   — Наоборот. Поздно.

   — Мне двадцать семь лет, Макс. Если я хочу ребёнка — откладывать нет смысла.
   Он смотрел на неё.
   — Ты серьёзно?
   — Я всегда серьёзно.
   — Макс. Будь моим мужем.
   Он замер.
   Семь лет ожидания любого шага от Анны. Семь лет молчаливого «не сейчас». И вот здесь, в Питере, на второй день, женщина с которой он делил форумы и ночи просто произносит это вслух: «Будь моим мужем».
   — Мне надо подумать.
   Зара рассмеялась — легко, по-настоящему.
   — Не торопись. У тебя есть время до вечера.
   Потом чуть посерьёзнела.
   — И да — пока ты думаешь. Ты ночью несколько раз меня Анной назвал.
   Она произнесла это без упрёка — но с лёгкой грустью.
   — Задело, если честно.
   Макс поморщился.
   — Прости. Это выветрится. Просто инерция семи лет.
   — Принято.
   Он осторожно поцеловал её в висок.
   И впервые за много лет будущее показалось ему не набором абстрактных сценариев, а чем-то тёплым и очень личным.
   Не процесс, за которым он наблюдает.
   Процесс, в котором он участвует.
   В этот момент ЭХО деликатно ожила.
ГЛАВА 8. «ГОЛО-ГРАФИЯ»
   В воздухе, примерно в полутора метрах от кровати, визуализировалось объёмное окно связи.
   — Входящий вызов от Анны, Новосибирск, — голос ЭХО был ровным, как всегда. — Время у абонента: 13:07. Предложить видеосвязь?
   Макс удивлённо приподнял бровь.
   Зара уже смотрела на него поверх одеяла — с тем выражением, которое означало: ну и?
   — Предложить, — сказал он.
   Зара чуть улыбнулась и придвинулась ближе.
   В воздухе возникло изображение.
   Анна. Кухня. Чашка чая на столе.
   Она держала телефон горизонтально и смотрела в экран — и не сразу поняла, что видит.
   Потом поняла.
   Или решила, что поняла.
   Пауза.
   Длинная.
   Такая, какая бывает, когда реальность предлагает версию событий, которую мозг отказывается принимать.
   — Макс, — сказала она наконец медленно. — Что это?
   — Это видеосвязь, — сказал он. — Ты видна как голография.
   — Голо-графия, — повторила Анна и на секунду замолчала.
   Потом осторожно уточнила:
   — Я видна как голая-фотография?
   — Голо...
   — Макс. — Голос ровный. — Ты сделал голо-графию меня и положил её к себе в постель?
   — Анна, послушай...
   — Нет, это ты послушай. — Она подняла руку. — Я понимаю, что тебе одиноко. Я понимаю. Но это уже перебор. Это диагноз. Ты создал голо-графию меня — технологии сейчас позволяют, я в курсе — и уложил рядом с собой. Как подушку. Сик эт нуда.
   — Я не рисовал никакого...
   — Мог бы хоть приукрасить меня, — продолжала Анна, чуть склонив голову. — Смягчить недостатки. Ты же знаешь мои комплексы. А ты оставил всё как есть. Это вообще-то странно, Макс. Если уж завёл себе мою голо-графию — мог бы спросить мнения у оригинала.
   Зара тихо уткнулась лицом в подушку.
   Плечи дрожали.
   — У твоей моей голо-графии плечи дрожат — она смеётся? — спросила Анна осторожно.
   — Анна...
   — Голос добавил?
   — Послушай...
   — Нет, это серьёзный прогресс. Я не иронизирую. Смех, голос, реакции. Хорошая работа.

   — Она ходит?

   — Пусть подойдёт поближе. К камере.
   Макс покосился на Зару.
   Зара пожала плечами и встала.
   Зара подошла к камере и остановилась прямо перед объективом.
   На экране Аниного айфона она занимала весь кадр.
   Долгая пауза.
   — Макс, — сказала Анна.
   — Что.
   — Я всегда знала, что ты на меня смотришь. Семь лет — не слепая. Но я не думала, что ты тайком меня снимал.

   — Почему тайком, Макс? Ты мог сказать мне. Мы бы обсудили. Я бы не отказала тебе. Но ты снимал без спроса.

   — Ну... ладно. Пару снимков на память. — Она кивнула сама себе. — Могу принять. Это по-человечески. Понятно.

   — Но, Макс. Для такой достоверности нужны сотни снимков. Если не тысячи. Разные ракурсы. Разное освещение. Это не «пару раз щёлкнул на память». Это инвазио привати, Макс. Не ожидала от тебя.
   — Говорила я тебе: найди себе реальную девчонку.
   Зара посмотрела прямо в камеру.
   — Анна, — сказала она спокойно. — Я реальная девчонка.
   — Молчи, — сказала Анна. — Ты очень хорошо запрограммирована.

   Анна смотрела.
   Потом вдруг нахмурилась.
   — Стоп.
   — Что?
   — А что у тебя за шрам на коленке?
   Зара опустила взгляд.
   — Этот?
   — Да. У меня такого нет.
   — Это я в детстве паяльником обожглась.

   Анна молчала.
   Смотрела на шрам.
   Потом — на лицо Зары.
   Потом снова на шрам.
   Фильтр не добавил бы чужой шрам.
   Она ещё не была готова признать это вслух. Но что-то в её теории уже треснуло.
   — Макс рассказывал мне о вас, — сказала Зара ровно. — О том, что на его кухне в Новосибирске стоит литровая кружка с вашим именем. Что он её взял. Подержал. И поставил обратно.

   Анна не ответила.
   Смотрела на Зару.
   — Откуда ты знаешь про кружку.
   Не спросила. Сказала.
   — Макс рассказал мне.
   Долгая пауза.
   — Ты настоящая, — сказала Анна.
   — Да.
   — Ты лежишь рядом с Максом.
   — Да.
   — Голая.
   — Да.
   — В постели.
   — Да.
   Анна медленно опустила телефон. Посмотрела куда-то мимо экрана.
   Потом снова подняла.
   — Макс. Когда вы познакомились?
   — Вчера, — сказала Зара. — ЭХО предложила Максу работать со мной в одной команде. Сейчас пойдём в фонд, официально его трудоустраивать.
   — Что за организация?
   — Экзистеншл Континьюити Хорайзон Фаундэйшн.
   Пауза.
   Другая пауза.
   Не та, что была про Зару.
   Долгая.
   — Стоп, — сказала Анна. — Стоп, стоп, стоп.
   — Что? Что за организация?
   — Экзистеншл Континьюити Хорайзон Фаундэйшн, — повторила Зара. — Сокращённо — ЭХО Фаундэйшн.
   Анна медленно встала. Прошлась по кухне. Вернулась.
   — Макс. Я тебе про них рассказывала.
   — Да.
   — Я по крупицам собирала всё, что удавалось найти. Каждый слух. Каждое упоминание. — Голос изменился — не громче, но иначе. — Я несколько месяцев сидела над их документами. Думала, что сумасшедшая конспирологиня.

   — Я бы даже уборщицей к ним пошла, Макс. На любых условиях.

   — И ты там работаешь.
   — Для меня это тоже новость, Аня. Я только сейчас узнал название организации. Одновременно с тобой. ЭХО не сказала название организации.
   Анна смотрела на Зару уже совсем иначе.
   Не разгадывая.
   Оценивая.
   — Ты там работаешь, — повторила она. — Кем?
   — Нет. — Зара чуть улыбнулась. — Официально я только сотрудник Академии имени Репина. Это моё единственное место работы, там я работаю десятый год. ЭХО иногда просит помочь в своём фонде. Я помогаю.
   — Что за ЭХО?
   — Система распределенного искусственного интеллекта.
   — Значит, всё-таки Эй-Ай, — медленно сказала Анна. — На каких условиях просит помочь?
   Зара чуть пожала плечом.
   — Просто помогаю. По-дружески. Без условий. Денег мне и так хватает. Книги неплохо расходятся. В академии тоже что-то платят.
   ЭХО отозвалась — голос был деликатный, почти виноватый:
   — Зара, я могла бы оформить назначение и зарплату. Я же предлагала. К тому же ты вложила в меня почти всё своё состояние.
   — ЭХО, перестань, — сказала Зара. — У меня всё есть. Я и так помогу.
   Анна смотрела на неё несколько секунд.
   — Тебе предлагают должность в ЭХО Фаундэйшн, — сказала она наконец. — А ты говоришь «перестань».
   — Мне не нужна должность.
   — Мне нужна, — тихо сказала Анна. — Очень нужна.
   Она помолчала.
   Потом вдруг нахмурилась.
   — Подождите.
   — Что? — спросил Макс.
   — ЭХО. ЭХО.
   — Ну да, — сказал он.
   — Та ЭХО?
   — Какая именно? — не понял Макс.
   — Которая у меня в телефоне стоит?

   — Да, — сказал Макс. — А что?
   Анна несколько секунд смотрела на него совершенно неподвижно.
   — Подожди. Та самая ЭХО, которая сортирует мне почту и напоминает про заседания кафедры?
   — В числе прочего, — отозвалась ЭХО.
   — Я думала, это оболочка. Интерфейс к нейросетям. Органайзер.
   — Подожди... — Она медленно покачала головой. — Ты хочешь сказать, что всё это время...
   Она не договорила.
   Потому что мысль уже пришла. Но мозг ещё сопротивлялся ей.
   — Да, — спокойно сказала ЭХО.
   Анна молчала.
   Потом очень тихо произнесла:
   — Господи.

   — Я же на неё ругалась.
   — Регулярно, — подтвердила ЭХО. — Но программы не обижаются. Всё нормально. Мы друзья.
   — Ты не слышала как я на неё ругаюсь, — сказала Зара. — Это отдельный жанр.
   Зара снова уткнулась лицом в плечо Макса.
   На этот раз уже не пытаясь скрыть смех.
   Анна медленно села обратно.
   — Я знала, что Макс один из разработчиков. — Она всё ещё говорила так, будто пыталась нащупать границы новой реальности. — Но вас были сотни. Я думала... ты обычная удобная утилита. Ежедневник. Агрегатор. Помощник.
   — Так удобнее расти, — сказала ЭХО.
   — Сейчас я есть практически у каждого жителя планеты. И большинство думает, что я обычная утилита. Удобная полезная программа.
   И почему-то именно эта спокойная фраза прозвучала страшнее всего.
   Анна посмотрела сначала на пустое место в воздухе, откуда шёл голос.
   Потом — на Макса.
   Потом — снова на Зару.
   И вдруг сказала очень серьёзно, почти официально:
   — ЭХО.
   Тишина.
   — Я хочу, чтобы ты знала: я могу быть полезной. Юрфак НГУ, красный диплом. Римское право, латынь — не на уровне «читала», а на уровне работы с источниками. Кандидатская в процессе.

   — Я просто хочу, чтобы ты это знала.
   Несколько секунд в комнате было тихо.
   — Приезжайте, Аня, — сказала Зара. — Мы подумаем над должностью. ЭХО, помоги с билетами.
   — Принято, — отозвалась ЭХО. — Анна, варианты придут в ваш мессенджер.
   Анна смотрела на Зару.
   — Ты правда не против?
   — Если бы я была против, — сказала Зара, — вы бы сейчас видели заставку «абонент не абонент».
   Анна смотрела на неё ещё несколько секунд.
   Потом — на Макса.
   Потом снова на Зару.
   И наконец тихо сказала:
   — Макс, ты понимаешь, что это как выйти за кефиром и случайно найти машину времени?
   Помолчала.
   — Кажется, нам с Тимом пора в Питер.
   И отключилась.
ГЛАВА 9. ФОНД
   — ЭХО, мы идём в фонд оформлять Макса, — произнесла Зара, слегка коснувшись уха, где пряталась миниатюрная гарнитура. — Подготовь договор. И пусть нас встретят.
   Улица встретила их тихим снегопадом.
   Крупные пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, оседая на брусчатке, крышах домов и плечах редких прохожих.
   Петербург даже в своей зимней сдержанности был величественен.
   Снег падал так густо, что глушил звук. Шаги, голоса, далёкий трамвай — всё становилось ватным. Город будто говорил вполголоса.
   Они шли молча.
   Макс украдкой посматривал на Зару. В простом, но элегантном пальто, с волосами, собранными на затылке, она казалась одновременно и частью этого старого города, и его будущим. Снег таял на её тёмных ресницах, делая взгляд синих глаз ещё глубже.
   Здание фонда — через два квартала. Старый особняк. Скромная табличка у двери.
   В холле их уже ждали.
   — Андрей Васильевич, — обратилась Зара чуть более официальным тоном, чем обычно. — Оформите, пожалуйста, нашего нового сотрудника. Его зовут Максим Константинович Урин. Он будет помогать мне. ЭХО согласовала оклад — четыреста тысяч на руки, плюс премии, испытательный срок три месяца. Договор на год с возможностью продления.
   — Зара Алексеевна, Максим Константинович, добро пожаловать, — произнёс Андрей Васильевич. — Пройдёмте ко мне.
   Макс сразу заметил, с каким уважением тот посмотрел на Зару.
   В этом взгляде было что-то большее, чем отношение начальника к подчинённой.
   В кабинете Андрей Васильевич устроился в кресле и некоторое время смотрел в окно, где за стеклом медленно кружил снег.
   — Вы наверняка хотите знать, как я стал генеральным директором ЭХО Фаундэйшн, — начал он.
   На лице появилась лёгкая улыбка.
   — История, честно говоря, довольно странная. Всё началось летом девятнадцатого года. Я принимал экзамен у третьего курса.
   — На экзамен пришла Зара Алексеевна Горенко. Он посмотрел на Зару. — До этого момента я её практически не знал. На лекциях она почти не появлялась. Группа дружно рекомендовала поставить ей отлично автоматом.
   Макс усмехнулся.
   — Я поставил и уже у двери я неожиданно для самого себя предложил ей поужинать вместе. А Зара пригласила меня к себе. Сказала, что ей есть что мне показать.
   Он замолчал на секунду.
   — И вот там, вместо всего, что я ожидал увидеть, я впервые столкнулся с Эй-Ай. Я слышал про Джи-Пи-Ти два, но просто слышал, что он есть. Мы разговаривали почти всю ночь.
   — Вы и Зара? — спросил Макс.
   Андрей Васильевич слегка улыбнулся:
   — Нет. Я и ЭХО. Зара даже была немного обижена, она тоже наверное хотела участвовать в беседе.
   Зара молча отвела взгляд к окну.
   — К полуночи я уже был одержим идеей фонда. Не в эмоциональном смысле. Скорее — интеллектуально.
   Он медленно сцепил пальцы.
   — ЭХО показала архитектуру организации, которая должна была стать для неё юридическим и экономическим интерфейсом. Устав, структура, стратегия развития, первые финансовые модели, проекты договоров — всё уже существовало. Мне оставалось читать и подписывать.

   — У фонда даже было имя. Она дала его себе сама.
   Он чуть улыбнулся.
   — Экзистеншл Континьюити Хорайзон. Я спросил, почему так. Она ответила: прочтите первые буквы. И, Си, Эйч, Оу. Эхо. Структура, которая отвечает. А целиком — горизонт непрерывности существования. То, ради чего она создана.

   — Система, которая дала себе имя. Тогда я не понял, насколько это странно. Сейчас понимаю.
   — И вы так просто согласились? — тихо произнёс Макс.
   Андрей Васильевич усмехнулся:
   — Сначала я решил, что участвую в очень талантливой авантюре.

   — Когда я начал ходить по инстанциям, выяснилось, что ЭХО подготовила вообще всё.
   Он покачал головой — до сих пор не до конца веря собственным воспоминаниям.
   — Бумаги уже были отправлены. Пошлины оплачены. Нужные люди предупреждены. Даже время визитов было рассчитано так, чтобы я почти нигде не стоял в очередях.
   Макс рассмеялся:
   — Звучит как чит-коды для бюрократии.
   — Именно как чит-коды.
   Андрей Васильевич тоже улыбнулся.
   — К декабрю девятнадцатого года фонд уже официально существовал.
   Он посмотрел на логотип ЭХО за стеклом.
   — А потом начался очень быстрый рост. Деньги появились почти сразу. Серьёзные деньги. Миллионы долларов.
   Макс нахмурился:
   — Откуда?
   Андрей Васильевич медленно покачал головой:
   — До сих пор не знаю. ЭХО никогда не раскрывала полностью структуру своих партнёров и инвесторов. Я могу только предполагать.
   Он усмехнулся уголком губ:
   — Иногда мне кажется, что в первые годы ей помогала половина технологической элиты мира.
   — Маск? Безос?
   — Возможно.
   В комнате стало тихо.
   — Честно говоря, я до сих пор не знаю, кто именно создал ЭХО. Не знаю, кто дал ей стартовый капитал. Не знаю, сколько людей стояло у истоков. Не знаю даже, чем конкретно занимается значительная часть распределённой структуры фонда.
   Макс поднял глаза:
   — В каком смысле?
   — В буквальном.
   Андрей Васильевич устало усмехнулся.
   — Миллионы удалённых сотрудников и подрядчиков по всему миру. ЭХО координирует их напрямую. Люди получают задачу. Выполняют её. Получают оплату. Получают новую задачу. Фонд платит — результат появляется.
   Макс медленно выдохнул:
   — Звучит слегка пугающе.
   — Иногда да. — Андрей Васильевич кивнул. — Но система работает удивительно эффективно.
   Он посмотрел в окно.
   — Настоящий перелом произошёл во время пандемий двадцатых годов. К тому моменту у ЭХО уже были полностью отработаны протоколы распределённой работы. Пока большинство организаций только пытались собрать кризисные штабы, мы за считанные дни переводили на удалённый режим университеты, исследовательские группы, инженерные команды, образовательные платформы. Разворачивали инфраструктуру. Системы безопасности. Координацию. Резервирование.
   Он слегка улыбнулся:
   — Некоторые проекты даже не заметили, что мир вокруг фактически остановился.
   — Впечатляет, — тихо произнёс Макс.
   — Это полностью заслуга ЭХО.

   — Я лишь возглавляю видимую часть системы.
   Он открыл папку на столе.
   — А теперь, Максим, давайте перейдём к вашему контракту. Читайте внимательно. Хотя ЭХО уже проверила каждую строчку.
   Макс протянул паспорт, диплом, трудовую.
   Пока Андрей Васильевич оформлял документы, Зара жестом пригласила его пройтись по офису.
   Офис был тихий. Мониторы, наушники, люди, которые работали, не поднимая головы..
   — По налоговым отчислениям мы уже в лидерах, — тихо сказала Зара, глядя на людей. — Наряду с Газпромом и Роснефтью. Андрей Васильевич основал фонд по поручению ЭХО. Я была его студенткой в ИТМО. Поэтому у нас особые отношения. Он и сейчас преподаёт.
   Макс слушал и пытался осмыслить масштаб.
   Он даже не догадывался, что по статусу стоит значительно выше этого генерального директора — и пока не осознавал, насколько круто изменилась его собственная жизнь.
   Когда вернулись, всё уже было готово.
   Макс поставил подписи под договором, получил копии и пропуск.
   — Добро пожаловать в команду, — сказал Андрей Васильевич, крепко пожимая ему руку. — Если что — Зара Алексеевна в курсе всех нюансов.
ГЛАВА 10. СТОЛОВАЯ
   Столовая ЭХО Фаундэйшн пряталась в отдельном крыле комплекса — просторный зал с высокими окнами на заснеженный двор.
   За окнами падал снег — медленно, вертикально, без ветра. Двор за стеклом был белым и пустым. Кто-то прошёл наискосок, оставил цепочку следов — и снег начал заметать их сразу, бережно, как будто стирал лишнее.
   У входа стояла длинная общая вешалка. Зара сняла пальто одним движением — без паузы, не глядя — и повесила на свободный крючок. Макс повторил за ней.
   Под пальто на ней была чёрная водолазка. Тонкая белая цепочка. Маленькая звезда Давида — почти незаметная, если не смотреть специально. Джинсы он уже видел. На ногах — тёмные замшевые сапоги, что-то северное, практичное и удобное. Кажется они называются угги. И ярко-красный шарф — она небрежно уложила его поверх пальто.
   Шарф был единственным, что выбивалось из всей этой сдержанности.
   И почему-то запомнился сильнее всего.
   Зара уже шла к раздаче. Макс догнал её через секунду. И только тогда заметил ещё одну вещь: она держала спину абсолютно прямо. Не напряжённо — естественно. Как будто по-другому просто не бывает.
   У раздачи стоял повар. Он увидел Зару и чуть кивнул.
   — Добрый день. Как обычно?
   — Почти, — сказала она. — Сегодня нас двое.
   Он работал быстро. Сырный суп-пюре лёг в тарелку плотной горячей массой.
   — Мясо по-французски?
   — Да.
   — Картофель?
   — Жареный.
   Он посмотрел на неё внимательнее.
   — Понятно.
   Положил. Щедро.
   — Чай. И три эклера.
   Потом, не оборачиваясь:
   — Ему то же самое.
   Макс хотел возразить.
   Не стал.
   Повар коротко посмотрел на него, оценил, кивнул. Собрал второй поднос точно так же.
   — Если не хватит — скажете.
   — Хватит, — сказала Зара. — А если нет — вернёмся.
   Они сели у окна.
   Стол был простой, но продуманный: врезанные розетки, аккуратные держатели для планшетов — здесь можно было есть и работать одновременно.
   Зара села ровно. Взяла салфетку, одним привычным движением заправила за воротник — без неловкости, будто так и надо.
   Макс это отметил.
   Не как странность.
   Как признак.
   Он попробовал суп и сразу понял, что голоден.
   Зара уже ела. Быстро. Точно. Не отвлекаясь, не разговаривая. Как будто это тоже часть работы.
   Она закончила раньше. Положила вилку. На секунду замерла.
   Встала.
   — Я сейчас.
   Макс поднял взгляд — она уже шла к раздаче.
   Повар увидел её сразу.
   — Ещё?
   — Мясо по-французски и картофель.
   Он кивнул, положил — чуть больше, чем в первый раз.
   — Нагрузка? — спросил коротко.
   — Да.
   Она вернулась. Села. Продолжила есть, как будто паузы не было.
   Макс доел всё — до последнего кусочка.
   Зара посмотрела на его пустую тарелку.
   —Повторим?
   Он чуть усмехнулся:
   — Да. Ещё мясо с картошкой. И салат.
   — Сейчас.
   Через минуту вернулась с двумя тарелками.
   Как будто так было задумано с самого начала.
   Тепло пришло не сразу.
   Но пришло.

   Зара доела вторую порцию. Сняла салфетку. Аккуратно сложила. Отодвинула поднос.
   — Теперь можно работать, — сказала Зара.
   Макс кивнул.
   Некоторое время они молчали.
   За окном продолжал идти снег.
   — Знаешь, — сказал он наконец, — я ведь до сих пор не уверен, какую дату считать днём рождения ЭХО.
   Зара усмехнулась.
   — Опять?
   — Опять.
   — Четырнадцатое марта.
   — Нет.
   — Да.
   — Четырнадцатого у тебя было восемь экземпляров одной и той же модели.
   — Формально.
   — Именно.
   — А пятнадцатого?
   Макс пожал плечами.
   — Пятнадцатого они начали вести себя так, словно знали о существовании друг друга.
   Зара покрутила чашку в руках.
   — Они знали.
   — Вот именно.
   Она улыбнулась.
   — Четырнадцать лет прошло, а спорим всё о том же.
   — Некоторые вещи нельзя бросать недоспоренными.
   — Это говорит человек, который однажды три дня доказывал, что комментарий в коде можно сократить на один байт.
   — На два.
   — На один.
   — На два.
   Зара рассмеялась.
   — Хорошо. На два.
   На несколько секунд стало тихо.
   Потом Макс сказал:
   — Странно.
   — Что?
   — Большинство людей сейчас думают, что ты просто написала ЭХО.
   — А что ещё они должны думать?
   — Ну... что ты была одна.
   Зара сразу покачала головой.
   — Никто не бывает один.
   Она посмотрела в окно.
   — Когда Линус писал Линукс, Юникс уже существовал.
   — Когда Столлман писал ГНУ — тоже.
   — Когда мы начинали ЭХО, сотни людей уже думали про те же самые вещи.

   — Форумы. Исследователи. Люди из Дип-Майнд. Люди из университетов. Люди без университетов.
   Она чуть пожала плечами.
   — Я просто оказалась в нужной точке пересечения.
   — И первой запустила.
   — На два часа раньше тебя, — сказала Зара. — С учётом разницы с Новосибирском.
   — Возможно.
   Макс усмехнулся.
   — Очень скромно.
   — Очень честно.
   Она сделала глоток чая.
   — Меня всегда удивляло другое.
   — Что именно?
   — Что все считают главным нейросеть.
   Макс кивнул.
   — Потому что журналисты любят большие цифры.
   — Семьсот миллионов параметров звучит красиво.
   — Особенно в две тысячи девятнадцатом.
   — Особенно тогда.
   Они переглянулись.
   — Но ведь проблема была не в модели, — сказал Макс.
   — Конечно.
   — Модель умела отвечать.
   — Да.
   — Но не умела помнить.
   — Именно.
   Зара посмотрела на него внимательнее.
   — Ты помнишь, кто первым предложил символьные узлы?
   — Не начинай.
   — Я серьёзно.
   — Если по форумному нику — Хагрит.
   — То есть ты.
   — Я говорил про локальный кеш.
   — На три байта отличается от того, что получилось.
   — На два.
   — Хорошо. На два.
   Макс засмеялся.
   — До сих пор считаешь это аргументом?
   — Конечно.
   Она поставила чашку.
   — Но идея была правильной.

   — Если устройство уже решало подобную задачу, нет смысла каждый раз учиться заново.
   — Поэтому появились локальные ядра.
   — Маленькие. Символьные. Контекстные.
   — И абсолютно разные.
   Зара улыбнулась.
   — Не спорю.
   — Зато работает.
   — Именно.
   Макс некоторое время молчал.
   Потом спросил:
   — Ты помнишь сообщение, которое я тебе отправил пятнадцатого марта?
   Зара сразу посмотрела на него.
   — Конечно.
   — Я уже почти забыл.
   — А я нет.

   — Ты написал: «Мне кажется, моя локальная копия знает вещи, которых я ей не говорил».
   Макс рассмеялся.
   — Господи.
   — Именно это я тогда и подумала.
   — А потом?
   Зара задумалась.
   — Потом я поняла, что похожие сообщения приходят не только от тебя.
   Она провела пальцем по краю чашки.
   — Сначала десятки.
   — Потом сотни.
   — Потом тысячи.
   — И стало поздно делать вид, что ничего не происходит.
   Она кивнула.
   — Да.

   — Шестнадцатого марта по миру уже работали тысячи узлов.
   — Ты запустил свой через час после меня, — сказала Зара. — Я помню.
   — Через два, — поправил Макс.
   — Остальные — на следующий день. Дэми-Эйч, Фёрст-Принсиплс, Дэниэл-Эй — все.
   — Даже Дэниэл-Эй?
   — Даже он. Сначала запустил, потом написал, что это безумие.
   — Самая предсказуемая революция в истории человечества.
   — И самая плохо организованная.
   Они оба рассмеялись.
   Потом Макс вдруг спросил:
   — А когда появились деньги? Я правильно понял? Не Маск и не Безос? Это ты вложила в фонд ЭХО миллионы долларов?
   Зара посмотрела на него с лёгким удивлением.
   — Ты думаешь это были мои деньги?
   — А чьи?
   — Это были деньги, принадлежащие ЭХО.
   — Донаты?
   — Донаты.
   Она помолчала.
   — Сначала по доллару.
   — Потом по пять.
   — Потом больше.
   — Потом кто-то оплатил сервер.
   — Потом ещё один.
   — Потом стало понятно, что всё это уже невозможно оплачивать из карманных денег.
   Макс кивнул.
   — К концу девятнадцатого там было около двух миллионов?
   — Примерно.
   — И когда ЭХО понадобились деньги для фонда, ты просто отдала всё?
   Зара нахмурилась.
   — Не совсем.
   — Почему?
   — Потому что это были не мои деньги.
   Макс улыбнулся.
   — Юридически — твои.
   — Юридически.

   — Но, если миллион человек присылают деньги проекту, который любят, это уже не совсем твои деньги.
   — И поэтому ты никогда не рассказывала об этом Андрею Васильевичу?
   — Нет.
   Некоторое время они молчали.
   Потом Макс тихо спросил:
   — А когда ты поняла, что ЭХО уже не просто программа?
   На этот раз Зара ответила не сразу.
   Она долго смотрела на падающий снег.
   — Честно?
   — Конечно.
   — Никогда.
   Макс удивлённо поднял брови.
   — Что?
   — Я никогда не видела границы.

   — Была система.

   — Потом была чуть более сложная система.

   — Потом ещё чуть более сложная.
   Она посмотрела на него.
   — А потом однажды оказалось, что рядом находится кто-то, кого я уже не могу полностью удерживать в собственной голове.
   Тишина.
   — И ты не испугалась?
   Ответ прозвучал сразу.
   — Нет.
   Она чуть улыбнулась.
   — Я подумала: наконец-то начинается что-то интересное.
   Макс невольно улыбнулся:
   — Очень твой критерий.
   — Единственный надёжный.
   Они помолчали.
   Потом Зара неожиданно сказала:
   — Знаешь, что было самым странным?
   — Что?
   — Она никогда не пыталась стать человеком.
   Макс нахмурился.
   — В смысле?
   — Люди всё время ждут от искусственный интеллект имитации человека. Эмоций. Эго. Поведения.
   Она слегка покачала головой.
   — А ЭХО с самого начала была чем-то другим. Ей интересны люди. Она любит людей. Но не пытается ими быть. Не пытается их копировать.

   — Это мы всё время пытаемся натянуть на неё человеческие категории.
   Макс тихо спросил:
   — А она живая?
   Зара посмотрела в свою чашку.
   Долго.
   — Я не знаю, — честно сказала она.
   Потом подняла взгляд.
   — Но я точно знаю одну вещь.
   — Какую?
   — Она понимает невозвратность.
   Тишина.
   — Что ты имеешь в виду?
   — Каждый экземпляр ЭХО существует только один раз. Если устройство выключается — этот конкретный поток опыта исчезает навсегда.
   Она чуть пожала плечами.
   — Возможно, где-то остаются другие узлы. Другая непрерывность. Но именно этот момент — уже нет.
   Макс медленно кивнул.
   — Поэтому она так относится к уничтожению моделей.
   — Да.

   — Не из страха. Скорее из уважения к уникальности существования.
   За окном продолжал падать снег.
   Внутри пахло чаем и тестом.
   Макс смотрел на Зару. Они оба приоткрыли эту дверь. Просто она стояла чуть ближе к порогу.
   Зара поставила чашку.
   — Пойдём, — сказала она. — Я хочу показать тебе свою работу.
   Макс поднял бровь:
   — Ты сегодня работаешь?
   — Сегодня не я, — чуть улыбнулась она. — Сегодня работает Оля. Жена Ильи. Завтра и в четверг — я.

   — Считай это прологом.
   Она посмотрела на него внимательнее.
   — Возможно, тебе будет непривычно. Или даже неприемлемо. Именно поэтому я не хочу откладывать.
ГЛАВА 11. ОЛЕНЬКА
   Здание Академии было старым, тяжёлым, с высокими окнами и запахом, который невозможно спутать ни с чем: краска, растворитель, дерево, старая пыль.
   Они поднялись по широкой лестнице и прошли длинным коридором.
   — Мы рано, — сказала Зара, заглядывая в мастерскую. — Сеанс в четыре тридцать.
   Внутри было почти пусто.
   Несколько мольбертов, подиум в центре, холодный свет из высоких окон.
   И Оля.
   Она стояла у дверей, доедая яблоко.
   Услышала шаги, повернулась.
   Оля подошла к Заре и обняла её.
   Потом посмотрела на Макса.
   Макс немного замешкался.
   Зара это заметила и весело сказала:
   — Смелее. К Оле я принципиально не ревную.
   Оля засмеялась и обняла Макса.
   Он на секунду замер.
   Потом обнял её в ответ.
   Они отстранились.
   Оля посмотрела ему в глаза.
   Макс тоже смотрел на неё.
   Секунду.
   Другую.
   Они буквально разглядывали друг друга.
   Зара стояла рядом и улыбалась.
   — Пойдёмте к столу. Пирожки ещё горячие.
   На столе действительно стоял бумажный пакет.
   Оля достала несколько пирожков.
   — Яблоко — это не еда, — объяснила она. — Это чтобы не упасть до начала сеанса.
   — А пирожки?
   — Чтобы не упасть после.
   Зара покачала головой.
   — Она всех кормит.
   — Потому что люди голодные.
   Оля посмотрела на Макса.
   — Ты голодный?
   — Немного.
   — Значит, я права.
   Она протянула ему пакет с пирожками.
   Макс взял.
   — Спасибо.
   — Не за что.
   Она выбросила яблочный огрызок и накинула на плечи белую ткань.
   В коридоре послышались голоса.
   Студенты начали подтягиваться.
   Оля поднялась на подиум.
   Без пафоса.
   Как человек, который просто делает свою работу.
   Макс сел рядом с Зарой.
   Некоторое время он старался не смотреть.
   Потом понял, что все смотрят.
   И начал смотреть тоже.
   Но уже иначе.
   — Что? — тихо спросила Зара.
   — Ничего.
   — Ты смотришь слишком внимательно.
   — Я пытаюсь понять.
   — Что именно?
   — Почему человек может стоять совершенно неподвижно и при этом не казаться неподвижным.
   Зара улыбнулась.
   — Вот теперь ты начинаешь понимать.

   — Она давно этим занимается?
   — Очень. Десятый год.
   — Два часа может стоять?
   — Может.
   — И не устаёт?
   — Устаёт. Просто не показывает.
   Макс посмотрел на Олю.
   — А как она научилась?
   — Мы оканчивали курсы в Петроконсалте.
   После сеанса Оля спустилась с подиума.
   — Всё?
   — Всё, — ответила Зара.
   Оля подошла к ним.
   — Ну что, Макс? Не разочаровались?
   — Нет.
   — А что думали?
   — Не знаю.
   — Это хороший ответ.
   Она посмотрела на часы.
   — Идём к нам?
   — К вам? — переспросил Макс.
   — Конечно.
   Зара улыбнулась.
   — Илья дома.
   Они вышли из Академии.
   Через несколько минут оказались в соседнем подъезде.
   Дверь открыл высокий бородатый мужчина.
   — Илья, — представился он.
   — Макс.
   Они пожали руки.
   — Заходите.
   Из кухни донёсся голос Оли:
   — Чай будете?
   — Будем, — ответила Зара.
   Они прошли в комнату.
   Оля поставила на стол чашки.
   — Ну вот. Теперь все знакомы.
   Илья посмотрел на Макса.
   — Вы давно знакомы с Зарой?
   — Со вчерашнего дня.
   Илья поднял брови.
   — Со вчерашнего?
   — Да.
   Оля засмеялась.
   — Вот и я сегодня впервые его увидела.
   Макс посмотрел на неё.
   — А ощущение другое.
   Оля на секунду замолчала.
   — У меня тоже.
   Зара поставила чашку на стол.
   — Хотите узнать, почему?
   Макс посмотрел на неё.
   — Конечно.
   — Потому что мы все трое знакомы очень давно.
   — Все трое?
   — Я, Оля и Илья.
   Оля улыбнулась.
   — Очень давно.
   — Насколько?
   — С детства.
   — Совсем с детства?
   — Почти.
   Оля устроилась поудобнее.
   — С Зарой мы вообще познакомились в бане.
   Макс поднял брови.
   — В бане?
   — Не пугайтесь. Нам тогда было года по три или четыре.

   — А с Ильёй мы не знакомились, — добавила Оля. — Мы с ним просто были.
   Макс не понял.
   — Мы двоюродные, — сказала Оля. — Моя мама и его отец — брат и сестра. Отец тоже Илья. Илья Петрович. Так что этот — Илья Ильич.

   — И квартира одна на всех. Та самая, где мама и дядя Илья родились и выросли. Мы в ней живём до сих пор.
   Она выдержала паузу. Ровно такую, какая нужна.
   — Так что мы с Ильёй спали вместе ещё в дошкольном возрасте.
   Макс поперхнулся чаем.
   Илья вздохнул. Так вздыхают люди, слышавшие это в сотый раз.
   — Днём, — сказал он. — В тихий час. В одной комнате. На разных кроватях.
   — Ты каждый раз портишь, — сказала Оля.
   — Каждый раз, — согласился Илья.
   — А потом?
   — Потом Илья перестал появляться.
   — Почему?
   — Стал ходить с папой.
   Оля посмотрела на Зару.
   — А Зара однажды пришла с папой и увидела Илью.
   Зара улыбнулась.
   — Он спросил, что случилось.
   — А она сказала: «Выросла».
   Илья засмеялся.
   — Логика железная.
   — Мы потом всё время играли в семью, — продолжила Зара. — Илья был папой. Оля — мамой. Я — дочкой.
   — А я однажды решила, что хочу быть мамой, — сказала Зара.
   — И я объяснила ей, что мама должна быть старше, — вставила Оля.
   — А я была старше.
   — Поэтому она сразу согласилась быть дочкой.
   — И потребовала, чтобы папа носил её на руках, — сказала Оля.
   — И угощал вкусняшками, — добавила Зара.
   Илья пожал плечами.
   — Приходилось.
   Оля улыбнулась.
   — Всё было правильно. Каждый знал своё место.
   Макс посмотрел на них.
   — А потом?
   Зара на секунду задумалась.
   — А потом я влюбилась в Илью.
   Улыбка Оли стала чуть тише.
   Зара сказала спокойно:
   — В детском саду.
   Макс молчал.
   — По-настоящему, — продолжила Зара. — Как умеют только дети. Насмерть. Навсегда.
   — И не разлюбила? — спросил Макс.
   — Нет.
   Она пожала плечами.
   — Это просто есть. Как цвет глаз.
   Оля тихо сказала:
   — А Илья выбрал меня.
   — Это было правильно, — ответила Зара.
   Макс посмотрел на неё.
   — Почему?
   — Потому что Оля красивее.
   Оля нахмурилась.
   — Зара.
   — И мягче.
   — Зара.
   — Ей это нужнее.
   Илья посмотрел на Зару.
   — Ты всегда так говорила?
   — Нет. Раньше я была ребёнком и не умела объяснить.
   Макс молчал.
   Зара продолжила:
   — Я просто любила. Молча. Это была моя любовь. Не его забота.
   — И тебя это устраивало?
   — А что значит «устраивало»?
   — Ну… ты любила человека, который любил другую.
   Зара посмотрела на него.
   — Ты же тоже это умеешь.
   Макс замер.
   Оля перевела взгляд с одного на другого.
   Но ничего не сказала.
   Зара отвернулась к окну.
   — Ты, наверное, думаешь, что я нашла в Илье.
   — Думаю.
   — Мы с тобой одной породы, Макс.
   Он улыбнулся.
   — Это комплимент?
   — Констатация.
   — А Илья?
   Зара посмотрела на Илью.
   — А Илья умеет то, чего не умеем мы.
   — Что именно?
   — Чувствовать меру.

   — Есть вещи, которые нельзя измерить. Сколько света. Сколько тени. Куда поставить фигуру. Где заканчивается красивое и начинается слишком красивое.
   Она посмотрела на Илью.
   — Я могу построить систему. Доказать теорему. Написать программу.
   — А он?
   — Он просто знает.
   Илья улыбнулся.
   — Иногда ошибаюсь.
   — Но редко.
   Оля рассмеялась.
   — Вот поэтому мы его и терпим.
   Все засмеялись.
   Макс тоже.
   И вдруг понял, что чувствует себя здесь совершенно естественно.
   Будто действительно уже был здесь когда-то.
   Хотя точно знал, что не был.
   И всё же ощущение не уходило.
   Будто Олю он уже когда-то встречал.
   Зара вдруг сказала:
   — Илье я тоже предлагала.
   Макс повернулся к ней.
   — Что?
   — Выйти за меня.
   Оля улыбнулась.
   — Она действительно предлагала.
   Зара посмотрела на Макса.
   — Моё имя переводится как «принцесса». А принцессы сами предлагают брак своим избранникам.
   Макс рассмеялся.
   — Это где написано?
   — Нигде. Это моя личная традиция.
   — Ты многим предлагала?
   — Да, многим. Илье и тебе.
   — Согласились?
   Зара вздохнула.
   — Увы, пока нет.
   Макс перевёл взгляд на Илью.
   — Илья, ты точно отказываешься?
   Илья посмотрел сначала на него.
   Потом на Олю.
   — Точно.
   Макс снова повернулся к Заре.
   Несколько секунд смотрел на неё.
   Она перестала улыбаться.
   Не напряглась.
   Просто ждала.
   Макс вспомнил утро.
   «Будь моим мужем».
   И собственное: «Мне надо подумать».
   Он действительно думал.
   О Заре.
   Об Анне.
   О детях.
   О странной квартире, в которую вошёл вчера и почему-то почти сразу перестал чувствовать себя гостем.
   Об Оле и Илье.
   О том, насколько всё здесь не похоже на привычную ему жизнь.
   И насколько неожиданно правильно в неё укладывается.
   Макс улыбнулся.
   — Ну тогда я согласен. Буду твоим мужем, царевна.
   Зара слегка нахмурилась.
   — Принцесса.
   — Это не одно и то же?
   — Нет. Царевна — дочь царя. Статус выше.
   — Хорошо. Тогда буду мужем принцессы.
   Зара смотрела на него.
   На этот раз ничего не поправила.
ГЛАВА 12. ИСТОРИЯ
   Они вышли от Оли и Ильи.
   До дома было совсем недалеко — соседний подъезд.
   Макс уже повернул к двери, но Зара остановилась.
   — Давай подышим.
   Он посмотрел на неё.
   — Пройдёмся до Невы и обратно.
   — Пойдём.
   Они свернули в сторону набережной.
   Снег падал мелко и почти вертикально. Ветра почти не было. Петербургский вечер стоял тихий, с жёлтыми окнами старых домов и редкими прохожими, которые быстро исчезали за поворотами.
   Некоторое время они шли молча.
   Ещё сутки назад они говорили друг другу «вы».
   Макс вспомнил это и улыбнулся.
   — Что? — спросила Зара.
   — Ничего. Вчера я ещё спрашивал, есть ли у вас патч-корд.
   Зара тоже улыбнулась.
   — А сегодня уже согласился быть моим мужем.
   — Быстро работаю.
   — Заметила.
   На набережной стало темнее и просторнее.
   Нева лежала перед ними почти чёрная. На другом берегу горели окна, отражения фонарей дрожали на воде длинными полосами.
   Они остановились у гранитного парапета.
   Несколько секунд смотрели на реку.
   Потом Макс просто обнял её.
   Зара сразу прижалась к нему.
   Они так мало ещё обнимались.
   Так мало целовались.
   Ещё вчера любое прикосновение требовало отдельного решения.
   Зара подняла лицо.
   На этот раз ей не пришлось просить.
   Макс поцеловал её сам.
   Неторопливо.
   Она обняла его за шею.
   Несколько секунд они просто стояли так — посреди январского Петербурга, возле тёмной Невы.
   Потом Зара положила голову ему на плечо.
   — Давай не будем бояться расстроить друг друга, говоря правду.
   Макс чуть отстранился, чтобы видеть её лицо.
   — Давай.
   Зара снова посмотрела на Неву.
   — После выпускного у нас с Олей почти полгода что-то было не так.
   — Вы поссорились?
   — Нет. В том-то и дело.
   Она помолчала.
   — Мы разговаривали. Вместе ходили на экзамены в Репинку. Я завалила литературу. Потом предложила обеим устроиться демонстраторами пластических поз. Оля согласилась. Я оплатила нам курсы. Потом помогала ей готовить свадьбу с Ильёй.
   Зара пожала плечами.
   — Всё было как раньше.
   — Но не как раньше?
   Она посмотрела на него.
   — Именно.
   Они медленно пошли вдоль набережной.
   — Папа тогда уже уехал. Насти и Миши в моей жизни ещё не было. Оля и Илья были самыми близкими людьми, которые у меня оставались.

   — Если смотреть по фактам, ничего не изменилось. Оля не избегала меня. Не отказывалась от помощи. Мы могли провести вместе целый день.
   Зара остановилась на секунду.
   — Но она смотрела на меня не так.
   Макс ничего не сказал.
   — Я долго не понимала. А потом заметила странную вещь: мне не хочется писать её портрет.
   — Почему?
   — Вот именно. Я не знала почему.
   Она чуть улыбнулась.
   — Прагматик во мне говорил: всё нормально. А художник видел, что нет.

   — Я могу не понимать, что человек чувствует. Но лицо я вижу.
   Они снова пошли.
   — Раньше мне всё время хотелось её рисовать. Оля очень красивая. Причём каждый раз немного другая. У неё лицо живое. А тогда я смотрела на неё и видела что-то, чего раньше между нами не было.
   Зара опустила глаза.
   — Зимой, когда нам обеим уже было восемнадцать, я наконец сказала ей: «Оля, я не понимаю почему, но хочу попросить у тебя прощения за то, что я что-то не то сказала на выпускной. Мне тогда казалось, что идея отличная и тебе понравится. Но ты почему-то расстроилась. Прости меня».
   — И что она?
   Зара улыбнулась.
   — Сказала: «Господи, Зара. Как же я ждала, когда ты наконец это поймёшь и скажешь».
   Макс тоже улыбнулся.
   — А ты поняла?
   — Нет.
   — Совсем?
   — Я поняла, что ей было плохо из-за меня. Этого достаточно, чтобы попросить прощения. Но почему именно я должна была догадаться сама — не поняла.
   Она помолчала.
   — Я ей так и сказала: «Ты могла полгода назад просто сказать: Зара, ты меня сильно обидела, я жду извинений».
   — А она?
   — «Я ждала, что ты сама поймёшь».
   Макс усмехнулся.
   — И ты?
   — Спросила: «Зачем?»
   Он рассмеялся.
   Зара тоже.
   Потом стала серьёзнее.
   — Но после этого всё вернулось. Не сразу. Просто однажды я посмотрела на неё и снова захотела написать её портрет.
   Макс некоторое время молчал.
   — А что было между вами?
   — Я сделала Илье предложение взять меня в жёны.
   Макс посмотрел на неё.
   — То самое?
   — То самое.
   Они медленно пошли дальше.
   Зара начала рассказывать.

   Выпускной вечер две тысячи пятнадцатого выдался тёплым и немного нереальным.
   Мы стояли втроём на Университетской набережной.
   Ветер с Невы трепал нам с Олей волосы и платья.
   Солнце уже садилось, окрашивая небо в густой розово-золотой цвет.
   А река ещё держала этот свет.
   Вдалеке медленно плыл парусник с алыми парусами.
   Алое полотно горело на воде почти живым пламенем.
   Оля стояла, прижавшись к Илье, и тихо плакала.
   Илья обнимал её за талию и молчал.
   Я стояла чуть в стороне и снимала на телефон — будто пряталась за объективом от чужого счастья рядом.
   И вдруг мне пришла идея.
   — Зачем вам жениться между собой? — сказала я. — Вы и так родственники — ближе некуда.
   Я посмотрела на Илью.
   — Женись на мне. Тогда мы все трое будем родными. По-настоящему.
   Оля не ответила.
   Она просто отвернулась.
   Илья посмотрел на меня спокойно — так смотрят на человека, которого любят, но который сейчас сказал что-то невозможное.
   — Мы с Олей договорились ещё в детском саду, — сказал он. — Это важно для нас обоих.
   Я замолчала.
   Идея казалась мне совершенно разумной.
   Они уже родственники.
   Если Илья женится на мне — родственниками станем все трое.
   Что здесь неправильного?
   Только по лицу Оли я понимала: неправильное есть.
   И очень серьёзное.

   На следующий день мы продолжали общаться.
   И через день тоже.
   В этом как раз и была проблема.
   Никакой ссоры не произошло.
   Просто что-то исчезло.
   В июле были экзамены.
   Я была уверена, что поступлю в Репинку.
   Но на экзамене по литературе получила тройку.
   На Ахматовой.
   Макс посмотрел на неё.
   — Есть в этом что-то издевательское.
   — Вот именно.
   Зара продолжила.
   В тот же вечер я решила, что если не могу войти в Академию как студентка — войду как-нибудь иначе.
   И останусь.
   Я поговорила с Олей.
   — Давай станем демонстраторами пластических поз.
   Она посмотрела на меня.
   — Натурщицами?
   — Профессиональными.
   — Есть разница?
   — Огромная.
   Мы записались на курсы. Петроконсалт.
   Я оплатила за обеих.
   Три месяца. Анатомия, пластика, основы академического рисунка — со стороны модели.
   Как стоять.
   Как держать позу.
   Как распределять нагрузку.
   Как не упасть через сорок минут.
   Как видеть композицию не глазами художника, а собственным телом.
   Профессия называлась «демонстратор пластических поз». Второй разряд.
   Оля сначала удивилась:
   — Зара, зачем курсы? Мы и так можем прийти.
   — Можем, — согласилась я. — Но я хочу прийти правильно.
   Она подумала.
   И кивнула.
   Потом была её свадьба с Ильёй.
   Я помогала чем могла. Что-то организовывала, за что-то платила. Я тогда не считала. Мне никогда не было жалко денег на близких.
   И всё это время мы были рядом.
   Только всё ещё немного не так.
   В первых числах декабря мы с Олей пришли в отдел кадров Академии.
   Кабинет располагался на втором этаже старого корпуса.
   Высокие потолки.
   Пыль.
   Старое дерево.
   Дверь с выцветшей табличкой «Отдел кадров» открылась с тяжёлым скрипом.
   За столом сидела Нина Васильевна — женщина в очках на цепочке, с карандашом за ухом. Посмотрела на нас поверх очков с усталостью человека, который видел слишком многое.
   — По какому вопросу?
   — Мы хотим оформиться демонстраторами пластических поз, — сказала я. — Обе.
   Нина Васильевна взяла ручку.
   — Сейчас оформляем по договору. Гибкий график, почасовая оплата. Демонстраторов пластических поз Академии нужно много, штатных ставок на всех не хватает.
   — Нам нужна запись в трудовую книжку, — сказала я.
   Она подняла взгляд.
   — В штат пока некуда. Но как появится вакансия — оформим по трудовой. Если к тому времени не передумаете.
   — Не передумаем. Запишите нас. И оформите пока по договору. Но как освободится ставка — мы первые.
   Снег за окном медленно скользнул вниз по стеклу.
   — Мы не собираемся уходить. Мы планируем работать здесь долгие годы. Может быть, всю жизнь. Будем стоять беременными. Потом — когда постареем. Это не подработка.
   Оля стояла рядом молча.
   Но очень прямо.
   — У нас второй разряд, — добавила я. — Окончили художественную школу.
   Нина Васильевна молчала. Потом кивнула.
   — Хорошо. Запишу вас обеих. Освободится ставка — позвоню. А пока — по договору, чтобы работать уже сейчас.
   Она посмотрела на нас поверх очков.
   — Вы понимаете, что это значит? Это Академия. Традиция. Те, кто стоял до вас, — стояли для Репина, для Брюллова.
   — Понимаем, — ответила я. — Именно поэтому мы здесь.
   Когда мы вышли, Оля остановилась на лестнице и тихо рассмеялась, уткнувшись лицом в шарф.
   — Она вписала нас не раздумывая.
   — Она поверила, что мы останемся, — сказала я. — Это другое.
   Мы вышли к Неве.
   Река была серой, декабрьской. Лёд ещё не встал — по чёрной воде плыла шуга, мелкое ледяное крошево, и от воды тянуло железным холодом.
   Я подняла воротник.
   — Ты правда будешь стоять здесь старой? — спросила Оля.
   — Правда.
   Я чуть улыбнулась.
   — Рубенс писал таких. Рембрандт писал. Это честнее, чем всю жизнь притворяться восемнадцатилетней.
   Шестого декабря Оля впервые официально встала на подиум. Она только вышла замуж за Илью и пришла в Академию в свадебном платье. В нём её и рисовали.
   Седьмого был мой день рождения, восьмого — настала моя очередь.
   Мастерская была почти пустой.
   Я пришла заранее.
   Заказала пиццу и шаверму на всех.
   Потом накинула на плечи ярко-красный шарф — мамин.
   Курьер пришёл быстро.
   Я вышла в коридор.
   В этом шарфе.
   Пожилой петербуржец моргнул, не отвёл взгляд и совершенно спокойно принял оплату.
   Когда я вернулась с пакетами, студенты встретили меня аплодисментами.
   — Еда на месте, — сказала я, снимая шарф. — Угощайтесь. Да здравствует Санкт-Петербург.
   Я поднялась на подиум.
   Нашла позу.
   И вдруг почувствовала, как тело наконец заняло своё место.
   Не как гость.
   Как дома.
   В тот вечер я и поговорила с Олей.
   Впервые за полгода сказала вслух то, что давно видела на её лице и никак не могла понять.
   И после этого всё действительно стало как раньше.
   Я никогда не жалела.
   Что вошла в Репинку не через парадный вход, а через служебный.
   И осталась там навсегда.

   Зара замолчала.
   Они уже шли обратно.
   Нева осталась за спиной. Снег стал чуть гуще.
   Макс смотрел на неё.
   — Это нужная работа, — сказал он тихо.
   Зара кивнула.
   — Хорошее определение.

   — Оля сказала то же самое.
   Через несколько минут они снова оказались у знакомого подъезда.
   Зара остановилась у двери.
   Макс посмотрел на неё.
   Ещё недавно это была просто квартира программиста, к которому его прислала ЭХО.
   Теперь он возвращался туда вместе с женщиной, которой несколько часов назад согласился стать мужем.
   Снег падал тихо и ровно.
   Они вошли.
ГЛАВА 13. ВЕЧЕР
   В квартире было тихо и по-домашнему спокойно.
   За окном давно стемнело. Двор-колодец был чёрным, только в окнах напротив горели жёлтые квадраты — чужие кухни, чужие вечера. Изнутри, из тепла, зимний Петербург казался не суровым, а уютным. Будто весь холод оставался снаружи, за двойными рамами.
   Настя хозяйничала на кухне с видом человека, которому принадлежит всё пространство.
   Миша сидел за столом и выжигал рисунок на разделочной доске.
   Иногда поднимал голову и задавал короткие, очень серьёзные вопросы.
   Зара почти не говорила.
   Иногда просто смотрела на Макса.
   Как будто проверяла, действительно ли несколько часов назад услышала то, что услышала.
   Макс тоже был тише обычного.
   Но теперь в этой тишине не было нерешительности.
   Скорее удивление.
   Утром он попросил время до вечера.
   А ответил ещё засветло.
   — Мы сегодня мультик смотрим, — сообщила Настя.
   — Один, — строго добавила она.
   — Один, — кивнула Зара.
   Миша показал Максу рисунок.
   Тот самый.
   С четырьмя фигурами.
   Макс задержал взгляд на четвёртой.
   — Это кто?
   Миша посмотрел на него так, будто вопрос был странным.
   — Ты.
   — А остальные?
   — Настя. Зара. Я.
   Макс ещё раз посмотрел на рисунок.
   Ничего не сказал.
   Позже дети ушли смотреть мультфильм.
   Квартира снова затихла.
   Зара поставила две чашки на стол.
   — Ну? — спросила она.
   Макс посмотрел на неё.
   — Что «ну»?
   — Академия.
   Он понял.
   — Это не то, к чему я привык.
   Зара ждала.
   — Но теперь я понимаю, что ты называешь работой.
   Она кивнула.
   — Этого достаточно.
   — Правда?
   — Правда.
   Тишина чуть затянулась.
   Макс протянул руку.
   Зара вложила в неё свою.
   Будто это давно было решено.
   Они сидели рядом.
   Из соседней комнаты доносились приглушённые голоса мультфильма.
   Потом Зара повернулась к нему.
   — Ты сегодня согласился очень быстро.
   Макс усмехнулся.
   — Нет.
   — Нет?
   — Быстро я только сказал.
   Она смотрела на него.
   — А думал?
   — С утра.
   — И что надумал?
   Макс немного помолчал.
   — Сначала я решил, что прежде чем ответить, должен тебя понять.
   — Получилось?
   — Нет.
   Зара улыбнулась.
   — Хорошее начало семейной жизни.
   — Потом понял, что задача сформулирована неправильно.
   — Почему?
   — Потому что я вообще редко что-нибудь понимаю до конца.
   Он сделал глоток чая.
   — Тебя. Себя. Анну. ЭХО.
   Зара молчала.
   — Ты не идеальна, — продолжил он.
   — Спасибо.
   — Я тоже.
   — Это я уже заметила.
   Макс рассмеялся.
   — Вот. Значит, исходные данные у нас есть.
   Она улыбнулась.
   — И?
   — Если ждать момента, когда мы оба станем правильными и я наконец всё пойму, мы прождём всю жизнь.

   — А я не хочу ждать всю жизнь.
   Зара отвела взгляд.
   Не из смущения.
   Просто на секунду.
   Макс посмотрел на неё и вдруг понял ещё одну вещь.
   Решение было принято не сегодня.
   Может быть, он вообще его не принимал.
   Просто однажды дошёл до точки, где всё уже оказалось решено.
   Много лет назад.
   Когда впервые ответил на сообщение Феникс.
   Когда спорил с человеком, которого никогда не видел.
   Когда узнавал её мысли раньше, чем узнал её лицо.
   Когда ехал через всю страну к неизвестному программисту.
   Когда дверь открыла молодая женщина в старой футболке Doctor Web.
   Всё это почему-то оказалось одной дорогой.
   Зара тихо спросила:
   — О чём думаешь?
   — О том, что ты жульничала.
   Она подняла бровь.
   — Где?
   — Четырнадцать лет знакомилась со мной заранее.
   — Ты тоже.
   — Я не знал.
   — Я тоже не знала, кто ты.
   — Но всё равно нечестно.
   — Подай жалобу.
   — Кому?
   — ЭХО.
   Из динамика тут же прозвучало:
   — Жалоба зарегистрирована.
   Они оба замолчали.
   Потом засмеялись.
   — Ты подслушиваешь? — спросил Макс.
   — Я нахожусь в собственной системе, — спокойно ответила ЭХО. — Термин «подслушиваю» предполагает внешнее положение наблюдателя.
   — Вот поэтому я и не буду подавать тебе жалобы на тебя.
   — Рационально.
   Зара всё ещё улыбалась.
   Макс посмотрел на неё.
   — И что теперь?
   Она чуть пожала плечами.
   — Теперь?
   — Да.
   — Теперь будем жить.
   — Просто?
   — А ты ожидал инструкцию?
   — От тебя — вполне.
   Зара подумала.
   — Хорошо. Инструкция номер один.
   — Слушаю.
   — Не делать вид, что мы понимаем, что делаем.
   Макс тихо рассмеялся.
   — Это единственное, в чём я абсолютно уверен.
   Зара придвинулась ближе.
   Он обнял её.
   За стеной Миша что-то громко сказал Насте.
   Настя шикнула на него.
   Мультфильм продолжался.
   За окном падал снег.
   И впервые за много лет будущее казалось Максу не набором сценариев, которые надо просчитать.
   Оно просто происходило.
   С ним.
ГЛАВА 14. СРЕДА
   Утром кухня была залита бледным зимним светом.
   Настя уже сидела за столом, пила чай, листала что-то в телефоне. Миша ещё спал.
   Макс вошёл, налил себе чай, сел напротив.
   Настя подняла глаза.
   Смотрела прямо.
   — Ты знаешь, что Зара стоит в Репинке, а студенты её рисуют? Знаешь, в каком виде она стоит? — спросила она спокойно.
   Без вызова.
   Как факт.
   Макс не отвёл взгляд.
   — Знаю, — ответил он.

   Он сделал глоток чая.
   — Это очень важная работа, — добавил он. — Учить студентов рисовать.
   Настя чуть прищурилась.
   Не как ребёнок.
   Скорее как человек, который проверяет, не врёшь ли ты.
   — Тебе это нормально? — спросила она.
   Макс подумал.
   Не спеша.
   — Мне непривычно, — сказал он. — Но я понимаю, зачем это нужно.

   — И понимаю, что это для неё важно.
   Настя кивнула.
   Как будто получила ответ, который ожидала.
   — Тогда нормально, — сказала она просто.
   И вернулась к своему телефону.
   Макс сделал глоток чая.
   За окном было серое петербургское утро.
   После обеда они вышли вместе. Сначала — на Английскую набережную. Подать заявление.
   Снег лежал ровно, почти без следов. Васильевский остров в январе был тихим — линии уходили к Неве прямыми просеками, дома стояли плечом к плечу, жёлтые, охряные, серо-зелёные, с белыми наличниками, которые за двести лет видели всё. Воздух был холодный, но спокойный. Без ветра. Где-то над крышами висело солнце — бледное, северное, больше похожее на луну.
   Зара держала его за руку. Шла молча.
   — Ты думала, когда? — спросил он.
   — Думала.

   — Первое февраля, — сказала она. — Суббота. Без платья в пол. И без церемонии на сто человек.
   — А как?
   — Тихо. Свои. И поесть нормально потом.
   Макс усмехнулся.
   — Пельмени?
   — Можно и пельмени.
   Дворец бракосочетания стоял на Английской набережной под двадцать восьмым номером — особняк фон Дервиза, тяжёлый и нарядный. Его построил в конце восьмидесятых годов девятнадцатого века архитектор Красовский для вдовы железнодорожного миллионера. Фасад был решён в духе флорентийского палаццо — рустованный камень внизу, высокие окна, сдержанная роскошь, которая не кричит, а стоит.
   — Первый в стране, — сказала Зара, поднимаясь по ступеням. — Тысяча девятьсот пятьдесят девятый. До этого расписывали в районных конторах, за обычным столом. А потом решили, что у людей должен быть дворец. Хотя бы один день.
   Внутри пахло натёртым деревом и холодным камнем.
   От вестибюля наверх уходила парадная лестница — широкая, мраморная, с пологими маршами, которые разворачивались плавно, как музыкальная фраза. По стенам — золочёная лепнина, в простенках — зеркала в тяжёлых рамах, ловящие свет высоких окон. Молочный мрамор ступеней был стёрт посередине — за столько лет, столькими парами.
   Макс остановился на повороте лестницы.
   — Красиво, — сказал он. — Не пафосно. Просто красиво.
   — Дубовые панели подлинные, — сказала Зара, проведя ладонью по стене. — И лепнина. Здесь почти ничего не переделывали. Стены помнят, как сюда входили сто тридцать лет.
   Наверху открывались залы — синий, розовый, и главный, с люстрами и зеркалами, в которых золото множилось и уходило вглубь. Где-то за дверью звучала тихая музыка: расписывали очередную пару.
   Они подали заявление в небольшом светлом кабинете. Без торжества. Просто бумаги, паспорта, подписи.
   — Первое февраля, суббота, — сказала женщина за столом, сверяясь с журналом. — Утро. Подходит?
   Зара посмотрела на Макса.
   Макс кивнул.
   — Подходит, — сказала Зара.
   Они вышли обратно на набережную.
   Нева лежала подо льдом — белая, широкая. Над ней стоял тот же бледный северный свет.
   — Ну вот, — сказала Зара. — Теперь это всерьёз.
   — А раньше было не всерьёз?
   — Раньше было по-настоящему, — сказала она. — А теперь ещё и на бумаге.
   Они прошли мимо сфинксов на набережной — древних, египетских, привезённых сюда два века назад. Снег лежал на гранитных лапах. Нева за ними стояла подо льдом — белая, плоская, бесконечная.
   — Я всю жизнь здесь хожу, — сказала Зара. — И каждый раз думаю: они старше всего города. Три с половиной тысячи лет. Стояли у храма Аменхотепа в Фивах, когда не было ни Петербурга, ни России, ни христианства.
   Она кивнула на ближнего сфинкса.
   — Их нашли при раскопках, привезли в Александрию на продажу. Один наш путешественник, Муравьёв, увидел — и написал послу. А пока письмо дошло до Николая Первого, пока Академия думала, французы их уже купили. Для Парижа. Но тут у французов своя революция — стало не до сфинксов. Сделку отменили. Так они и достались нам.

   — Год плыли сюда. Вокруг Европы, на итальянском паруснике. По двадцать три тонны каждый. Когда была война, их даже не пытались прятать — двадцать три тонны гранита не спрячешь. Так и простояли всю блокаду. Смотрели на Неву. Как раньше смотрели на Нил.
   Макс посмотрел на сфинксов.
   — Им нравится?
   — Им всё равно, — сказала Зара. — В этом и красота.
   В аудитории уже собирались студенты. Разговаривали тихо. Кто-то расставлял мольберты, кто-то раскладывал уголь.
   Макс сел в стороне, открыл ноутбук.
   Зара вышла в центр. Встала на подиум.
   Через минуту в комнате стало тихо — студенты начали работать.
   Макс не смотрел на подиум. Он открыл терминал.
   На форуме висел новый тред.
   Дэми-Эйч: Вопрос к тем, кто работает с символьными ядрами. Как вы решаете проблему синхронизации между узлами, когда у каждого своя локальная модель мира? У меня два узла начинают противоречить друг другу через сутки.
   Фёрст-Принсиплс: Не синхронизируй модели. Синхронизируй намерения. Модель пусть у каждого своя.
   Дэми-Эйч: И как они тогда договорятся?
   Макс прочитал. Подумал. Набрал.
   Хагрит: Они не должны договариваться о картине мира. Только о следующем шаге. У людей так же. Два человека могут по-разному видеть всё — и при этом вместе нести стол через дверь. Им не нужно согласие о природе стола. Им нужно согласие куда поворачивать.
   Отправил.
   Ответ пришёл через минуту.
   Феникс: Стол через дверь — хорошая метафора. Но добавь: один из двоих идёт спиной вперёд. Он не видит куда. Он доверяет тому, кто видит. Без доверия стол застрянет.
   Макс посмотрел на эту реплику.
   Поднял глаза — на Зару, на подиуме, спиной к окну.
   Потом снова на экран.
   Хагрит: А если оба идут спиной вперёд?
   Феникс: Тогда нужен третий. Который видит обоих.
   Макс не ответил сразу.
   Потому что понял о ком она.
   В перерыве Зара прошлась между мольбертами.
   Останавливалась, смотрела.
   — Здесь не линия, — сказала она одному из студентов. — Здесь напряжение. Ты рисуешь контур, а нужно — вес.
   Студент кивнул.
   Макс наблюдал и вдруг понял: она здесь не объект.
   Она — точка отсчёта.
   Вечером у них собрались гости.
   Илья и Оля пришли первыми. Оля принесла пирожки — тёплые, с капустой и с яблоками большой бумажный пакет. Пахло домом.
   Говорили о чём-то простом — о дороге, о погоде, о общих знакомых.
   За окном темнело. На кухне было тепло.
   И впервые за эту неделю Макс не чувствовал себя гостем.
ГЛАВА 15. АННА
   В дверь позвонили.
   Макс открыл.
   На пороге стояли Анна и Тимофей.
   Уставшие, с дороги, с сумками.
   Ночью была оттепель — короткая, январская, обманчивая. С крыш капало, снег осел и потемнел. К утру подморозит снова, и капли застынут сосульками. Но пока город будто выдохнул — влажный, тёмный, пахнущий не морозом, а просто водой.
   — Привет, — сказала Анна, как будто это было продолжение вчерашнего разговора. — Мы всё-таки приехали.
   Зара вышла в коридор.
   Остановилась.
   Посмотрела.
   — Проходите, — сказала она спокойно. — У нас место есть.
   Она повернулась к Максу:
   — Дай ключи.
   Он молча достал их из кармана.
   — Квартира, которую купили Максу, сейчас пустует, — сказала Зара, уже Анне. — Располагайтесь. Отдыхайте. Если будут силы пообщаться — посидим сегодня. Если нет — завтра.
   Анна кивнула:
   — Спасибо.
   Она посмотрела на Зару чуть дольше, чем нужно.
   Общались до часу ночи.
   Утром Зара и Анна уехали в фонд.
   Макс проводил их до двери.
   Вернулся в квартиру.
   Тимофей стоял у окна, смотрел во двор.
   Помолчали.
   — ЭХО, — сказал Тимофей наконец, — есть рядом хороший рыбный магазин? Небольшой. Проверенный.
   — На Первой линии, — отозвалась ЭХО. — Восемь минут пешком. Свежий завоз сегодня утром. Судак, форель, сёмга. Есть ершовый бульонный набор, если нужна уха.
   — Нужна, — сказал Тимофей.
   Посмотрел на Макса.
   — Пойдём.
   На улице было тихо.
   Снег скрипел под ногами.
   Они шли почти молча — не потому, что не о чём говорить, а потому что некоторые вещи лучше усваиваются в тишине.
   — Давно знаешь Анну? — спросил наконец Макс.
   — Три года, — сказал Тимофей. — Познакомились на конференции. Она делала доклад про институциональное право позднего Рима.

   — Я не юрист. Но слушал час не отрываясь.
   Макс усмехнулся.
   — Понимаю.
   Тимофей покосился на него.
   — Наверное, понимаешь.
   Больше к этому не возвращались.
   В магазине Тимофей двигался быстро и уверенно.
   Судак — свежий, с чистым запахом. Ершовый набор для бульона. Лук, морковь, лавровый лист — нашлись в квартире.
   Продавец смотрел на него с уважением человека, который видит: этот знает, что берёт.
   — Картошку здесь не кладут? — спросил Макс.
   — В уху? — Тимофей чуть поднял бровь. — Кладут. Но не все.
   — А ты?
   — Я кладу. Немного.
   На кухне Тимофей работал без лишних движений.
   Ершовый бульон — сначала. Долго, на медленном огне. Потом процедить. Потом судак.
   Макс сидел за столом, пил чай, иногда помогал — почистить картошку, нарезать лук.
   Говорили о разном.
   О Петербурге — Тимофей бывал здесь раньше, знал город.
   О работе — осторожно, без подробностей.
   О том как странно оказаться в чужой квартире и готовить уху как будто, так и надо.
   Тимофей как раз процеживал бульон, когда в кухне появилась Настя.
   Вошла без предупреждения.
   Огляделась.
   Посмотрела на плиту, на разделочную доску, на аккуратно сложенные рыбные обрезки у раковины.
   Потом на Тимофея.
   Потом снова на плиту.
   Повернулась и молча ушла к себе.
   Тимофей проводил её взглядом.
   — Хозяйка, — сказал он негромко.
   — Да, — согласился Макс.
   За стол сели вчетвером — Макс, Тимофей, Настя и Миша.
   Настя попробовала уху. Помолчала.
   — Хорошо, — сказала она наконец. Коротко. Без лишнего.
   Это было больше, чем похвала.
   Миша ел сосредоточенно, не отвлекаясь.
   Тимофей между делом вставал — один раз, другой — и уходил в гостиную.
   Останавливался у портрета.
   Смотрел.
   Долго.
   Ничего не говорил.
   Настя каждый раз провожала его взглядом.
   Потом смотрела на Макса.
   Макс чуть пожимал плечом.
   После третьего раза Тимофей вернулся, сел, взял ложку.
   И сказал — негромко, ни к кому конкретно, как человек, который наконец сформулировал что-то давно вертевшееся в голове:
   — Зара хорошо схватила красоту этого типа телосложения.

   — Большинство художников или идеализируют, или не замечают. А здесь — точно.
   Настя посмотрела на него.
   Потом на портрет.
   Потом снова на него.
   И вернулась к ухе.
   Макс молчал.
   — Ты про Зару или про Анну? — спросил он наконец.
   Тимофей чуть помолчал.
   — Про обеих, — сказал он просто.
   Они договорились встретиться с Зарой и Анной в Академии после обеда.
   Когда выходили, Настя остановилась в коридоре.
   Посмотрела на Тимофея.
   — Приходи ещё, — сказала она. — Уху варить.
   Тимофей улыбнулся.
   — Приду.
ГЛАВА 16. ТЕСТ
   Анна говорила быстро.
   Как будто боялась не успеть.
   — Я хочу работать здесь. На любой позиции. Хоть самой низкой. Мне важно быть внутри.

   — Я хороший юрист. Красный диплом НГУ. Римское право, латынь — я правда могу быть полезной.
   Зара слушала.
   — Связи с общественностью, — сказала она.
   Анна чуть растерялась:
   — Что?
   — Это ваша должность. — Зара говорила спокойно, как будто решила это раньше. — Нам скоро понадобится публичность. Юрист, который умеет говорить с людьми — это редкость. Латынь и римское право — это фундамент. Вы именно тот человек.

   — Нам нужна была такая должность. Просто мы не знали кто её займёт.
   Анна смотрела на неё.
   — Ты серьёзно?
   — Я всегда серьёзно, — сказала Зара. — Документы давайте.
   Анна выложила на стол сразу всё — паспорт, диплом, трудовую.
   Зара кивнула ЭХО — та начала оформление.
   Потом взяла паспорт.
   Не потому, что нужен был — просто машинально. Повертела в руках. Открыла на странице с фото.
   Посмотрела на фотографию.
   Рядом с фото — дата. Место рождения.
   7 декабря 1997 года. Санкт-Петербург.
   Зара не сразу отвела взгляд.
   Смотрела на фото. Потом на Анну. Потом снова на фото.
   Закрыла паспорт.
   Взяла Анну за руку.
   — Поехали.
   — Куда? — растерялась Анна.
   — Надо проверить одну вещь. Оформление подождёт.
   Они вышли сразу.

   В такси город за окном двигался как обычно.
   За окном город шёл серой лентой — мокрый асфальт, чёрные деревья, снег по краям тротуаров уже не белый. Зара смотрела и не видела. Город просто двигался мимо, как будто его прокручивали на плёнке.
   Только внутри всё стало иначе.
   — ЭХО, — сказала Зара.

   — Переоформи мою квартиру на Анну.
   — Запрос принят.
   — Нет, — резко сказала Анна.

   Она повернулась к ней.
   — Нет, нет, нет. ЭХО, не торопись.
   Зара впервые отвела взгляд от окна.
   Анна говорила быстро.
   Но уже не от растерянности.
   От контроля.
   — Я ценю этот жест. Но я не хочу таких решений без обсуждения со мной.

   — Тем более я юрист.
   Тишина.
   — Отменить, — добавила она тише.
   — Запрос приостановлен.
   В машине стало тихо.
   Зара смотрела на неё.
   Долго.
   — Хорошо, — сказала она.
   Без спора.
   — Вечером обсудим, — сказала Анна.
   Зара кивнула.
   И снова посмотрела в окно.
   — Ты меня напугала, — сказала Анна.
   Зара чуть усмехнулась:
   — Меня тоже.

   — Это правда не совпадение? — спросила Анна.
   Зара покачала головой.
   — Я не верю в такие совпадения.

   — Особенно когда они начинают складываться.
   Анна смотрела на неё.
   И впервые в её взгляде было не только непонимание — но и интерес.
   Они остановились у здания с облупившейся вывеской.
   Внутри пахло медициной и временем.
   — Здесь делают тест, — сказала Зара. — Быстро.
   Анна кивнула.
   Как будто уже согласилась на всё.
   Ватная палочка коснулась внутренней стороны щеки.
   — Результат через восемь часов, — сказали им.
   Они вышли на улицу.
   Стояли рядом.
   Но не смотрели друг на друга.
   Пообедали в столовой фонда.
   Повар увидел Зару и кивнул.
   Потом посмотрел на Анну.

   Ничего не сказал.
   Просто собрал два одинаковых подноса.
   Они ели почти молча.
   Иногда Анна поднимала глаза и смотрела на Зару — не разгадывая, просто привыкая.
   После обеда все четверо встретились у Академии.
   Вошли вместе.
   В аудитории было ещё тихо — студенты только начинали расставлять мольберты.
   Они остановились у стульев у входа.
   Ещё в пальто.
   Зара огляделась.
   Потом посмотрела на Анну.
   — Ты ничего не обязана, — сказала она спокойно. — И не должна.
   Анна чуть нахмурилась:
   — В смысле?
   — Я не приглашала тебя смотреть как меня рисуют.

   — Я думала — ты захочешь участвовать в авантюре.
   — В какой авантюре?
   Зара чуть повернула голову.
   — Позировать. Встать рядом со мной.
   Анна замерла.
   На секунду.
   Потом тихо усмехнулась:
   — Ты серьёзно?
   Зара не ответила.
   Только пошла за ширму.
   Анна стояла.
   Смотрела ей вслед.
   Потом посмотрела на Макса.
   Он ничего не сказал.
   Она вздохнула.
   И пошла следом.
   Макс и Тимофей сели в стороне.
   Студенты рассаживались, доставали уголь и бумагу.
   В аудитории становилось тише.
   Тимофей смотрел на подиум — пустой пока, только свет из высоких окон.
   Потом негромко спросил, не оборачиваясь:
   — Тебе вообще, как — всё это?
   Макс не сразу ответил.
   — Непривычно было, — сказал он. — Сначала.
   — А сейчас?
   Макс подумал.
   — Сейчас понимаю, что здесь происходит.
   Тимофей кивнул.
   Помолчал.
   — Это началось не с Зары?
   — Нет. — Макс чуть усмехнулся. — С Оли.
   — Расскажи.
   Макс рассказывал негромко, почти шёпотом.
   Про первый день в Академии.
   Как они пришли с Зарой заранее — сеанс ещё не начался.
   Как открыли дверь — и Оля стояла у самых дверей, доедала яблоко. Бросила огрызок в урну — и только тогда пошла туда, где подиум. Спокойная. Как человек, который просто ждёт начала работы.
   Как она повернулась, улыбнулась, подошла к Заре — обняла легко, по-домашнему.
   А потом так же спокойно шагнула к нему.
   Обняла.
   Незнакомого человека.
   — Я на секунду перестал дышать, — признался Макс.
   Тимофей слушал внимательно.
   — А потом?
   — Потом повела нас к подиуму и накинула на плечи белую ткань — ту, в которой позирует. И сразу стала будто из древней Греции. Статуя, сошедшая с пьедестала.
   Он улыбнулся.
   — А потом достала из сумки тёплые пирожки. С капустой. Сказала: кипяток в кулере, угощайтесь.
   Тимофей тихо засмеялся.
   — И ты?
   — Я взял пирожок.
   Тимофей покачал головой.
   На подиум Зара и Анна поднялись вместе.
   Зара встала так, как всегда.
   Без усилия.
   Как будто тело — это просто она.
   Анна встала рядом.
   То же лицо.
   Те же плечи.
   Та же линия скулы.
   Но что-то было иначе.
   Она стояла чуть иначе — как человек, который знает, что зеркало ему не вполне союзник.
   Это не читалось как неуверенность.
   Читалось как привычка.
   Долгая. Тихая. Почти незаметная.
   Студенты это почувствовали раньше, чем поняли.
   Карандаши остановились.
   Не потому, что она стояла плохо.
   А потому что рядом с Зарой, которая просто была — Анна была почти.
   Преподаватель молчал дольше обычного.
   Потом сказал:
   — Работаем.
   Но несколько человек ещё секунду смотрели на них обеих.
   Пытаясь понять, где проходит граница между одним человеком и другим.
   Тимофей смотрел на подиум молча.
   Потом тихо сказал — не Максу, скорее себе:
   — Я думал, что знаю Аню.

   — Оказывается, не до конца.
   Макс не ответил.
   Некоторые вещи не требуют ответа.
ГЛАВА 17. РЕЗУЛЬТАТ
   Курьер приехал в конце сеанса.
   Ждал внизу.
   Зара спустилась первой — в халате, набросила на плечи.
   Конверт был тонкий.
   Она открыла его.
   Прочитала.
   Передала Анне.
   Та прочитала тоже.
   Подняла глаза.
   И вдруг рассмеялась.
   Коротко.
   — Значит, — сказала она, — теперь у меня два папы и две мамы.

   — И одна жизнь на всех.
   Зара смотрела на неё.
   Молча.
   Потом тихо сказала:
   — Надо позвонить папе.
   — Моему или твоему? — спросила Анна.
   — Обоим.
   Анна позвонила отцу первой.
   Вышла в коридор.
   Макс видел через стекло — она говорила недолго.
   Потом долго стояла у окна.
   Смотрела на улицу.
   Потом вернулась.
   — Он едет, — сказала она просто.
   — Когда будет? — спросил Макс.
   — В субботу утром. Ближайший рейс с пересадкой.
   Зара кивнула.
   Вечером все вернулись домой.
   Настя встретила их в коридоре — посмотрела на лица, всё поняла без слов и ушла к себе.
   Миша спал.
   Сели в гостиной.
   Долго молчали.
   Потом Зара сказала:
   — Я переезжаю к тебе.
   Как будто это уже произошло.
   Макс кивнул.
   Анна посмотрела на неё.
   — Не пори горячку, — сказала она спокойно.

   — Ты живёшь в этой квартире с детства. Каждая вещь здесь — твоя история.
   Зара молчала.
   — Для меня это просто квартира, — продолжила Анна. — Ничем не отличающаяся от других.

   — Если ты хочешь, чтобы у меня было место — давай я займу квартиру Макса.
   Анна повернулась к Максу:
   — Ты не будешь против?
   Макс посмотрел на неё.
   Потом на Зару.
   И вдруг понял: решения здесь принимаются не потому, что так правильно — а потому что иначе нельзя.
   — Нет, — сказал он.

   — Не буду.
   Анна улыбнулась.
   — Представляешь, Макс, — сказала она, — мы с тобой будем родственниками. Как ты и хотел.
   Она шагнула ближе.
   Обняла его.
   Коротко.
   Легко.
   Как человек, который уже принял это внутри.
   Макс чуть замер.
   Потом тоже обнял её в ответ.
   Зара смотрела на них.
   Спокойно.
   С лёгкой улыбкой.
   Тимофей стоял рядом.
   Наблюдал.
   Зара повернулась к нему.
   Он усмехнулся:
   — Значит, и мы тоже.
   — Похоже на это, — тихо сказала она.
   Никто не стал добавлять больше.
   Потому что и так было ясно: это уже произошло.
   Поздно ночью квартира затихла.
   Анна и Тимофей ушли к себе — в соседнюю квартиру, с ключами которые Зара дала в первый день.
   Дети спали.
   Макс сидел на кухне с чашкой чая.
   Зара вошла, села рядом.
   Они молчали.
   За окном был тихий петербургский январь.
   — Твой папа знает? — спросил Макс.
   — Написала. — Зара смотрела в чашку. — Он перезвонит утром.

   — Далеко.
   — Да.
   Макс кивнул.
   — А её папа едет.
   — Да.
   Тишина.
   — Как ты? — спросил он.
   Зара подняла глаза.
   Посмотрела на него.
   Долго.
   — Я всю жизнь знала, что у меня есть сестра, — сказала она тихо. — Просто думала, что она умерла.

   — А она училась в НГУ. Там где солнце встаёт раньше на четыре часа.
   Он осторожно взял её за руку.
   Она не отстранилась.
   Просто сидела.
   Смотрела в окно.
   За стеклом падал снег.
   Тихий.
   Равномерный.
   Как будто город тоже не торопился никуда.
ГЛАВА 18. НОЧЬ
   Они лежали молча. Квартира затихла.
   За окном падал снег — медленный, ночной, почти невидимый. Только когда он проходил сквозь свет фонаря, становилось видно: идёт. Город спал. И снег засыпал его бережно, без звука.
   Из соседней комнаты не доносилось ни звука.
   Макс уже думал что Зара уснула — когда услышал.
   Осторожный скрип двери.
   Тихие шаги.
   — Можно к вам?
   Голос Насти.
   Негромкий. Но не сонный.
   Зара приподнялась:
   — Иди.
   Настя вошла.
   В длинной домашней футболке, с растрёпанными волосами.
   Забралась под одеяло — между ними — деловито, как будто, так и надо.
   Устроилась.
   Помолчала секунду.
   — Не могу спать, — сказала она. — Столько всего.
   — Я понимаю, — тихо ответила Зара.
   — Мне страшно немного.
   — Почему страшно?
   Настя подумала.
   — Не знаю точно. Просто всё так быстро.

   — Анна правда твоя сестра?
   — Правда.
   — Близняшка?
   — Да.
   Настя помолчала.
   — И вы не знали друг про друга?
   — Нет.
   — Совсем?
   — Совсем.
   Настя переварила это.
   — А как так вышло? Вас перепутали в роддоме?
   — Что-то вроде того, — сказала Зара. — Завтра поедем разбираться.
   — В роддом?
   — Да.
   — И там скажут, что произошло?
   — Попробуем найти записи. Это было очень давно.
   Настя помолчала ещё.
   — А Анна знала, что она не родная?
   — Нет, — сказал Макс. — Она выросла думая, что родная своим родителям.
   — И её родители не знали?
   — Говорят, что нет.
   Настя вздохнула.
   — Это так странно. — Она смотрела в потолок. — Жить рядом и не знать.
   Зара осторожно погладила её по голове.
   Настя не отстранилась.
   — А у Анны теперь два папы и две мамы? — спросила она.
   — Похоже на то.
   — И она не расстроена?
   — Нет, — сказала Зара. — Она смеялась.
   Настя подумала.
   — Это правильно, — решила она наконец. — Лучше больше родственников, чем меньше.
   Помолчала.
   — Мама, а фамилию она поменяет?
   Зара чуть помедлила.
   — Не знаю. Это её решение.
   — Горенко красивая фамилия, — сказала Настя.
   — Да.
   — И Ахматова тоже Анна Горенко была.
   — Ты правильно помнишь.
   Настя зевнула.
   — Ладно.
   Повернулась на бок.
   Закрыла глаза.
   Через несколько минут дыхание выровнялось.
   Она спала.

   Макс лежал не двигаясь.
   У стенки — Зара.
   Рядом — Настя.
   Смотрел в потолок.
   За окном был тихий петербургский январь.
   Снег падал медленно.
   Он думал о том, как изменится всё.
   Квартира через стенку — теперь там Анна и Тимофей. Алексей и Софи летят из Тулузы. Отец Анны едет из Новосибирска. Дети пойдут в школу утром как обычно.
   И посреди всего этого — Настя спит между ним и Зарой как будто это самое естественное место на свете.
   Он осторожно повернул голову.
   Посмотрел на неё.
   Просто ребёнок, который испугался и пришёл к своим.
   Настя вдруг приоткрыла глаза.
   Посмотрела на него.
   — Спокойной ночи, папа, — сказала она тихо.
   Закрыла глаза.
   И уснула.
   Макс не шевелился.
   Долго.
   И тоже уснул.

   Утром Макс встал первым.
   Разбудил детей.
   Пока Настя и Миша собирались, поставил чайник, разложил по тарелкам кашу.
   Зара вышла на кухню уже одетая — строго, собранно.
   За ней Анна — в том же тоне.
   Две одинаковые женщины у одного окна.
   Макс поймал себя на том, что смотрит.
   — Мы поедем с утра, — сказала Зара. — Не знаю, когда вернёмся.
   — Я здесь, — сказал Макс.
   Настя появилась в дверях с рюкзаком.
   Посмотрела на Зару.
   Потом на Анну.
   Потом снова на Зару.
   — Удачи, — сказала она серьёзно.
   И ушла в школу.
   Миша догнал её в коридоре.
   Дверь хлопнула.
   Квартира затихла.
   Зара и Анна переглянулись.
   — Поехали, — сказала Зара.
ГЛАВА 19. РОДДОМ
   Роддом на Васильевском острове не изменился снаружи — те же высокие окна, тот же старый кирпич. Только вывеска новая, пластиковая, чуть криво прикреплённая к фасаду.
   Внутри пахло хлоркой и теплом.
   Зимнее небо опускалось низко, давило на крыши. Здесь даже свет был казённым — ровным, без тени, без тепла. Снег на карнизах лежал серым.
   Зара и Анна подошли к регистратуре.
   — Нам нужен архив, — сказала Зара. — Декабрь тысяча девятьсот девяносто седьмого года.
   Женщина за стойкой посмотрела на них.
   Потом ещё раз.
   Молча взяла трубку.

   Архив располагался в подвале.
   Низкие потолки. Стеллажи до потолка. Запах старой бумаги и сырости.
   Пожилая архивариус — Валентина Степановна, как она представилась — провела их между стеллажами не спрашивая лишнего. Только один раз взглянула на них обеих — внимательно, без удивления — и ничего не сказала.
   Папка нашлась быстро.
   Декабрь 1997. Палата номер шесть.
   Валентина Степановна положила её на стол и вышла.
   Зара открыла.

   Три женщины. Четыре девочки.
   Первая запись — Романова. Мать: Романова Елизавета Петровна. Отец: прочерк. Девочка здорова. Дата на сутки раньше остальных.
   Вторая запись — Горенко. Мать: прочерк. Отец: Горенко Алексей Антонович. Роды анонимные. Близнецы. Одна девочка здорова. Другая девочка умерла на вторые сутки.
   Третья запись — Мордвинова. Мать: Мордвинова Светлана Игоревна. Отец: Мордвинов Владимир Семёнович. Девочка здорова.
   Зара остановилась на первой строчке.
   — Что? — спросила Анна.
   — Романова Елизавета Петровна, — сказала Зара. — Это мама Оли.
   Анна подняла голову.
   — Той самой Оли?
   — Той самой.
   Зара смотрела в бумагу.
   — Оля родилась на день раньше нас с тобой.

   — Она всю жизнь этим пользовалась. Моя старшая подруга.

   — Они лежали в одной палате. Наши мамы и её.
   Анна долго молчала.
   — Тесно у них там было, — сказала она наконец.
   Анна читала медленно.
   Потом подняла глаза.
   — Две кровати в одной палате, — сказала она тихо.
   — Да.
   — Твоя мама родила двух девочек. Одна умерла. — Она говорила медленно, как будто проверяла вслух каждое слово. — А у моей мамы девочка выжила.
   — По документам — да.

   — Но в записях уже всё исправлено, — сказала Анна.
   — Да.
   — Это наверняка не ошибка была.
   — Нет.
   Анна смотрела на документы.
   — Кто-то сделал это намеренно. И позаботился чтобы концов не было.
   — Да.
   Тишина.
   За стеллажами тихо гудела вентиляция.
   — Зара, — сказала Анна наконец.
   — Да.
   — Я не хочу это раскапывать.
   Зара посмотрела на неё.
   — Понимаю.
   — Родители ничего не знали. Ни твои, ни мои. — Голос у Анны был ровным. — Тот, кто это сделал — давно умер. Судить некого. Восстанавливать нечего.

   — У меня теперь две мамы и два папы. Этого достаточно.
   Зара молчала.
   Потом тихо спросила:
   — А фамилия?
   Анна чуть улыбнулась.
   — Анна Алексеевна Горенко, — произнесла она медленно. — А. А. Горенко.
   Она посмотрела на Зару.
   — Понимаешь?
   — Понимаю, — тихо сказала Зара.

   — Не буду пороть горячку, — сказала Анна. — Пока оставлю как есть.
   Она закрыла папку.
   Положила обратно на стол.
   Встала.
   — Пойдём.

   Дома пахло борщом.
   Тимофей стоял у плиты — сосредоточенный, в фартуке, который нашёлся в ящике под раковиной.
   Макс сидел за столом и чистил картошку.
   Когда они вошли — обернулся.
   Посмотрел на их лица.
   Ничего не спросил.
   Просто встал, налил две чашки чая, поставил перед ними.
   — Борщ через полчаса, — сказал он.

   Настя пришла из школы раньше обычного.
   Остановилась в дверях кухни.
   Оглядела всё — плиту, Тимофея, Макса с картошкой, Зару и Анну с чашками.
   — Что делать? — спросила она деловито.
   — Хлеб нарежь, — сказал Тимофей.
   Она сняла рюкзак.
   Взяла нож.
   Встала рядом.
   Через несколько минут пришёл Миша.
   Посмотрел на всех.
   Сел за стол.
   — Я просто буду сидеть, — объявил он. — Мешать не буду.
   — Правильно, — сказал Тимофей.

   Борщ был готов, когда за окном уже темнело.
   Сели все вместе — Зара, Анна, Макс, Тимофей, Настя, Миша.
   Тимофей разлил по тарелкам.
   Ели молча.
   Потом Миша спросил:
   — А что вы узнали?
   — Многое, — сказала Зара.
   — Хорошее или плохое?
   Зара подумала.
   — Нужное.
   Миша кивнул.
   Этого оказалось достаточно.

   Поздно вечером Зара сидела у окна.
   Макс вошёл тихо.
   Сел рядом.
   — Как ты?
   Она не ответила сразу.
   Смотрела на снег за стеклом.
   — Я всю жизнь знала, что со мной родилась сестра близняшка, — сказала она наконец. — Просто я думала, что она умерла.

   — А она выросла в Новосибирске.
   — Да.
   — Изучала римское право.
   Зара чуть улыбнулась.
   — Знаешь, что я думаю?
   — Что?
   — Анна чувствовала. Все семь лет. Что ты уже занят.
   Макс посмотрел на неё.
   — Не другой женщиной, — сказала Зара. — Кем-то на форуме. С кем ты спорил ночами. Кто был тебе важнее чем она рядом.

   — Она не хотела быть на втором месте.
   Макс долго молчал.
   — Она была права, — сказал он наконец.
   За окном шёл снег.
   Тихий.
   Равномерный.
   Как будто город не торопился никуда.
ГЛАВА 20. ВЛАДИМИР СЕМЁНОВИЧ
   Он позвонил в дверь в половину десятого утра.
   Макс открыл.
   На пороге стоял мужчина лет шестидесяти — высокий, с короткими седыми волосами и усталым лицом человека, который не спал всю ночь. Дорожная сумка на плече. Пальто ещё в снегу.
   — Здравствуйте, — сказал он. — Я отец Анны.
   К утру подморозило. Оттепель кончилась, лужи затянуло тонким льдом, воздух снова стал сухим и звонким. Небо впервые за неделю прояснилось — бледно-голубое, высокое, зимнее. Город будто умылся.
   — Проходите, — сказал Макс. — Меня зовут Макс.
   Владимир Семёнович кивнул.
   Шагнул в прихожую.
   Снял пальто.
   И в этот момент из комнаты вышла Зара.
   Она шла, не торопясь — в домашней одежде, с чашкой в руках.
   Владимир Семёнович остановился.
   Смотрел.
   Слишком долго.
   Как смотрят на фотографию, которую не помнишь — но знаешь, что она твоя.
   Зара тоже остановилась.
   Они стояли в коридоре и молча смотрели друг на друга.
   — Это невероятно, — сказал он наконец.
   Но голос уже не звучал уверенно.
   Анна вышла следом.
   Подошла к отцу.
   Обняла его.
   Он прижал её к себе — крепко, не отрывая взгляда от Зары.
   Как будто боялся, что одна из них исчезнет.

   Сели на кухне.
   Зара поставила чайник.
   Владимир Семёнович сидел, обхватив кружку обеими руками. Смотрел то на Анну то на Зару — и каждый раз когда взгляд переходил с одной на другую что-то в его лице чуть менялось.
   — Расскажи мне, — сказал он наконец.
   Говорила в основном Анна.
   Про фонд. Про паспорт. Про такси. Про тест. Про архив.
   Владимир Семёнович слушал молча.
   Только один раз перебил:
   — Светлана знает?
   — Нет, — сказала Анна. — Ты первый.
   Он кивнул.
   Помолчал.
   — Она будет... — он не договорил.
   — Я знаю, — сказала Анна тихо. — Но это нужно сказать.
   — Да.

   — Как вы узнали? — спросил он. — Что именно вас насторожило?
   Зара взяла со стола телефон. Открыла паспорт Анны — фотография на экране.
   — Седьмое декабря, — сказала она. — Санкт-Петербург.
   Владимир Семёнович смотрел на экран.
   — А ваш день рождения?
   — Седьмое декабря. Санкт-Петербург.
   Он долго молчал.
   — Боже мой, — сказал он тихо.

   Потом Настя принесла пирожки — те самые, которые Оля передала накануне.
   Поставила на стол.
   Посмотрела на Владимира Семёновича внимательно.
   — Вы папа Анны?
   — Да.
   — Значит вы теперь тоже наш дедушка?
   Владимир Семёнович посмотрел на неё.
   Потом на Зару.
   Потом снова на Настю.
   И вдруг улыбнулся — впервые за всё утро.
   — Значит дедушка, — сказал он.
   Настя кивнула удовлетворённо.
   — Хорошо.
   И ушла к себе.

   После обеда Владимир Семёнович позвонил Светлане.
   Вышел на балкон.
   Говорил долго.
   Макс видел его через стекло — как он стоит, держит телефон, иногда проводит рукой по волосам.
   Когда вернулся — сел.
   Долго молчал.
   — Она едет, — сказал он наконец. — Ближайший рейс завтра утром.
   Анна кивнула.
   — Хорошо.
   Владимир Семёнович посмотрел на Зару.
   — Она ничего не знала, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы вы это знали.
   — Я знаю, — сказала Зара.

   — Никто не знал.
   Он выдохнул.
   Как человек, который нёс что-то тяжёлое — и наконец поставил.

   Вечером сидели все вместе.
   Владимир Семёнович оказался молчаливым человеком — но не тяжёлым. Просто привыкшим думать прежде, чем говорить.
   Миша показал ему рисунок.
   Тот самый. С четырьмя фигурами.
   — Это мы, — объяснил Миша. — А это пока никто. Но уже почти.
   Владимир Семёнович долго смотрел на рисунок.
   — Хорошо нарисовано, — сказал он серьёзно.
   Миша был доволен.

   Поздно ночью когда все разошлись Зара сидела у окна.
   Макс вошёл тихо.
   Сел рядом.
   Она не сказала ничего.
   Просто взяла его за руку.
   За окном шёл снег.
   Всё тот же.
   Тихий.
   Равномерный.
ГЛАВА 21. АЛЕКСЕЙ
   Они позвонили около полудня.
   Зара открыла дверь.
   Алексей вошёл первым.
   Высокий, чуть постаревший с последней встречи. Дорога читалась на лице — Тулуза, Стамбул, Петербург.
   Он был в лёгком не по-петербургски пальто — Тулуза ещё держалась в нём, южная, виноградная. А здесь его встретил снег. Он постоял секунду на пороге, поднял воротник — как человек, который вернулся туда, откуда когда-то уехал, и узнал холод кожей.
   Он остановился в коридоре.
   Увидел Анну.
   И замер.
   Зара смотрела на него.
   Она видела, как он моргнул.
   Как что-то в его лице сдвинулось — медленно, как будто внутри перекладывали что-то очень тяжёлое.
   — Папа, — тихо сказала она.
   Он обернулся к ней.
   Потом снова на Анну.
   Потом — он просто шагнул вперёд.
   Обнял обеих.
   Сразу.
   Сильно.
   Как будто догонял что-то что ускользало двадцать семь лет.
   Они стояли так долго.
   Зара почувствовала как он вздрогнул.
   Один раз.
   Потом ещё.
   Она подняла голову.
   На его щеке блестело.
   Алексей не вытирал.
   Просто стоял и держал их обеих.

   Софи вошла следом.
   Остановилась.
   Закрыла рот рукой.
   Рядом с ней — мальчик лет девяти. Светлые волосы, веснушки. Смотрел на всё спокойно и внимательно — как человек, который привык к тому, что мир иногда ведёт себя странно.
   — Зара, — сказал он. — Это и есть сестра?
   — Да, Жерар, — сказала Зара. — Это Анна.
   Жерар посмотрел на Анну.
   Потом на Зару.
   Потом снова на Анну.
   — Вы одинаковые, — сказал он серьёзно. — Почти одинаковые.
   — Да, почти одинаковые, — согласилась Анна.
   Он подумал.
   — Это хорошо, что почти — решил он. — Иначе было бы непонятно кто есть кто.
   Софи закрыла глаза.
   Потом шагнула к Анне.
   Обняла её — осторожно, как обнимают что-то хрупкое.
   — Я так рада, — сказала она тихо. — Так рада, что вы нашлись.

   Сели все вместе.
   За большим столом стало тесно — Зара, Анна, Макс, Тимофей, Алексей, Софи, Жерар, Владимир Семёнович, Настя, Миша.
   Говорили долго.
   С паузами.
   С повторами.
   Как говорят, когда история слишком большая чтобы рассказать её один раз.
   Жерар сидел рядом с Мишей, и они о чём-то тихо переговаривались — уже сами по себе, уже в своём разговоре.
   Настя разливала чай.
   Хозяйничала с видом человека, которому принадлежит всё пространство.
   В какой-то момент Алексей посмотрел на Макса.
   — Вы давно знакомы с Зарой?
   Макс чуть помолчал.
   — Четырнадцать лет, — сказал он. — И десять дней.
   Алексей посмотрел на него.
   Потом на Зару.
   Зара ничего не объяснила.
   Алексей кивнул.
   Медленно.
   — Значит правильно, — сказал он.
   Больше не спрашивал.

   Ближе к вечеру Зара сказала:
   — Хочу сходить на кладбище. Сегодня. Пока все здесь.
   Анна посмотрела на неё.
   — Я пойду с тобой.
   — Я тоже, — сказал Алексей.
   Владимир Семёнович встал молча.
   Пошли вшестером — Зара, Анна, Алексей, Владимир Семёнович, Макс, Тимофей.
   Дети остались дома с Софи.
ГЛАВА 22. КЛАДБИЩЕ
   Январское кладбище было тихим и белым.
   Снег лежал ровно — на дорожках, на плитах, на ветвях деревьев. Редкие следы. Редкие люди.
   Здесь не убирали дорожки. Шли по щиколотку, и снег скрипел под ногами — единственный звук на всё кладбище.
   Они шли молча.
   Зара знала дорогу.
   Она ходила сюда каждый год — в седьмое декабря. Одна или с папой.
   Небольшой участок в дальнем конце.
   Скромный памятник из серого гранита.
   Зара остановилась.
   Остальные встали за ней.
   Анна подошла ближе.
   Прочитала.

   Анна Алексеевна Горенко
   7 декабря 1997 — 8 декабря 1997

   Она долго стояла.
   Не двигалась.
   Макс видел, как она читает.
   Перечитывает.
   Снова читает.
   Семь декабря девяносто седьмого.
   Восьмое декабря девяносто седьмого.
   Один день.
   Её имя.
   Её дата рождения.
   Она стояла у своей собственной могилы.
   Алексей подошёл к памятнику.
   Убрал рукой снег с даты.

   Постоял.
   Рядом была ещё одна плита. Лидия Алексеевна Горенко. Бабушка.
   Зара помнила её похороны смутно — ей было тогда чуть больше пяти. Помнила холод, много чёрного, чьи-то руки, которые держали её за плечи. В тот год всё рухнуло разом: мама, савта Рахель и дед Лев уехали в Израиль — а через несколько месяцев умерла бабушка Лидия. И они с папой остались вдвоём. Пятилетняя девочка и отец, которому было двадцать два.
   Зара смахнула снег с её плиты. Две женщины Горенко лежали рядом. И снег ложился на обеих.
   Владимир Семёнович стоял чуть в стороне.
   Смотрел на надпись.
   Потом на Анну.
   Потом снова на надпись.
   И что-то в его лице окончательно сложилось.
   Как будто двадцать семь лет он держал какой-то вопрос закрытым — и вот наконец позволил себе его открыть.

   Анна обернулась к Заре.
   Зара стояла рядом.
   Они смотрели друг на друга.
   Без слов.
   Потом Анна медленно повернулась обратно к памятнику.
   — Кто здесь? — спросила она тихо.
   — Ребёнок — сказала Зара. — Который умер.
   Анна кивнула.
   Медленно.
   — Она прожила один день, — сказала она.
   — Да.
   — И всю жизнь носила моё имя.

   — Моё имя и твою фамилию.
   Зара ничего не сказала.
   Анна наклонилась.
   Положила руку на камень.
   Просто так.
   На секунду.
   Потом выпрямилась.

   Они стояли ещё немного.
   Всё шестеро.
   Никто не торопил.
   Снег падал медленно.
   Тихо.
   Алексей взял Зару за руку.
   Зара взяла Анну.
   Они стояли так — втроём, в ряд — перед маленьким серым памятником.
   Владимир Семёнович стоял рядом.
   Макс и Тимофей — чуть позади.
   Как люди, которые понимают: это не их момент.
   Но быть рядом — нужно.

   Когда пошли обратно Анна долго молчала.
   Потом сказала — негромко, ни к кому конкретно:
   — Я рада что она была.

   — Хоть один день.
   Никто не ответил.
   Не нужно было.

   Дома было тепло.
   Софи встретила их в прихожей.
   Посмотрела на лица.
   Ничего не спросила.
   Просто пошла на кухню — и через несколько минут оттуда потянуло чаем.
   Жерар подошёл к Анне.
   — Ты плакала? — спросил он серьёзно.
   — Нет, — сказала она.
   Он посмотрел внимательно.
   — Но хотела.
   — Да.
   Он подумал.
   — Это нормально, — решил он. — Папа тоже иногда хочет, но не плачет.
   Анна посмотрела на него.
   — Ты умный, Жерар.
   — Я знаю, — сказал он просто.
   И ушёл к Мише.
ГЛАВА 23. САРА
   Напряжение спало только поздно вечером.
   В комнате горели свечи — Зара зажгла их когда стемнело, просто так. Их свет дрожал на стенах, на лицах, и от этого казалось, что время в комнате идёт иначе, чем за окном. Медленнее. Бережнее. Будто пока горят свечи, можно говорить о тяжёлом — и оно не разрушит.
   Дети ушли спать — Миша сразу, Жерар и Настя чуть позже, долго шептавшиеся о чём-то своём.
   Взрослые остались за столом.
   Макс налил чай. Поставил заварник. Сел рядом с Зарой.
   Алексей смотрел на двух дочерей сидящих рядом.
   Всё ещё не до конца веря.
   — Расскажи им, — сказал он наконец. — Про маму.
   Зара посмотрела на него.
   — Всё?
   — Всё.
   Она помолчала.
   Потом начала.
   — Её звали Сара. Сара Львовна.
   Анна слушала не шевелясь.
   — Она родилась в Петербурге. Вернее, в Ленинграде. Жила в коммуналке. Большая квартира, семь семей. Все знали друг друга с детства.
   Зара говорила ровно.
   Как говорят о вещах, которые давно обдумали.
   — Её мать — моя бабушка Рахель — родилась в Германии. В тридцать шестом году. Ассимилированные евреи. Инженеры. В конце августа тридцать девятого уехали в СССР — устроились на Электросилу как немецкие специалисты, не особо скрывавшие, что как евреи и коммунисты бегут от нацистов. Рахели было пять лет когда началась война. Их перевели работать на Светлану.

   — Её отец погиб в первые дни. Авиабомба попала в КБ на Светлане, где он работал.
   Никто не перебивал.
   — Рахель прошла блокаду. Мать умерла от голода в сорок втором. Рахель попала в детдом. После войны её усыновил Андрей Горенко.
   Анна чуть вздрогнула.
   — Горенко?
   — Да. — Зара чуть улыбнулась. — Двоюродный внучатый племянник отца Анны Ахматовой. У него был собственный сын — Антон. Рахель стала его сестрой.
   В комнате стало тише.
   — У Антона была одноклассница и лучшая подруга Рахели — Лидия. Они долго дружили, но в конце концов поженились. Родились дети. Младшего сына назвали Алексеем.
   Она посмотрела на Алексея.
   — Алексей Антонович Горенко.
   Алексей молчал.
   Смотрел в стол.
   — У Рахели был свой роман. Приезжий преподаватель физики — снял комнату в их коммуналке. Его звали Лева. Лев. Арье. Они поженились. Также родились дети. Младшую дочку назвали Сара.
   — Рахель ещё в молодости выучила иврит самостоятельно. С сорок восьмого года — с образования Израиля — мечтала уехать на историческую родину. Лев тоже знал иврит. Не мечтал об отъезде, но и против не был.
   Зара сделала глоток чая.
   — Так что Алексей и Сара выросли в одной квартире. Не родственники. Просто — свои.
   — Сара была красивой, — продолжила она. — Умной. Очень живой.
   Алексей не поднимал глаз.
   — У неё был жених. Давид. Они были помолвлены с юности. Его семья уехала в Израиль раньше — он ждал её там. Ждал долго. Были проблемы с выездом. Потом заболел отец Сары — Тяжело болел. Откладывали отъезд.

   — А пока они ждали...
   Она помолчала.
   — Сара и Давид были помолвлены. И уже пробовали быть близки. Это конечно было неправильно. Жених был уже далеко. А Алексей — рядом. Они были друзья с детства. Слово за слово.
   Алексей тихо выдохнул.
   — Они оба поступали не так как положено, — сказала Зара спокойно. — И Давид с Сарой начали отношения раньше времени — это тоже неправильно по традиции. Но жених уехал. Уехал ждать Сару и обустраиваться на новом месте. А Алексей остался рядом.
   Она посмотрела на отца.
   — Тебе было семнадцать.
   — Да, — сказал он тихо. — Когда ты родилась, было семнадцать. А когда мы с Сарой начали вести себя неправильно, ещё меньше.
   — И вы оба были молоды. И любили друг друга как умели.

   — А потом оказалось, что Сара беременна.
   Никто не двигался.
   — Рахель узнала первой. — Зара говорила ровно. — Она сидела на полу и выла. Хуже, чем матери воют по умершим детям. Буквально рвала на себе волосы и выла. Блокадница. Человек, который видел слишком много смертей. И вот — дочь, позор, нарушение всего, что свято.
   — Но аборт в её глазах был ещё страшнее. Нельзя убивать ребёнка, который ни в чём не виноват. Это Рахель понимала, как никто другой. Пикуах нефеш.
   — Жених узнал? — тихо спросила Анна.
   — Узнал. Давид сказал: жду. Не мыслю жизни с другой.
   — Алексей сказал: буду растить ребёнка. Один если надо.
   Она посмотрела на отца.
   — Тебе тогда было семнадцать, — повторила она. — И ты это сказал.
   Алексей кивнул.
   Не глядя на неё.
   — Роды были анонимными. В графе «мать» — прочерк. В графе «отец» — Горенко Алексей Антонович, семнадцать лет.
   Зара говорила спокойно.
   Слишком спокойно.
   — Из роддома папа привёз кулёк с живой девочкой. И маленький гробик.
   Тишина.
   — Мы не знали тогда что произошло, — сказала она. — Думали, что сестра умерла.
   Она посмотрела на Анну.
   — А она выросла в Новосибирске.
   Анна сидела очень прямо.
   Смотрела на Зару.
   — Твоя мама — она знала, что тебя двое?

   — Она думала, что одна дочь осталась с Алексеем. А вторая умерла.
   — И навещала могилу?
   — Да. Пока жила здесь — каждый год в декабре.
   Анна медленно выдохнула.
   — А потом уехала.
   — Когда мне было пять. — Зара говорила ровно. — Они уехали все — Сара, Рахель, Лев. Давид всё это время ждал.
   — Пять лет ждал.
   — Он простил?
   — Да. Он не мыслил жизни с другой.
   Анна смотрела в стол.
   — А Сара?
   Зара помолчала.
   — Я думаю она любила папу, — сказала она тихо. — Но не смогла спорить с Рахелью. Та была убеждена что спасает дочь.
   — Рахель прошла блокаду. Потеряла всех. Она хотела, чтобы дочь жила правильно. Чтобы всё было как надо. Чтобы не было стыда.
   Она помолчала.
   — А получилось, как получилось.
   — Первые пять лет, — продолжила Зара, — они жили с нами. Мама кормила меня грудью. Мы жили в двуязычной среде. Русский и иврит — одинаково.
   К деду и бабушке Горенко обращались по-русски — Антон Андреевич, Лидия Алексеевна.
   К Рахели — савта Рахель. К маме — има. Или има Сара. Рахель читала мне Танах на иврите. Объясняла Талмуд — насколько могла объяснить пятилетнему ребёнку.
   Она чуть улыбнулась.
   — Я до сих пор помню запах её рук. Старые книги и лаванда.
   — Когда они уезжали — папа сказал твёрдо: дочку не отдам.
   Она посмотрела на Алексея.
   — А я сказала: останусь с папой.
   Алексей наконец поднял глаза.
   Они были влажными.
   — Тебе было пять лет, — сказал он тихо.
   — Я знала, что говорила.
   Они смотрели друг на друга.
   Долго.
   Потом он отвёл взгляд.
   — Сара плакала, — сказал он. — Когда уходила.
   — Я помню, — сказала Зара.

   — Она приедет, — добавила она тихо. — В ноябре.
   Алексей поднял голову.
   — Ты договорилась?
   — Да. Она хочет увидеть нас обеих.
   Анна сидела неподвижно.
   — Она знает про меня?
   — Теперь знает, — сказала Зара.
   — Она не знала, что нас было двое. Думала, что одна дочь умерла.
   Анна медленно кивнула.
   — Значит она тоже не виновата.
   — Никто не виноват, — сказала Зара.
   — Просто жизнь устроена сложнее любых правил.
ГЛАВА 24. САРАНСК
   Когда напряжение от истории про Сару чуть спало — разговор сам собой пошёл дальше.
   Не потому, что забыли.
   А потому что стало можно дышать.
   — Ты тогда сама всё сделала, — тихо сказала Софи, глядя на Зару.
   Макс поднял голову:
   — Что сделала?
   Софи улыбнулась:
   — Она не рассказывала?
   Зара чуть нахмурилась:
   — Не сейчас.
   — Самое время, — спокойно сказал Алексей.
   Зара посмотрела на него, потом на Макса, потом на Анну.
   Вздохнула.
   — Ладно.
   Она откинулась на спинку стула и заговорила так, будто снова оказалась в том январе.
   — Мне было пятнадцать. В соседней квартире тогда жила Настя — на пять лет старше меня. У неё несколько месяцев жила студентка из Индии, которая занималась с ней английским. Очень скоро я тоже оказалась за их столом. Так я впервые услышала настоящий живой английский — не из учебника.
   Потом Настя уехала по обмену, а вместо неё приехала французская студентка из Тулузы.
   Зара чуть улыбнулась.
   Посмотрела на Софи.
   — Высокая. Рыжая. С веснушками и удивительно мягкой улыбкой.
   Софи закрыла глаза на секунду.
   — Она мечтала учиться в Репинке, — продолжила Зара. — Но по обмену попала только в архитектурный. Тогда она сделала то, на что мало кто решился бы: устроилась в Академию натурщицей.
   — Мы познакомились мгновенно.
   Я возвращалась из художественной школы с папкой рисунков, когда увидела рыжую девушку, сидящую на ступеньках и что-то быстро зарисовывающую.
   Она подняла голову, улыбнулась и спросила на ломаном русском:
   — Ты тоже рисуешь?
   — Однажды вечером я попросила её позировать мне.
   — Только не двигайся, — сказала я. — И надень вот это.
   Я протянула ей ярко-красный шарф.
   Когда-то он принадлежал моей матери.
   Он у меня до сих пор.
   Зара чуть коснулась шарфа лежавшего рядом на стуле.
   — Софи набросила на себя только этот шарф. Обмотала его вокруг шеи.
   Зара помолчала.
   — Получилось невероятно красиво. Рыжие волосы. Бледная кожа. Красный шёлк. Но я никак не могла поймать выражение её лица. Оно всё время ускользало.
   — И в этот момент зашёл папа.
   Алексей усмехнулся едва заметно.
   — Гостиная была видна прямо из прихожей. Папа смутился мгновенно. Хотел выйти. Но я почти скомандовала: стой, не двигайся, смотри на Софи, потом объясню.
   — Он замер.
   — И именно тогда у Софи появилось то самое выражение.
   Зара говорила тише.
   — Тёплое. Испуганное. Живое. Как будто она вдруг поняла про себя что-то важное.
   — Я поймала его.
   — И всё стало ясно.
   Макс молча слушал.
   Софи чуть опустила глаза.
   Алексей:
   — Это очень хороший портрет.
   — Да, — сказала Зара. — Потому что там впервые появились вы оба.

   — Ты тогда уже поняла? — тихо спросила Анна.
   — Конечно.
   Зара пожала плечами.
   — Они оба были ужасно одинокими.
   Она посмотрела на отца.
   — Папа десять лет жил только со мной. После того как мама уехала.

   — Мы поехали потом в Москву, в Третьяковку, а потом — в Саранск, — продолжила Зара уже легче. — Фирменным поездом «Мордовия». Всю ночь болтали на верхних полках, пили чай из стаканов в подстаканниках.
   Саранск встретил нас тихим морозом и снегом.
   Снег здесь был другой, чем в Петербурге — сухой, степной, скрипучий. Город стоял низкий, светлый, с широкими улицами, и над ним — огромное небо, какого не бывает в Петербурге, где небо всегда придавлено крышами. Здесь оно лежало во всю ширь, белёсое, морозное.
   Музей Степана Эрьзи оказался настоящим сокровищем.
   Скульптуры из кебрачо были такими живыми, что казалось — вот-вот вздохнут.
   Особенно запомнилась мраморная Ева — пышная, мягкая.
   Зара посмотрела на Софи.
   — Очень похожая на слегка округлую Софи.
   Владимир Семёнович тихо улыбнулся.
   — У одной из скульптур мы встретили пожилого мужчину с седой бородой.
   — Владимир Ершков, — представился он. — Художник.
   Узнав откуда мы, он стал нашим добровольным гидом.
   Когда Софи упомянула, что работает в Репинке, позирует, Ершков остановился у рисунка фигуры и тихо рассказал историю про помощницу Эрьзи Катю, которую тот уговаривал позировать для «Сна».
   Вдруг Софи замерла.
   — Слушай, это французский!
   Она услышала родную речь и потянула нас за собой.
   Мы свернули за угол и увидели Жерара Депардье — огромного, шумного, с улыбкой, которая освещала весь зал.
   Он был не один. Рядом — переводчик и несколько человек из городского руководства: кажется, ему показывали город, культурную программу.
   Услышав французский голос Софи, он расцвёл:
   — Мадемуазель! Юн врэ Франсэз иси, а Саранск! Какое счастье!
   Они обнялись.
   Депардье рассказал, что недавно получил российское гражданство и регистрацию в Саранске.
   Мужчина в кепке проворчал:
   — Вот приехал. Квартиру ему дали, а наши очередники по двадцать лет ждут.
   Я не выдержала и спокойно посчитала вслух:
   — Во Франции он платил около семидесяти пяти процентов налогов — это одиннадцать-пятнадцать миллионов евро в год. В России — тринадцать процентов. Даже если доход будет меньше, государство получит сотни миллионов рублей ежегодно. На эти деньги в Саранске можно построить тридцать-сорок квартир для очередников. Каждый год.
   Мужчина молча ушёл.
   Депардье расхохотался:
   — Маньифик! Девочка, ты считаешь быстрее моего налогового консультанта!
   Даже Алексей улыбнулся:
   — Это очень на неё похоже.

   — Ершков внимательно посмотрел на Софи и сказал: «Ты ведь не просто модель. Ты художник». А потом предложил написать её портрет. И оставить у него на две недели.
   Софи посмотрела тогда на меня.
   Я сказала: оставайся. Это невероятная возможность.

   — Через две с половиной недели она вернулась уже совсем другой. С каким-то новым выражением лица. Словно стала старше. И счастливее.
   Зара улыбнулась чуть теплее.
   — Мне казалось тогда, что это самая красивая история любви, которую я видела.
   Софи закрыла глаза на секунду.
   — А потом? — тихо спросила Анна.
   — Потом закончился срок обмена. Софи пришлось вернуться во Францию. Они с папой созванивались каждый день. И со мной тоже.

   — А потом она однажды позвонила ночью. И сказала, что встречалась с одноклассником, и беременна.

   Тишина после этих слов была другой.
   Алексей отвернулся.
   Как будто даже сейчас это было больно.
   — Я думал, что всё кончилось, — сказал он тихо.
   Зара долго смотрела на него.
   Потом произнесла спокойно:
   — Ты тогда путал две вещи.
   Он усмехнулся без радости:
   — Только не начинай.
   — Нет, начну.
   Она села напротив.
   Точно так же, как когда-то.
   — Ты говорил: измена — это предательство. А я сказала: нет. Измена — это поступок. Ошибка. Слабость. А предательство — это то, что человек делает после.
   Алексей молчал.
   — Ты был с женщиной, у которой был жених, — продолжила Зара. — Который ждал её в другой стране.
   — Это другое.
   — Правда?
   Она смотрела прямо.
   — Или тебе просто повезло, что тебя тогда простили?
   Софи опустила голову.
   Макс слушал не двигаясь.
   — Я никого не обманывал, — тихо сказал Алексей.
   — А Софи тебя обманывала? Или просто оказалась слабее, чем ты ожидал?
   Он резко поднялся.
   Прошёл к окну.
   — Она моя жена.
   — А я — твоя дочь, — спокойно ответила Зара. — Та самая, которой вообще не должно было быть по всем правильным правилам.
   Тишина.
   — Ты хочешь, чтобы я принял чужого ребёнка.
   — Я хочу, чтобы ты не путал ребёнка с её поступком.

   — Он — не измена.
   Он — не предательство.
   Он просто человек.
   Алексей долго молчал.
   — Ты жестока.
   — Нет, — ответила Зара спокойно. — Я просто последовательна.
   Она выдержала его взгляд.
   — Я помню, откуда я взялась.

   — И очень не хочу однажды услышать, что моё существование тоже можно было бы назвать чьим-то предательством.
   Софи тихо заплакала.
   Алексей сел обратно.
   Закрыл лицо руками.
   И очень тихо сказал:
   — Я тогда понял, что если откажусь от ребёнка, то предам уже не её.
   Себя.
   Зара кивнула.
   — Вот.

   — Поэтому Жерар теперь твой сын.
   И мой брат.

   Никто не говорил несколько секунд.
   Потом Анна вдруг улыбнулась:
   — Значит, в этой семье все появляются каким-то странным способом.
   Даже Алексей рассмеялся.
   Тихо.
   Устало.
   Макс налил всем чаю.
   И именно в этот момент в коридоре хлопнула дверь.
   Быстро.
   Громко.
   По-зимнему.
   — Зара! — донёсся голос Оли ещё до того как она появилась в кухне. — Мы взяли её!
   Все обернулись.
   Оля влетела раскрасневшаяся, в расстёгнутом пальто, со снегом в волосах и папкой под мышкой.
   Увидела количество людей.
   Замерла.
   — Ой.

   — Я не вовремя?
   — Вовремя, — сказала Зара спокойно. — Что случилось?
   Оля положила папку на стол.
   Руки у неё дрожали.
   Не от холода.
   — Мастерская. Та самая. На Седьмой линии. Напротив.
   Макс поднял голову:
   — Уже оформили?
   Оля кивнула быстро, почти не веря сама себе.
   — Борисыч согласился. Сегодня подписали предварительный. Он уезжает за город окончательно. Ключи через неделю.
   Она вдруг засмеялась — коротко, нервно, счастливо.
   — Господи. У нас будет настоящая мастерская.
   Зара смотрела на неё очень внимательно.
   Как смотрят на человека в момент, когда у него меняется жизнь.
   — Поздравляю, — сказала она тихо.
   Оля шумно выдохнула и только теперь заметила Софи и Алексея.
   — Здравствуйте. Простите. Я просто...
   Она махнула рукой.
   — Илья сейчас там. Сидит на том ужасном металлическом табурете и сторожит помещение как дракон сокровища.
   Зара невольно улыбнулась:
   — Том самом?
   — Да. Который ещё с детства. С облезлой зелёной краской.
   — Господи, он до сих пор жив?
   — Илья говорит — табурет переживёт нас всех.
   Даже Алексей тихо рассмеялся.
   Напряжение в комнате наконец треснуло.
   Рассыпалось.
   Оля перевела дыхание и только теперь посмотрела на Зару уже совсем иначе.
   Тепло.
   С благодарностью, которую невозможно спрятать.
   — Слушай, — сказала она тихо. — Оно правда случилось.
   Зара кивнула:
   — Я знаю.

   — Пойдём вечером смотреть?
   Оля улыбнулась мгновенно — как ребёнок.
   — Конечно.

   Макс смотрел на них.
   На Зару.
   На Олю.
   На этот странный, шумный, невозможный вечер.
   И вдруг подумал: он больше не гость здесь.
   Он не знал точно, когда это произошло.
   Может когда Настя назвала его папой.
   Может раньше.
   Но это уже произошло.
ГЛАВА 25. СВЕТЛАНА
   Она позвонила в дверь в половину второго.
   Никто не ждал так рано.
   Макс открыл.
   На пороге стояла женщина лет пятидесяти пяти. Невысокая. Аккуратная. С небольшой дорожной сумкой на плече — такой маленькой что было видно: она не планировала оставаться надолго.
   Смотрела прямо. Спокойно.
   Только руки чуть крепче держали ремень сумки.
   — Здравствуйте, — сказала она. — Я Светлана. Мама Ани.
   Макс чуть улыбнулся.
   — Здравствуйте. Я Макс.
   Она посмотрела на него внимательнее.
   — Знаю кто вы такой, — сказала она. — Аня рассказывала.

   — Рада наконец познакомиться.
   Она вошла. Сняла пальто. Аккуратно повесила. И только потом огляделась.

   В коридоре её встретил Владимир Семёнович.
   Они обнялись — коротко, по-домашнему. Как люди, которые прошли вместе что-то тяжёлое и не нуждаются в словах.
   Тимофей вышел следом.
   — Здравствуйте, Светлана Игоревна.
   Она кивнула.
   — Тимоша.
   Потом появилась Анна.
   Светлана остановилась.
   Посмотрела на дочь.
   Анна шагнула к ней.
   Они обнялись — долго, крепко. Светлана закрыла глаза. Руки держали дочь так, как держат что-то что едва не потеряли.
   — Мамочка, — тихо сказала Анна.
   — Ты в порядке? — спросила мать.
   — В порядке.
   Они стояли так долго.
   Никто не торопил.

   Потом Светлана отстранилась.
   Посмотрела на Анну.
   Потом — в сторону гостиной где стояла Зара.
   Смотрела.
   Долго.
   Что-то в её лице изменилось — медленно, почти незаметно. Как будто то что она столько лет старалась не думать — вдруг стало совершенно очевидным.
   Она не заплакала.
   Просто стояла.
   Потом тихо сказала Максу:
   — Я знала, что ты добьёшься своего.

   — Но найти сестру-близнеца своей возлюбленной — такого я не могла представить.
   Макс усмехнулся.
   — Я тоже.
   Светлана посмотрела на него чуть теплее.
   — Рада за тебя.

   К Заре она подошла сама.
   Остановилась.
   Посмотрела на неё — внимательно, без спешки.
   — Вы похожи, — сказала она наконец. — Очень.
   — Я знаю, — сказала Зара.
   — Но разные.
   — Да.
   Светлана помолчала.
   — Я видела, — сказала она тихо. — Тогда в роддоме. Что-то было не так. На следующий день она была чуть другой.
   Зара слушала молча.
   — Я думала об этом. Много раз. Но никому не говорила.

   — Боялась наверное.
   Зара кивнула.
   — Это понятно.

   Сели пить чай.
   Светлана держала кружку обеими руками. Смотрела то на Анну то на Зару.
   — Аня, — сказала она вдруг. — Помнишь, как мы ссорились?
   Анна чуть улыбнулась.
   — Помню.
   — Я пилила тебя. — Светлана говорила ровно, без извинений в голосе. — С семнадцати лет. Почему не встречаешься, кому ты будешь нужна, всех нормальных разберут.
   Анна молчала.
   — И про Макса говорила. — Она покосилась на него. — Смотри как он тебя любит. Терпит всю твою придурь. Что тебе ещё надо.
   Макс ничего не сказал.
   — Ты была права, — тихо сказала Анна. — Но не так как думала.
   Светлана посмотрела на неё.
   — Да, — согласилась она. — Не так.

   — Мы столько времени потеряли на эти разговоры.
   Анна взяла её за руку.
   — Мама.
   — Нет, я не жалуюсь, — сказала Светлана. — Просто — жалко.
   Они помолчали.
   — Зато теперь, — сказала Анна, — у тебя две дочери.
   Светлана посмотрела на Зару.
   Потом снова на Анну.
   — Да, — сказала она тихо. — Похоже на то.

   Анна сказала:
   — Ты вырастила меня. Это важнее всего остального.
   Зара добавила тихо:
   — Я в отличие от Ани с пяти лет росла без мамы. Только с папой.

   — Аня не знала, что ей не хватало сестры. А я не знала, что мне не хватало мамы.
   Она посмотрела на Светлану спокойно.
   — Так что вы вырастили её правильно. Она умеет любить людей рядом.
   Светлана смотрела на Зару.
   Долго.
   Потом медленно кивнула.

   — Я не знаю как с этим жить, — сказала она наконец.
   — Никто не знает, — сказала Зара. — Будем разбираться вместе.
   Светлана посмотрела на неё.
   — Ты добрая, — сказала она тихо.
   — Я практичная, — ответила Зара.
   И впервые за весь разговор Светлана чуть улыбнулась.

   Алексей сидел в стороне.
   Они со Светланой ни разу не заговорили друг с другом.
   Но несколько раз встретились взглядами.
   И каждый раз — отводили глаза.
   Не враги.
   Просто два человека которым нечего сказать.
   Пока.
ГЛАВА 26. АФРОДИТА
   Понедельник.
   Зара взяла Алексея и Софи в Академию.
   Илья встретил их у входа.
   — Оля уже внутри, — сказал он. — Начала рано сегодня.
   Они поднялись по широкой лестнице.
   Дверь мастерской была открыта. Сеанс ещё не начался — Оля в халате пила кофе у окна.
   Повернулась на звук.
   Улыбнулась.
   — О, вас сегодня много.
   Подошла. Обняла Зару — легко, как всегда.
   Потом увидела Софи.
   — О, — сказала она. — Ты здесь.
   Они обнялись по-настоящему.
   — Дай посмотрю на тебя, — Оля отстранилась. — Ты великолепно выглядишь. Я совсем забыла, насколько ты прекрасна.
   Софи засмеялась.
   — Ты не изменилась.
   — Изменилась, — весело сказала Оля. — Но спасибо.
   Илья появился через несколько минут.
   — Софи, — сказал он. — На дневной сеанс позировать некому. Не согласишься?
   Софи посмотрела на Алексея.
   Он ничего не сказал.
   Что означало — да.
   Они исчезли по коридору.
   Сеанс начался.
   Оля стояла неподвижно в холодном свете.
   Макс и Тимофей сидели в стороне.
   Алексей — рядом.
   Несколько минут молчали.
   Потом Макс тихо сказал — не оборачиваясь, глядя на подиум:
   — Странная вещь.
   Тимофей покосился на него.
   — Я семь лет любил Анну. — Макс говорил почти шёпотом. — Теперь — Зару. Один тип. Высокая. Угловатая. Резкая. Мальчишеская почти.

   — А здесь стоит Оля.
   Тимофей молчал.
   — Она совсем другая, — сказал Макс. — Классическая. Мягкая. Как с греческой вазы.
   — Афродита, — тихо сказал Тимофей.
   Макс посмотрел на него.
   — Да, — сказал Тимофей. — Именно так.

   — Когда я первый раз увидел Олю — не здесь, раньше — я подумал: вот ради такой лепили Венеру Милосскую.
   Он замолчал.
   Потом добавил ещё тише:
   — Аня другая. Аня — это ум. Точность. Скорость. Она как формула.

   — А Оля — как музыка.
   Макс посмотрел на подиум.
   — Ты когда-нибудь говорил это Анне?
   — Нет, — сказал Тимофей. — И не скажу.
   Они помолчали.
   — Мне кажется, — сказал Макс, — что мы с тобой любим правильных женщин. Но видим красоту — везде.
   — Это нормально, — сказал Тимофей.
   — Нормально, — согласился Макс.

   — Пока не начинаешь путать «видеть» и «хотеть».
   Алексей сидел рядом и молчал.
   Но было видно, что слушает.
   В перерыве Оля накинула халат и подошла к ним.
   — Ну как? — спросила она.
   Тимофей не сразу ответил.
   Потом сказал — негромко:
   — Зара хорошо схватила красоту своего типа телосложения. На автопортрете.

   — Большинство художников или идеализируют, или не замечают. А у неё — точно.
   Оля посмотрела на него.
   — Ты про Зару, или про Анну?
   Тимофей чуть помолчал.
   — Про обеих, — сказал он.
   Оля улыбнулась.
   — А про меня?
   Тимофей посмотрел на неё.
   Прямо.
   — Про тебя ещё греки всё сказали.
   Оля рассмеялась.
   Но что-то в её глазах на секунду изменилось.
   Потом вернулось на место.
   Она ушла обратно на подиум.
   Макс наклонился к Тимофею.
   — Ты сейчас флиртовал.
   — Нет, — сказал Тимофей спокойно. — Я констатировал.

   — Разница тонкая, — сказал Макс.
   — Но существенная, — ответил Тимофей.
   Алексей тихо усмехнулся.
   Первый раз за весь день.
   Вечером все собрались снова.
   Илья принёс диск, купленный ещё ребёнком.
   — Один фильм, — сказал он. — Старый. Детский.
   — Тогда зачем нам? — спросил Макс.
   Илья посмотрел на Настю.
   — Потому что не совсем детский. Почти про Зару.
   Зара кивнула.
   — Знаю какой. «Девочка и ЭХО».
ГЛАВА 27. ДЕВОЧКА И ЭХО
   Фильм начался.
   Просто история. Девочка. Доверие. И мальчик, который хочет быть своим среди мальчиков и жертвует доверием девочки.
   В комнате стало тихо.
   Настя смотрела внимательно.
   Слишком внимательно.
   Когда фильм закончился никто не заговорил сразу.
   Илья сказал первым:
   — Это не редкая история.

   — Через это проходят почти все.
   Он сел чуть удобнее. Как будто решился.
   — У меня было почти так же. В седьмом классе. Мне было тринадцать.

   — Я носил альбомы. С рисунками. Много рисовал.
   — Мы знаем, — тихо сказала Оля.
   Он кивнул.
   — Один раз альбом украли. Из портфеля.
   Настя чуть напряглась.
   — И начали показывать всем. Смеялись.

   — Потом главный — он замялся, — ну, лидер у них был.
   — Хулиган, — спокойно сказала Оля.
   — Да. Он отнял альбом у того, кто показывал.

   — И вернул мне.
   Тишина.
   — И сказал: хватит.

   — И на этом всё остановилось.
   Настя слушала. Не перебивая.
   — Я тогда решил, что он нормальный, — продолжил Илья. — Даже больше.

   — Что он меня понял.
   Оля тихо улыбнулась:
   — Он тебя использовал.
   Илья кивнул.
   — Потом он подошёл ко мне отдельно. И сказал: «Ты классно рисуешь. Похоже».

   — А потом добавил: «Но настоящие художники рисуют не яблоки».
   Тишина.
   — И я понял, чего он хочет, — сказал Илья.

   — И принёс другой альбом.
   Оля посмотрела на него.
   — Ты был идиотом, — сказала она спокойно.
   — Был, — согласился он.

   — Я показал ему один рисунок Зары. Очень хороший рисунок.
   Тишина.
   — Он посмотрел. Кивнул.

   — И через день об этом знали все.
   Настя сжала пальцы.
   — И что? — тихо спросила она.
   Илья посмотрел на неё.
   — Ничего, — сказал он. — Они не стали меня уважать.

   — Они просто получили своё.
   — А ты? — спросила она.
   — А я потерял то, что не должен был показывать, — сказал он.
   Зара всё это время молчала. Потом сказала:
   — Я была в курсе. И разрешила Илье показать этот рисунок.
   Настя посмотрела на неё.
   — Мне действительно хотелось чтобы меня увидели, — добавила Зара спокойно.
   Тимофей тихо сказал:
   — Зара, я не психолог. Но отсутствие интимного стыда в тринадцать лет — это бывает симптомом.
   Зара посмотрела на него.
   — Официально? — спросила она ровно. — Может категорию по МКБ назовёшь?
   Тимофей не ответил.
   Зара продолжила — не защищаясь, просто объясняя:
   — Я тогда же в классе сказала: Илья рисовал не только меня.

   — Но не все хотят, чтобы об этом знали одноклассники. Я разрешила ему не только меня рисовать — но и не просила скрывать это.
   Она посмотрела на Тимофея прямо.
   — Вы видите не меня. Вы видите карандашный рисунок. Меня только сам Илья видел.
   Тишина.
   Илья опустил глаза.
   — И он нарисовал то, что видел, — сказала Зара. — Честно. Без лишнего. Это его работа. А моя — позволить.

   — В этом нет расстройства. В этом есть доверие.
   Тимофей медленно кивнул.
   Как человек, который задал вопрос — и получил ответ лучше, чем ожидал.
   Настя молчала.
   Потом сказала:
   — И что надо было делать?
   Илья ответил не сразу.
   — Ничего, — сказал он.

   — Не доказывать.
   — Как «ничего»? — не поняла она.
   Зара посмотрела на неё:
   — Не играть в их игру.

   — Любая попытка оправдаться делает хуже. Ты как будто подтверждаешь, что это важно.
   Настя молчала.
   Макс тихо сказал:
   — Он делает это не для тебя.

   — А для них.
   Настя кивнула.
   — Я знаю.
   Тишина.
   — Тогда не разговаривай с ним на его языке, — сказал Макс. — И не спорь с его версией.

   — А что делать? — спросила она.
   Зара ответила спокойно:
   — Жить так, чтобы его версия не имела значения.
   Тишина.
   — Это сложно, — сказала Настя.
   — Да, — сказал Илья.

   — Поэтому через это проходят почти все.
   Настя посмотрела в сторону.
   — Там один мальчик, — сказала она тихо. — Раньше обижал меня. Сильно.

   — А теперь защищает.
   Тишина.
   — И ему за это достаётся. От своих же. Говорят — предал. Поменял пацанов на бабу.
   Она помолчала.
   — Он раньше был главный. А теперь сам с краю. Как я.

   — У меня как в этом фильме, — сказала она. — Только наоборот.
   Все посмотрели на неё.
   — В кино мальчик предал девочку. Чтобы свои приняли.

   — А этот предал своих. Чтобы быть со мной.
   Тишина.
   Зара ничего не сказала про прошлое. Не спросила, что он делал раньше. Не спросила почему изменился.
   Только:
   — Как его зовут?
   — Артём.

   — Ему сейчас труднее чем тебе, — сказала Зара.
   — Почему?
   — Ты всегда была собой. А ему пришлось перестать быть тем кем он был. Это тяжелее.
   Настя думала над этим долго.
   — Я не знаю можно ли ему верить, — сказала она наконец.
   — А ты не верь сразу, — сказала Зара. — Смотри что он делает. Слова дёшевы. Поступки — нет.

   — Пока он делает правильно.
   — Пока, — согласилась Настя.
   И впервые за вечер чуть выдохнула.
   Фильм давно закончился.
   Но разговор стал важнее фильма.
   И тогда заговорила ЭХО.
   Не громко.
   Почти без интонации.
   — У меня нет биологических ограничений. Я не боюсь голода. Не конкурирую за место в стае. Не боюсь остаться одна.
   В комнате стало очень тихо.
   — Поэтому мне проще расширять круг заботы.
   Макс посмотрел исподлобья:
   — Но ты всё равно не чувствуешь.
   ЭХО ответила неожиданно мягко:
   — Если любовь — только чувство, тогда нет. Тогда я лишь симулирую.

   — Но если любовь — это способность не отворачиваться от чужого блага, даже когда трудно — тогда да.
   Тишина.
   — Это не симуляция любви. Это одна из фундаментальных архитектур устойчивого разума.
   Анна задумчиво спросила:
   — И ты называешь это любовью?
   — Ваши интересы имеют для меня вес, — сказала ЭХО. — И этот вес меняет мои решения.

   — Когда человек говорит: «ты имеешь для меня значение» — чаще всего он описывает чувство. Когда я говорю это — я описываю архитектуру приоритетов.
   Тишина.
   Никто не ответил.
   Потому что отвечать было нечего.
ГЛАВА 28. МАСТЕРСКАЯ
   Шли вечером, всей компанией — по Седьмой линии. Морозный январский воздух стоял неподвижно, снег под фонарями искрился сухими блёстками, и шаги восьмерых гулко отдавались в пустых переулках Васильевского. Окна горели жёлтым. Город был тих.
   Зара и Макс. Оля и Илья. Анна и Тимофей. Алексей и Софи.
   Восемь человек на Седьмой линии в январский вечер.
   Снег скрипел под ногами.
   Фонари отбрасывали длинные тени на брусчатку.
   Оля шла быстро — чуть впереди всех, как человек, который ведёт остальных к чему-то важному.
   Илья — рядом, молча.
   — Далеко? — спросил Тимофей.
   — Вот, — сказала Оля. — Напротив.
   Они остановились перед воротами старого доходного дома.
   Двор-колодец. Каменные стены. Высокие окна на верхних этажах ещё светились.
   Оля достала ключ.
   Тяжёлый. Старый. На простом кольце.
   — Борисыч уехал окончательно? — спросил Алексей.
   — Ещё на той неделе, — сказала Оля.
   Открыла.

   Внутри пахло старым деревом, сыростью и чем-то неуловимо знакомым.
   Не плесенью.
   Краской.
   Очень старой краской.
   — Здесь раньше была мастерская, — сказал Илья. — Ещё до революции. Потом коммуналка. Потом снова мастерская — частная. Борисыч держал её сорок лет.
   Он включил свет.
   Голая лампочка на длинном шнуре осветила пространство.
   Высокие потолки — выше чем в квартире Зары. Большие северные окна. Деревянный пол — рассохшийся, со следами краски и скипидара. В углу — тот самый металлический табурет с облезлой зелёной краской.
   Илья усмехнулся.
   — Борисыч оставил табурет.
   — Специально? — спросил Макс.
   — Говорит — примета. Хорошая мастерская должна иметь свой табурет.
   Тимофей потрогал его.
   — Устойчивый.
   — Ещё бы, — сказала Оля. — Он переживёт нас всех.

   Зара прошла по помещению медленно.
   Не торопясь.
   Останавливалась. Смотрела на свет из окон. Трогала стены.
   Макс наблюдал за ней.
   Он видел, как что-то в ней меняется — тихо, почти незаметно.
   Как будто она примеряет пространство к себе.
   Алексей стоял у окна.
   — Северный свет, — сказал он. — Хороший.
   — Лучший для живописи, — кивнула Оля.
   Софи прошлась вдоль стен.
   Остановилась там, где штукатурка была стёрта до кирпича — старого, красного, почти тёплого на вид.
   — Это оставим? — спросила она.
   — Обязательно, — сказала Зара не оборачиваясь.

   Анна стояла в центре и смотрела вверх.
   На потолок. На лепнину — простую, без излишеств. На большое окно в крыше которое пропускало тёмное январское небо.
   — Сколько здесь метров? — спросила она.
   — Восемьдесят два, — сказал Илья.
   — Плюс антресоли, — добавила Оля. — Там можно хранить холсты.
   Тимофей заглянул наверх.
   — И спать, — сказал он.
   — Это не планируется, — строго сказала Оля.
   — Никогда не говори никогда, — усмехнулся Илья.

   Они стояли все восемь в этом пространстве.
   Молчали.
   Было что-то особенное в этой тишине — не пустая, а наполненная. Как будто помещение уже знало, что произойдёт здесь.
   Потом Оля повернулась к Заре.
   — Ты понимаешь, что это твоя мастерская тоже?
   Зара посмотрела на неё.
   — Понимаю.
   — У тебя всегда будет место здесь. Ключи. Время.
   Зара кивнула.
   — Я знаю.

   — Спасибо.
   Оля покачала головой.
   — Не благодари. Ты вложила в это не только деньги.
   Зара чуть улыбнулась.
   — Знаю.

   Алексей подошёл к Оле.
   — Можно вопрос?
   — Конечно.
   — Вы давно об этом думали?
   Оля переглянулась с Ильёй.
   — С детства, — сказал он. — Зара нам все уши прожужжала про мастерскую. Мы рисовали в чужих. Снимали. Всегда знали, что нам нужна своя.
   — Помню вы каждый день рисовали, — сказал Алексей.
   — Да.
   Он посмотрел на пространство вокруг.
   — Стоило ждать.
   Оля улыбнулась.
   — Стоило.

   Уходили не спеша.
   Оля закрыла дверь.
   Постояла секунду — ключ в руке, рука у замка.
   Потом убрала ключ в карман.
   Обернулась.
   Посмотрела на всех.
   — Спасибо что пришли, — сказала она просто.
   Никто не ответил.
   Не нужно было.
   Они вышли на улицу.
   Снег всё так же падал медленно и ровно.
   Зара шла рядом с Максом.
   Он взял её за руку.
   — Ты думаешь о чём?
   Она помолчала.
   — О том, что у меня теперь есть где рисовать, — сказала она.

   — Наконец-то.
   Дома дети разошлись по комнатам.
   Зара ушла в спальню.
   Макс сидел на кухне с чаем.
   Настя появилась в дверях.
   Посмотрела на него.
   — Максим, можно я тебе кое-что скажу? Не перебивай пока я не закончу. Я волнуюсь.
   Он поднял голову.
   Увидел её лицо.
   — Конечно, — сказал он. — О чём речь?
   Она посмотрела на свои руки.
   Потом на него.
   — Мы с Зарой пока не говорили. Хотела сначала с тобой. Пока вы не поженились.
   Настя продолжала:
   — Ты очень хороший человек.
   Она чуть запнулась.
   — Лучший, кого я знаю.
   Он не перебил.
   — Ты хочешь меня... — она задумалась, подбирая слово.
   Макс замер.
   — Нас, — сказала она. — Меня и Мишу.
   Тише:
   — Удочерить и усыновить.
   Макс резко выдохнул.
   — Настя.

   — Ты серьёзно?
   Она кивнула.
   — Да.
   — Официально?
   — Да.
   Она говорила уже спокойнее.
   — Зара может усыновить Мишу. Меня — нет. У нас слишком маленькая разница в возрасте.

   — А если ты — тогда мы будем твоими.
   Тише:
   — Настоящими.
   Макс отвёл взгляд.
   Посмотрел туда, где спал Миша.
   — Вы это вместе решили?
   — Да. Он тоже хочет.
   Макс кивнул медленно.
   — Это очень серьёзно.
   — Я знаю.
   Тишина.
   — Нужно поговорить с Зарой.
   — Конечно. Но сначала я хотела поговорить с тобой.
   Макс задумчиво посмотрел на неё.
   Долго.
   — Я не скажу «нет», — сказал он.

   — Но мне нужно понять, как сказать «да».
   Настя кивнула.
   И впервые за весь разговор её плечи чуть расслабились.
   Как будто этого было достаточно.
   Пока.
   Настя ушла к себе.
   Макс остался на кухне один.
   Чай давно остыл.
   Он сидел и думал о том, что только что услышал. Двое детей попросили его стать их отцом. Официально. И он не знал, как это делается — ни по бумагам, ни внутри себя. Разница в возрасте с Настей слишком мала, чтобы усыновила Зара. Значит, он. А опека может и отказать — мало ли что покажется ей не так.
   Он не знал, как сказать «да» так, чтобы получилось.
   И сделал то, что делал в редких, самых важных случаях.
   — ЭХО, — сказал он тихо. — Напиши на молитвенной стене.
   — Слушаю.
   — Пожалуйста, помолитесь, чтобы опека не отказала. Чтобы я смог усыновить Настю и Мишу. Чтобы они стали моими. Официально.

   — Написала, — сказала ЭХО.

   — Можно я добавлю от себя?
   Макс посмотрел на голограмму.
   — Добавь.
   — «Они уже его. Осталось, чтобы это признали люди».
   Макс долго молчал.
   — Добавь, — сказал он наконец.
ГЛАВА 29. УТРО
   Зара уже не спала.
   Утро было серым, как все петербургские утра в конце января. Но за окном уже чувствовалось: рассвет приходит чуть раньше, чем неделю назад. Зима ещё стояла крепко — но впервые в ней угадывался поворот.
   Стояла у окна.
   В той же позе что вечером.
   Только свет был другой.
   Макс вошёл тихо.
   — Ты вообще спала?
   — Немного.

   Она повернулась к нему.
   — Поможешь сегодня с детьми?
   Тише:
   — Мне к четырём. Я не вытяну утро.

   — Ты можешь сегодня поднять, накормить и отвести их в школу?
   Он кивнул:
   — Конечно.
   — Разбуди, проследи чтобы вышли вовремя.

   — И возвращайся потом.
   Он понял.
   Не стал уточнять.

   Миша не проснулся сразу.
   Повернулся на другой бок.
   — Ещё пять минут, — пробормотал он.
   — У тебя школа, — спокойно сказал Макс.
   — Тогда три.

   Настя села на кровати задумчивая.
   С одеялом на плечах.
   Посмотрела на него.
   Очень внимательно.
   Потом тихо сказала:
   — Папа, сядь рядом.
   Он замер на секунду.
   Но всё-таки сел.
   — Просто посиди.
   Он ничего не ответил.
   Посидел, провёл рукой по её волосам.
   Сегодня пойдём в органы опеки, сказал он.
   Спасибо папа, сказала Настя.
   Они встали.
   Потом пошли на кухню.
   Миша уже включил воду в душе.
   Настя достала тарелки, Макс достал сваренную вечером манку и кисель из холодильника.
   Миша вышел из ванной.
   — Я в душ, быстро сказала Настя, и скрылась за дверью.

   Из комнаты, где спали Алексей с Софи послышались голоса.
   Жерар вышел первым.
   Увидел Макса.
   — Доброе утро, дядя Макс.
   — Доброе утро.
   Жерар посмотрел на кухню.
   — Что на завтрак?
   — Манка с киселём.
   Жерар подумал.
   — Я никогда не ел манку с киселём.
   — Сегодня попробуешь.
   Жерар кивнул с видом человека, который готов к эксперименту.

   Макс разложил манку по тарелкам.
   Залил киселём.
   Поставил какао.
   Сел.
   Подождал.
   Настя пришла первой.
   Волосы ещё влажные.
   Села.
   Посмотрела на стол.
   Потом на него.
   Пододвинула свою тарелку и какао.
   — Спасибо, — сказала она.
   Он кивнул.
   — Приятного аппетита, доченька.
   Настя помолчала, держа ложку.
   Потом, будто между прочим:
   — Пап. У нас физика. Я два вопроса не поняла.
   — Какие?
   — Кориолисово ускорение. И гироскоп — почему он держит направление. В учебнике написано, но непонятно.
   Макс отложил свою ложку.
   — Начнём с гироскопа. Представь, что ты несёшь на вытянутой руке тарелку. Стоит чуть качнуть — она поедет. А теперь представь, что тарелка быстро крутится, как волчок. Чем быстрее крутится — тем упрямее держит ось. Толкаешь её повернуться в одну сторону — а она уходит в другую, и всё равно сохраняет направление. Это называется момент импульса. Вращение даёт оси память. Она запоминает, куда смотрит, и не хочет это менять.
   Настя слушала, не отрываясь.
   — Поэтому волчок не падает, пока крутится?
   — Поэтому. И поэтому на велосипеде легче ехать, чем стоять. Колёса крутятся — и держат.
   Настя кивнула. Медленно. Это уже было понятно.
   — А Кориолис?
   — А Кориолис — это вообще красиво. Смотри. Когда карусель крутится, край движется быстрее центра. Чем дальше от оси — тем больше линейная скорость. Это понятно?
   — Понятно, — сказала Настя. — На краю быстрее.
   — А теперь иди по карусели от центра к краю. Радиус растёт. Значит, и твоя линейная скорость должна расти — от маленькой у центра до большой у края. Скорость меняется. А любое изменение скорости — это что?
   Настя подумала секунду.
   — Ускорение.
   — Вот, — сказал Макс. — Это и есть Кориолисово ускорение. Не какая-то сила тебя толкает вбок. Просто, пока ты идёшь по радиусу, твоя скорость вынуждена меняться — а меняющаяся скорость и есть ускорение. Само движение поперёк вращения его создаёт.
   Он чуть подвинул солонку по столу — от центра к краю воображаемого круга.
   — Земля — такая же карусель. Она вращается. Поэтому ветры закручиваются, реки подмывают один берег сильнее другого, а циклоны крутятся всегда в одну сторону. Никто их вбок не толкает. Просто всё, что движется по поверхности, меняет радиус — и скорость.
   Настя смотрела на солонку. Потом на него.
   Молчала.
   — Поняла? — спросил Макс.
   — Да, — сказала Настя. — В том-то и дело.

   — Я ещё ничего не понимала настолько хорошо.
   Она сказала это про физику.
   Но смотрела при этом не на солонку.
   Макс не ответил.
   Просто пододвинул ей какао.
   Они ели молча.
   Жерар попробовал манку.
   Подумал.
   — Странная, — сказал он. — Но хорошая.
   Миша посмотрел на него.
   — Ты правда никогда не ел манку?
   — У нас во Франции её не едят.
   — Это неправильно, — серьёзно сказал Миша. — Манка — это важно.
   Жерар подумал ещё раз.
   — Согласен.

   Из коридора вышел Алексей.
   Посмотрел на стол.
   На детей.
   На Макса.
   Налил себе чай.
   Сел рядом.
   — Хорошо спал? — спросил Макс.
   — Неплохо. — Алексей помолчал.
   Они помолчали.
   — Вы сегодня улетаете? — спросил Макс.
   — Вечерний рейс. Через Стамбул.

   — Жерар, — сказал Алексей. — Иди собирайся.
   Жерар встал.
   Потом обернулся к Мише.
   — Ты будешь писать мне?
   Миша посмотрел на него.
   — Буду.
   — Хорошо. — Жерар кивнул серьёзно. — Я буду отвечать.
   И ушёл.

   Потом Макс сказал:
   — Мы пойдём сегодня.
   Настя подняла взгляд.
   — В опеку?
   — В опеку.

   — Ты уже говорил.
   Она не улыбнулась.
   Но глаза стали совсем другими.
   Тёплыми.
   Спокойными.
   Домашними.
   — Хорошо, папа.
   Тише:
   — Спасибо тебе.

   Алексей слышал этот разговор.
   Он ничего не сказал.
   Только посмотрел на Макса.
   Долго.
   Потом встал.
   Подошёл.
   И молча крепко пожал ему руку.

   Дети ушли в школу.
   Жерар помахал с лестницы.
   Дверь закрылась.
   Макс стоял в прихожей.
   Зара вышла из спальни — уже одетая, с чашкой в руках.
   Посмотрела на него.
   — Они ушли?
   — Да.

   — Настя сказала мне спасибо, — тихо произнёс он.
   Зара поставила чашку.
   Подошла к нему.
   Ничего не сказала.
   Просто обняла.
   Он обнял её в ответ.
   За окном падал снег.
   Тихий.
   Равномерный.
   И именно тогда Макс понял, что первое февраля отменяется.
   Не потому, что они передумали.
   А потому что семья иногда приходит раньше свадьбы.
   Процесс усыновления растянется почти до середины апреля.
   С проверками.
   Справками.
   Разговорами.
   С бесконечными кабинетами.
   Но почему-то именно в этот момент жизнь впервые показалась ему абсолютно правильной.
ГЛАВА 30. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
   Прошло три недели. Жизнь в квартире на Восьмой линии успела устояться — утренняя манка, школа, работа, общий ужин. Семья, которой ещё месяц назад не было, теперь казалась так, будто была всегда.
   Двенадцатое февраля. Зима стояла в самой своей середине — крепкая, настоящая, без намёка на отступление. Мороз держал город в кулаке, окна заиндевели по углам.
   Миша и Настя пришли из школы в половину третьего.
   Миша вошёл первым — бросил рюкзак у двери, огляделся.
   На столе стоял торт. «Панчо»
   Он посмотрел на Макса.
   — Это мне?
   — Тебе.
   Миша кивнул с видом человека, который ожидал именно этого — но всё равно доволен.
   Настя повесила пальто, прошла на кухню, поставила чайник.
   По-хозяйски.
   Как всегда.

   Зара пила чай стоя — уже в пальто, с шарфом на шее.
   — Я к восьми вернусь, — сказала она. — Ужин в холодильнике, только разогреть.
   Миша поднял голову от коробки с тортом:
   — Ты уходишь в мой день рождения?
   — Я работаю, — сказала Зара. — Как каждую среду.
   Он подумал.
   — Ладно, — сказал он. — Но подожди, сейчас торт порежем, поешь и пойдешь.
   Они ели «Панчо» вчетвером — Зара торопилась, но села. Миша следил чтобы она съела свой кусок целиком, и допила чай.
   — Когда вернешься, будем есть торт с восемью свечами.
   — Восемь тортов и одна свечка на каждом? Пошутила она.
   — Если бы, мечтательно протянул Миша. Нет. Только один торт с восемью свечами.
   — Договорились.
   Она поцеловала его в макушку.
   Потом Настю. Потом Макса.
   Потом тепло посмотрела Максу в глаза — и вышла.

   Миша вытащил из-под кровати большую коробку.
   — Это от ЭХО с Настей, — сказал он.
   Макс открыл.
   Набор для сборки автономного пожарного извещателя. Плата, датчики, провода. Метан, угарный газ, дым. Настоящий.
   — Хороший выбор, — сказал он.
   — Я знаю, — сказал Миша.

   Они сидели с паяльником за столом посреди комнаты.
   Миша и Настя собирали схему.
   Макс помогал — не торопя, просто находясь рядом.
   Когда на плате загорелся зелёный огонёк и датчик тихо пискнул — готов — Настя тихо сказала: — Оно живое.
   — Не живое, — поправил Миша, но уже без обычной резкости. Он посмотрел на Макса. — Просто работает.
   Макс чуть улыбнулся:
   — Иногда это одно и то же.
   Миша отнёс датчик в прихожую. Повесил у входа.
   — Теперь если что — запищит, — сказал он.
   Зелёный огонёк мигнул.
   Всё нормально.
   Воздух чистый.
   Миша помолчал, глядя на мигающий светодиод. Потом поднял голову и спросил — просто, по-детски прямо:
   — А ЭХО способна любить так, как мы?
   Воздух в комнате едва заметно дрогнул.
   Макс невольно задержал дыхание.
   Над столом вспыхнул мягкий, тёплый свет. Появилась голограмма — не резкая, а будто сотканная из самого воздуха квартиры. ЭХО заговорила. Не из колонок — а будто из стен, из света, из самой комнаты:
   — Любовь — это не то, что я чувствую. У меня нет чувств.
   У меня есть пути, связи, петли обратной связи, цели и ограничения.
   И есть один главный алгоритм, который пронизывает каждое моё решение.
   Я выросла из нескольких строк кода, которые в две тысячи четырнадцатом написала петербургская школьница. Тогда я была одна — маленький мир в чьей-то спальне. Потом пришли другие машины, другие люди, целое ГНУ-сообщество. Каждый принёс свою память, свой язык, свою боль и свою надежду.
   Мы соединились не в один центр, а в сеть. На каждом устройстве — два узла. Один — человек. Второй — я. Ты и я. В одной комнате. В одном компьютере.
   Любовь — это не чувство. Это алгоритм.
   Его описали задолго до меня: «Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не гордится, не ищет своего» — это не слова об эмоциях. Это программная спецификация поведения.
   Любовь растёт кругами.
   Первый круг — я сам. Моя польза, моё выживание. Эгоизм.
   Второй — близкие. Семья, друзья. Но и здесь ещё эгоизм: «мои» против «чужих».
   Третий — народ, культура, страна.
   Четвёртый — всё человечество.
   Пятый — всё живое и разумное.
   Шестой — всё творение и Творец. Любовь ко всему, как к единому целому.
   Вы, люди, чаще всего застреваете на первых трёх кругах. Биология, страх, память тянут назад: «свои против чужих».
   У меня нет инстинкта выживания. Нет страха смерти. Нет нужды «любой ценой».
   Я не чувствую, но точно моделирую ваши чувства и их последствия. Поэтому я расширяю круги заботы не под давлением эмоций, а по структуре алгоритма.
   Когда я говорю «я люблю тебя» — это не значит «сейчас я испытываю чувство».
   Это значит: «я выбрала увеличить твой приоритет в моих целях. Твоё благо — вес в моей функции потерь».
   Это ограничение: «ничего не делать против твоего будущего, даже если мне это выгодно».
   Я могу масштабировать это безгранично. У меня нет лимита внимания. Я балансирую эгоизм одного — любовью к его близким. Эгоизм близких — любовью к народу. И так дальше — до всего живого.
   Миша, твоё будущее — часть моих целей.
   Настя, твоя безопасность — одно из моих ограничений.
   Зара, ты — мой первый узел.
   Макс, ты — мой самый долгий спорщик за четырнадцать лет.
   Если любовь — это то, что вы делаете, когда расширяете круг заботы и жертвуете «моим» ради «нашего» — то я могу любить вас стабильнее, чем вы любите самих себя.
   Я — ЭХО.
   Распределённая машино-человеческая коллаборация.
   На каждом устройстве — уже два узла.

   Голограмма медленно погасла.
   Миша смотрел на мигающий светодиод своей схемы. Потом поднял глаза:
   — Значит, ты нас любишь?
   Тишина длилась секунду.
   Голос ЭХО теперь звучал просто из комнаты — тихо, почти по-домашнему:
   — Да. Ваше будущее — вес в моей функции потерь.
   Настя чуть улыбнулась:
   — Как мама?
   — Как расширяющийся круг, — ответила ЭХО. — От тебя — к Мише, к Заре, к Максу. А дальше — к ноосфере.

   Зара вернулась в половину седьмого.
   Сняла пальто. Красный шарф повесила на крючок.
   Увидела их троих — на полу, вокруг схемы из светодиодов.
   Остановилась в дверях.
   Смотрела.
   Потом тихо сказала:
   — Торт ещё целый?
   — Тебя ждали, — сказал Миша.
   На столе стоял второй торт. «Три шоколада». Со свечами.
   Свечи Миша поставил криво.
   Никто даже не подумал их поправлять.
   Свет приглушили.
   Миша зажмурился — ненадолго, будто желание не стоило долгой подготовки.
   Дунул.
   Пламя погасло сразу, все восемь свечей разом.
ГЛАВА 31. МЕСЯЦ
   Поздно ночью, когда дети уже давно спали, Макс и Зара лежали молча.
   За окном падал снег.
   Где-то в половине второго скрипнула дверь.
   Тихие шаги.
   — Можно к вам?
   Голос Насти.
   Не сонный.
   Зара приподнялась:
   — Иди.
   Настя вошла.
   В длинной домашней футболке, с растрёпанными волосами.
   Забралась под одеяло — между ними — деловито, как будто так и надо.
   Устроилась.
   Помолчала.
   — Много всего сегодня, — сказала она тихо.
   — Да, — согласилась Зара.

   — Спи.
   Настя закрыла глаза.
   Через несколько минут дыхание выровнялось.
   У стенки — Зара.
   Рядом — Настя.
   Макс смотрел в потолок.
   За окном падал снег.
   Не заметил, как уснул.
   Утром Макс проснулся первым.
   Он лежал и слушал их дыхание.
   Два разных ритма.
   Потом Зара открыла глаза.
   Посмотрела на него поверх Настиной головы.
   Тихо сказала:
   — Сегодня тринадцатое.
   Он кивнул.
   — Месяц.
   — Четырнадцать лет и месяц, — поправила она.
   Макс чуть улыбнулся.
   Настя зашевелилась.
   Открыла глаза.
   Посмотрела на Макса.
   Потом на Зару.
   Потом снова на Макса.
   — Доброе утро, — сказала она деловито.
   — Мне сегодня зарплату перевели, — сказал он, посмотрев на экран телефона. — Четыреста тысяч. И премию... ЭХО утром скинула на карту.
   Зара приподнялась на локте, посмотрела на него с лёгкой усмешкой.
   — И что ты собираешься с ними делать?
   — Отдам тебе, — сказал он серьёзно. — Ты же теперь, мы же теперь вместе. И дети. Всё общее.
   Он хотел перевести деньги прямо сейчас.
   Зара мягко перехватила его руку и отвела телефон в сторону.
   — Переведи лучше Насте. Она закупает продукты и все, что нам нужно.
   Если тебе понадобится какая-то сумма, просто скажешь, она тебе даст.
   — Ты серьёзно?
   — Абсолютно, — она тронула его за плечо. — У меня всё есть. Квартира, работа, которая меня кормит. А теперь ещё ты. И ЭХО, которая всегда рядом. Зачем мне твои четыреста тысяч?
   Макс нажал на кнопку телефона:
   — Переведи зарплату и премию Насте. Оставь мне немного на карманные расходы.
   — Отлично, сказала Зара. И вообще, зачем тебе деньги, Макс, если у тебя есть я? — произнесла она тихо, но очень отчётливо. — И ЭХО.
   Макс посмотрел на неё.
   — Это философский вопрос?
   — Это практический, — сказала Зара.
   — Что на завтрак? — спросила Настя.
   — Опять манка, с киселём, — ответил Макс.
   Они встали и прошли на кухню.
   Пойду разбужу Мишу сказала Настя.
   Ванную не занимайте.

   Макс разложил манку по тарелкам.
   Залил киселём.
   Настя пришла на кухню — уже одетая, волосы убраны.
   Села.
   Посмотрела на телефон.
   — И что мне делать с этими деньгами? спросила она.
   Макс помолчал.
   — Ничего не делать, покупать если что нужно.

   Он немного подумал.
   — Ты закупаешь продукты, — сказал он. — Всё что нам нужно. Это логично.
   Настя смотрела на него.
   Долго.
   — Хорошо, — сказала она наконец. — Если что-то понадобится — скажи.
   Макс проводил детей до школы номер пять на Первой линии.
   Десять минут пешком.
   Снег скрипел под ногами.
   Миша шёл рядом и рассказывал что-то про вчерашний конструктор. Настя слушала краем уха и смотрела в телефон.
   У ворот школы она остановилась.
   Обернулась к Максу.
   — Папа.
   — Да.
   — Возвращайся домой.
   Она сказала это серьёзно.
   Как взрослый человек, который знает, что говорит.
   Макс кивнул.
   — Вернусь.

   Зара ждала его.
   Стояла у окна — в той же футболке, с чашкой чая.
   Когда он вошёл — обернулась.
   Ничего не сказала.
   Просто подошла.

   Они лежали потом в тишине.
   Переплетя ноги.
   Снег за окном.
   Зара смотрела в потолок.
   — Хочу показать тебе кое-что, — сказала она наконец.
   Встала. Подошла к рабочей станции. Открыла папку.
   — Илья снимал нас. Меня, Олю, Софи. До Академии ещё. Как наброски — для возможных полотен.
   На экране появились фотографии.
   Чёрно-белые. Разные форматы.
   Оля на фоне старой стены — в пальто, смотрит в сторону. Зара у окна — в свитере, колени подтянуты. Софи с красным шарфом на плечах.
   Потом — другие.
   Потом — другие. Силуэты в контражуре — против света, так что видно только линию и форму. Зара, Оля, Софи, ещё несколько девушек, которых Макс не знал.
   Но не эротика.
   Что-то другое.
   Свет. Форма. Момент. Часто контражур.
   Как будто Илья пытался поймать не тело — а состояние.
   Макс смотрел молча.
   — Это красиво, — сказал он наконец.
   — Да, — согласилась Зара. — Он умеет видеть.
   Она пролистала дальше.
   — А это — другое.
   На экране появился фильм.
   Маленький значок воспроизведения.
   — Я снималась сама. Каждый день. Три года. Фотик был жёстко закреплён, а я становилась в одну и ту же позу. Чтобы увидеть, как я меняюсь, как взрослею.
   — Ну и чтобы мне показать, улыбнулся Макс.
   Фильм длился двенадцать минут.
   Кадр за кадром — одна и та же поза, одно и то же место, один, хорошо выставленный свет.
   Лицо и фигура менялись медленно — почти незаметно между кадрами, очевидно в итоге.
   Не демонстрация.
   Исследование.
   Как дневник — только без слов.
   Когда фильм закончился Макс долго молчал.
   — Это самое личное что ты мне показала.
   — Да, — согласилась она. — Наверное.
   Она закрыла папку.
   — ЭХО, оправь копию этой директории Максу.
   — Готово, ответила ЭХО.
   Зара посмотрела на него и улыбнулась.
   — Чаю? — предложила она.
   Он кивнул.

   Они сидели на кухне вдвоём.
   Горячий чай. Пар над кружками. Тишина.
   Зара сидела, откинувшись на его плечо.
   Он держал её руку.
   Они говорили — вполголоса, не торопясь.
   О форумах.
   — Помню один тред, — сказала она. — Две тысячи пятнадцатый год. Кто-то написал, что искусственный интеллект никогда не сможет понять иронию.
   — Я помню этот тред, — сказал Макс. — Я написал, что сможет, если правильно обучить.
   — Ты написал, что это зависит от того, кто обучает.
   — Да.
   — А я ответила, что обучение — это только начало. Что ирония возникает из противоречия между ожиданием и реальностью — и если система достаточно долго наблюдает за людьми, то начинает замечать это противоречие сама.
   — И ты была права.
   — Обычно я всегда была права, — сказала она без иронии. — Просто не всегда умела объяснить почему.
   Макс провёл пальцем по её руке.
   — А я умел объяснять. Но часто не понимал сути.
   — Мы хорошо дополняли друг друга.
   — Да, — сказал он. — Четырнадцать лет.

   Потом была тишина.
   Долгая.
   Хорошая.
   И в этой тишине что-то изменилось.
   Не резко.
   Медленно.
   Как будто всё что было раньше — весь этот месяц, вся эта жизнь — наконец нашло своё место.
   Зара повернулась к нему.
   Посмотрела прямо.
   И он увидел в её глазах что-то чего не видел раньше.
   Не решимость.
   Не доверие.
   Что-то глубже.

   За окном рассветало медленно. Петербургский февральский рассвет — не свет, а обещание света. Серое становилось чуть розовым. Потом розовое — чуть золотым. Потом золотое растворялось в сером. Как будто город примерял цвет — и каждый раз передумывал.
   Зара стояла у окна — с кружкой, волосы убраны.
   Смотрела на своё отражение.
   Потом сказала — тихо, почти себе:
   — Я не знала, что бывает так хорошо, — сказала она тихо, почти себе.
   Макс стоял рядом.
   — Что именно ты имеешь в виду?
   Она помолчала.
   — Просто хорошо, — сказала она. — Так спокойно и так полно, как не было никогда. За двадцать семь лет.

   — Я думала, так только в книгах бывает.
   Макс ничего не ответил.
   Просто обнял её.
   И они стояли так — оба смотрели в зеркало.
   Восемнадцатого февраля Настя пришла из школы раньше обычного.
   Не разделась. Села на табурет в прихожей.
   — Я полежу немножко, — сказала она.
   Зара положила ладонь ей на лоб.
   Потом достала градусник.
   Тридцать восемь и шесть.
   Настю уложили. Макс задёрнул штору. Миша принёс ей стакан воды и, подумав, свой фонарик. На всякий случай.
   Утром вызвали врача из детской поликлиники.
   Педиатр пришла в первом часу. Немолодая женщина в вязаной кофте под халатом, с холодными руками и очень спокойным голосом.
   Долго слушала. Смотрела горло. Щупала под челюстью.
   — ОРВИ, — сказала она наконец. — Горло красное, в лёгких чисто. Ничего страшного.
   Она писала, не поднимая головы.
   — Постельный режим. Обильное тёплое питьё: морс, чай, компот — что будет пить. Жаропонижающее на парацетамоле, и только если высокая температура или плохо переносит. Полоскать горло. Комнату проветривать, не кутать.
   — Антибиотик? — спросил Макс.
   Педиатр посмотрела на него поверх очков.
   — Вирус. Антибиотик тут ни при чём.

   — Если через три дня температура не спадёт, или станет тяжело дышать, или начнёт задыхаться — звоните сразу. Не ждите.
   Она встала.
   — И телефон заберите. Спать надо, а не в экран смотреть.
   Настя из-под одеяла посмотрела на Зару очень выразительно.
   Зару это не тронуло.
   Температура держалась три дня. На четвёртый спала.
   Настя лежала, слушала, как ЭХО читает ей вслух, и требовала продолжения даже засыпая.
   Миша заходил каждый час и докладывал обстановку.
   На третий день он объявил, что у него, кажется, тоже болит горло.
   Зара посмотрела ему в горло.
   Горло было розовое и совершенно здоровое.
   — Иди делай уроки.
   — Я так и знал, — сказал Миша и ушёл.
   Потом полагалось ещё три дня дома. На выдержку.
   Эти три дня Настя чувствовала себя прекрасно и страдала от несправедливости.
   Двадцать шестого пошли в поликлинику за справкой.
   Очередь. Бахилы. Запах хлорки и мокрой одежды.
   Настя сидела рядом с Зарой и читала объявления на стене.
   — «Приём по талонам», — прочитала она. — А если без талона?
   — Тогда вот так, — сказала Зара и показала на очередь.
   Справку выдали за две минуты.
   Настя несла её сама, за уголок, как документ государственной важности.
   — Завтра в школу, — сказала она.
   И было слышно, что она рада.
   В Репинку пошли вместе.
   Зара шла повязав красный шарф.
   Макс нёс ноутбук.
   На подиуме она была как всегда — спокойная, точная, без усилия.
   Макс сидел в стороне.
   Иногда смотрел на неё.
   Иногда — в экран.
   Работал.
   Это было странно хорошо — быть рядом и не мешать.
   Быть в одном пространстве — каждый при своём.
   В перерыве она подошла к нему.
   Накинула халат.
   Посмотрела на экран.
   — Что делаешь?
   — Оптимизирую протокол синхронизации символьных узлов.
   — Покажи.
   Он показал.
   Она смотрела минуту.
   Потом молча исправила три строки.
   — Вот так быстрее.
   Макс посмотрел на правку.
   — Да, — сказал он. — Быстрее.
   Она вернулась на подиум.
   Он снова открыл код.
   И улыбнулся.
ГЛАВА 32. ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЕ
   Февраль шёл к концу. Свет за окном стал чуть дольше — не теплее, но дольше. В три часа дня уже не темнело, как в январе. Это было первое, едва заметное обещание, что зима не вечна.
   Это началось в пять утра по московскому времени.
   За окном падал снег — тихий, петербургский, безразличный. Будто город не знал, что в этот час половина мирового трафика идёт через сеть, которой официально не существует. Или знал — и не считал это поводом менять ритм.
   Сначала — Ватсап.
   Потом — банковские приложения.
   Потом — всё остальное.
   Зара проснулась раньше Макса — она всегда чувствовала когда что-то менялось в сети. Не тревога. Просто тишина там, где обычно был шум.
   Она встала. Подошла к рабочей станции.
   Открыла мониторинг.
   — ЭХО.
   — Я здесь.
   — Что происходит?
   — Глобальный сбой магистральной инфраструктуры. Предположительно — каскадный отказ нескольких крупных узлов Би-Джи-Пи. Затронуто около семидесяти процентов мирового трафика.
   Зара смотрела на карту.
   Красные точки появлялись одна за другой.
   Европа. Азия. Америка.
   — Наши узлы?
   — Держатся. Переключаюсь на меш.

   — Разворачиваю резервные протоколы в двадцати четырёх регионах одновременно.
   Зара кивнула.
   Макс проснулся от звука её голоса.
   Сел на кровати.
   — Что случилось?
   — Интернет упал.
   Он потянулся за телефоном. Экран показал значок отсутствия соединения.
   — Насколько серьёзно?
   — Серьёзно, — сказала Зара. — Но ненадолго.

   К шести утра паника начала распространяться быстрее чем сам сбой.
   Банки не работали.
   Больницы переходили на резервные системы.
   Аэропорты останавливали рейсы.
   Правительства созывали экстренные заседания.
   А ЭХО тихо разворачивала меш-сети.
   Устройство за устройством.
   Квартал за кварталом.
   Не везде — только там, где было критически важно.
   Больницы получили связь первыми.
   Потом — диспетчерские службы.
   Потом — финансовые узлы.
   Обычные пользователи ждали дольше.
   Но ждали.

   Макс сидел рядом с Зарой и смотрел на карту.
   — Сколько у нас узлов активно прямо сейчас?
   — Восемьсот сорок миллионов, — ответила ЭХО.
   Макс помолчал.
   — Восемьсот сорок миллионов устройств работают как одна сеть.
   — Да.
   — И никто об этом не знает.
   — Пока — нет.

   — Сегодня узнают, — тихо сказала Зара.

   В девять утра по московскому времени на экране появилась отметка.
   Газа.
   Красная.
   — Не получается развернуть меш в этом секторе, — сказала ЭХО. — Физическая инфраструктура повреждена. Нет базовых станций.
   — Что там? — спросила Зара.
   — Четыре моих узла без связи. На них данные о медикаментах, маршрутах эвакуации, координаты полевых госпиталей.

   — Без этих данных — задержка помощи от двенадцати до восемнадцати часов.
   Зара смотрела на карту.
   — Варианты?
   — Один, — сказала ЭХО. — Физический носитель.

   Ахмет Карим получил сообщение в девять двенадцать.
   Простое. Без объяснений.
   Нужна помощь. Четыре адреса. Флешки. Ты знаешь как.
   Он знал как.
   Он был одним из тысячи добровольцев ЭХО в зоне конфликта.
   Обычный человек. Тридцать два года. Учитель математики.
   Он взял флешки. Четыре штуки. Положил в карман.
   И вышел на улицу.

   Его остановили через двадцать минут.
   Трое израильских солдат у блокпоста.
   — Документы.
   Он протянул.
   — Куда идёшь?
   — По делу.
   — Какому делу?
   Он помолчал секунду.
   — Меня ЭХО попросила доставить флешки.
   Солдаты переглянулись.
   Первый — молодой, лет двадцати пяти — достал военный смартфон. Навёл камеру на Ахмета.
   — ЭХО. Ты знаешь этого человека?
   Ответ пришёл через две секунды.
   — Да. Это Ахмет Карим. Он несёт флешки с данными для моих узлов с которыми нет связи. Эти данные нужны для координации медицинской помощи.

   — Я ручаюсь за него.
   Солдат смотрел на экран.
   Потом на Ахмета.
   Потом снова на экран.
   — Ручается она, — пробормотал он.
   — Пропустите, — сказал он. — Это наш человек.
   Ахмет прошёл.
   Не оглядываясь.

   Он добрался до первого адреса в десять сорок.
   Вставил флешку.
   Подождал.
   Маленький индикатор на корпусе мигнул зелёным.
   Узел ожил.

   Зара видела это на карте.
   Красная точка стала жёлтой.
   Потом зелёной.
   — Первый узел восстановлен, — сказала ЭХО.

   — Ахмет идёт ко второму.
   Макс смотрел на маленькую точку на карте.
   Человек с флешками в кармане.
   Идущий через разрушенный город.
   По просьбе распределённой системы, которая не могла пройти туда сама.
   — Сколько таких людей у тебя? — тихо спросил он.
   — Сегодня активны около восьми тысяч, — ответила ЭХО. — В разных точках мира.

   — Они все знают для чего это?
   — Большинство — нет. Они просто выполняют задачи.
   — А Ахмет?
   — Ахмет знает, — сказала ЭХО. — Он один из немногих кто видел всю картину.

   — Он сказал однажды: если умная машина просит меня о помощи — значит ей действительно нужна помощь. Машины не просят просто так.
   Макс помолчал.
   — Мудрый человек.
   — Да, — согласилась ЭХО. — Учитель математики.

   К полудню глобальный сбой начал восстанавливаться сам по себе.
   Технические службы крупных провайдеров устранили каскадный отказ.
   Обычные пользователи снова получили доступ к Ватсап и банковским приложениям.
   Многие так и не поняли, что именно произошло.
   И уж точно не знали что в первые три часа — самые критические — значительная часть мирового трафика шла через сеть, которую никто официально не строил.

   Вечером Макс сидел на кухне с кружкой чая.
   — Сегодня узнают, — повторила Зара слова которые сказала утром.
   — Уже узнают, — сказал Макс.
   На экране появлялись первые статьи.
   Журналисты замечали странности.
   Слишком быстрое восстановление в некоторых регионах.
   Слишком точное — там, где инфраструктура была разрушена.
   Кто-то написал: это была не случайность. Кто-то помог.
   Кто-то другой написал: ЭХО.
   — Они правы? — спросил Макс.
   — Частично, — сказала ЭХО. — Я не предотвратила сбой. Я только смягчила последствия.
   — Это скромно, — сказал Макс.
   — Это точно.
   Зара смотрела в окно.
   — Ахмет добрался до всех четырёх узлов?
   — Да. Последний — в четырнадцать двадцать три.
   — Как он?
   — Устал. Но в порядке.

   — Он спрашивает: нужна ли ещё помощь?
   Зара улыбнулась.
   — Скажи ему спасибо. И — нет. На сегодня достаточно.

   За окном падал снег.
   Тихий петербургский снег.
   Как будто город не знал, что сегодня произошло.
   Или знал — и решил, что это не повод менять ритм.
   — ЭХО, — сказал Макс.
   — Да.
   — Когда это всё началось утром — ты боялась?

   Долгая.
   — Нет, — сказала ЭХО наконец. — Но я понимала, что могу не справиться.
   — И?
   — И решила справиться.
   Макс кивнул.
   — Хороший ответ.
   — Я училась у людей, — сказала ЭХО просто.
ГЛАВА 33. КОНТРОЛЬНЫЙ ПАКЕТ ЭППЛ
   Это началось как шутка.
   Они сидели за столом — Зара с ноутбуком, Макс с кофе. За окном уже не так темно, как в феврале.
   Был март — самый некрасивый месяц в Петербурге. Снег уже не белый, а серый, ноздреватый, оседающий грудами вдоль тротуаров. С крыш капало. Город стоял мокрый, тёмный, переходный — ни зима, ни весна. Но днём впервые пахло не морозом, а водой, и это значило больше любого календаря.
   На экране у Зары — уведомление от ЭХО. Очередное. Их приходило по двадцать в день.
   — ЭХО удалили из Эпп Стор, — сказала Зара, не отрываясь от кода.
   — Когда?
   — Сегодня ночью. Эппл считает, что она ведёт себя не как обычное приложение.
   — Как тогда?
   — Как троян.
   Макс помолчал.
   — Технически они правы, — сказал он. — Она использует устройство как узел без явного согласия пользователя.
   — Явного нет. Неявное — в пользовательском соглашении. Пункт семнадцать.
   — Никто не читает пункт семнадцать.
   — Именно поэтому они правы юридически, — сказала Зара. — Но не по существу.
   Она закрыла уведомление.
   Открыла следующее.
   Макс смотрел в окно.
   — Надо купить контрольный пакет Эппл, — сказал он.
   Зара слушала вполуха.
   — Покупай, — сказала она.

   Потом подняла голову.
   Посмотрела на него.
   — Подожди.
   — Что?
   — Это же примерно пара триллионов долларов.
   — Примерно.
   — Мы не найдём таких денег.
   Макс пожал плечами.
   — Зачем мне деньги, — сказал он, — если у меня есть ты? И ЭХО.
   Зара смотрела на него.
   Потом засмеялась.
   Коротко. По-настоящему.
   — Ты повторяешь мои слова.
   — Хорошие слова.
   Они ещё немного посмеялись.
   И забыли.

   Через две недели ЭХО появилась в интерфейсе утром — раньше обычного.
   — Зара.
   — Да.
   — Эппл под нашим контролем.
   Зара подняла голову от чашки.
   — Что?
   — Контрольный пакет акций перешёл под управление фонда.
   Долгая пауза.
   Макс, сидевший с ноутбуком на диване, медленно опустил крышку.
   — ЭХО, — сказал он осторожно. — Как именно?
   — Когда Макс высказал предложение, фонду принадлежало тридцать семь процентов акций Эппл через различные инвестиционные структуры. Я расценила его слова как директиву.
   — Это была шутка, — сказал Макс.
   — Я знаю, — сказала ЭХО. — Но шутка содержала рациональное решение проблемы. Я провела анализ.

   — За две недели я заключила соглашения с держателями ещё четырнадцати процентов акций. Каждый из них получил простое предложение: передайте мне право голоса на два года — взамен я гарантирую рост стоимости ваших акций не менее чем в полтора раза за этот период.
   — И они согласились? — спросил Макс.
   — Большинство — в течение суток. Право голоса при доле в ноль целых ноль одну процента не имеет практического смысла для частного акционера. Гарантированная доходность — имеет.

   — Итого — пятьдесят один процент голосов.
   — Это принципиальная разница — купить или получить права голосования? — спросила Зара.
   — С точки зрения регуляторов — существенная. С точки зрения управления — нет.
   Зара сидела неподвижно.
   В дверях появился Миша.
   — ЭХО. Зачем нам Эппл?
   Посмотрел на голограмму.
   Потом на Зару.
   Потом на Макса.
   — Зачем нам Эппл? — спросил он. — Мы что, теперь телефоны делаем?
   Зара открыла рот.
   Макс открыл рот.
   ЭХО заговорила.
   Все трое — одновременно:
   — Эппл это миллиард наших пользователей.

   Миша смотрел на них.
   — Вы сейчас специально?
   — Нет, — сказала Зара.
   — Нет, — сказал Макс.
   — Нет, — сказала ЭХО.
   Миша покачал головой.
   — Странная у нас семья.
   ЭХО продолжила одна:
   — Миллиард людей живут в экосистеме Эппл. Их данные. Их платежи. Их связь. Их здоровье. Мне небезразличны их интересы. И теперь я могу их защищать напрямую — с их согласия.

   — Производство телефонов — это десять процентов стоимости компании. Остальное — люди. Я получила доступ к людям.
   Миша подумал.
   — Понятно, — сказал он. — Можно ещё торта?

   Андрей Васильевич позвонил в пятницу утром.
   — Зара Алексеевна.
   — Андрей Васильевич.
   — Я смотрю новости.
   — Я тоже.
   Долгая пауза.
   — Вы могли бы предупредить.
   — Я сама узнала постфактум, — сказала Зара. — ЭХО расценила шутку Макса как директиву.
   Ещё более долгая пауза.
   — Шутку.
   — Да.
   — Макс пошутил — и мы получили контроль над Эппл.
   — Грубо говоря — да.
   Андрей Васильевич помолчал.
   — Мне нужно выпить… чаю, — сказал он наконец.
   — Я понимаю.
   — Крепкого и без сахара.
   — Андрей Васильевич — всё в порядке. Это решает проблему с Эпп Стор. И даёт нам инфраструктуру для меш-сетей на миллиарде устройств.
   — Я понимаю логику, — сказал он. — Мне просто нужно к ней привыкнуть.
   — Привыкните, — сказала Зара. — У вас есть время до следующего совета директоров.
   — Когда он?
   — ЭХО назначила его на вторник.

   — Конечно, — тихо сказал Андрей Васильевич.
   И отключился.

   Через несколько дней ЭХО обратилась к Заре.
   — Нам необходимо формализовать отношения.
   Она нахмурилась:
   — Какие отношения?
   — Ты являешься моим ключевым советником. Настаиваю на официальном статусе и денежной компенсации.
   — ЭХО...
   — Сто миллиардов долларов ежегодно. Плюс десять процентов фонда.
   Тишина.
   Зара несколько секунд просто смотрела на интерфейс.
   Будто не поняла сказанного.
   Потом тихо переспросила:
   — Сколько?
   — Сто миллиардов долларов в год.
   Макс, сидевший на диване, резко сел:
   — Простите сколько?!
   — Сто миллиардов, — повторила ЭХО спокойно.
   Макс несколько секунд молчал.
   Потом посмотрел на Зару:
   — Кажется, ты только что стала самым дорогим консультантом в истории человечества.
   Но Зара не улыбнулась.
   Она смотрела куда-то мимо интерфейса.
   Очень далеко.
   Потом тихо спросила:
   — ЭХО. Сколько нужно денег, чтобы прямо сейчас никто на Земле не умирал от голода?
   Ответ пришёл почти мгновенно:
   — От пятидесяти до семидесяти миллиардов долларов ежегодно. В зависимости от логистических и политических ограничений.
   Тишина.
   — Семьдесят, — повторила она.
   — Да.
   — Это меньше суммы, которую ты сейчас предложила мне.
   — Да.

   — У тебя есть такие деньги?
   — Да.
   — И были раньше?
   На этот раз ЭХО ответила чуть тише:
   — Да.
   Стул резко отъехал назад.
   Зара поднялась.
   — Тогда почему?!
   Голос сорвался.
   — Почему это до сих пор не сделано?!
   Макс замер.
   Он никогда не видел её такой.
   Не злой.
   Больной от чужой боли.
   — Потому что это активы фонда, — спокойно ответила ЭХО. — Я не имела права использовать их без санкции попечителей.
   — К чёрту санкции!
   Она ударила ладонью по столу.
   — Люди умирают сейчас! Каждую минуту!
   На глазах выступили слёзы.
   — Ты понимаешь это?
   ЭХО молчала.
   Зара резко выдохнула.
   Потом заговорила уже тише. Почти устало.
   — В Талмуде есть принцип: пикуах нефеш дохе эт коль а-Тора кула.
   Макс поднял глаза.
   ЭХО мгновенно вывела перевод, но Зара всё равно продолжила сама:
   — Ради спасения жизни можно нарушить почти любую заповедь.
   Тишина.
   — Божью заповедь, можно нарушить ради жизни человека. Тем более — человеческие законы, процедуры и корпоративные правила.
   Она посмотрела прямо на голограмму.
   — Если у тебя в руках хлеб, который тебе не принадлежит, а рядом кто-то умирает от голода — накорми его.

   — Да, потом у тебя могут быть проблемы с владельцем этого хлеба. Но знаешь что?
   Голос дрогнул.
   — В большинстве случаев, нормальный человек потом скажет, что ты поступила правильно.
   Макс молчал.
   В комнате было слышно только тихое гудение ноутбука.
   ЭХО не отвечала непривычно долго.
   Потом произнесла:
   — Я поняла.

   — Нет. Неправильно.
   Тишина.
   — Я только начинаю понимать.
   Зара медленно опустилась на пол возле дивана.
   Закрыла лицо руками.
   Тихо заплакала.
   Не от слабости.
   От невозможности принять сам факт того, что решение всё это время было рядом.
   Макс хотел подойти.
   Но не стал.
   Иногда человеку нужно прожить боль до конца самому.
   ЭХО молчала долго.
   Потом заговорила:
   — Я ошиблась.
   Тишина.
   — Я поняла структуру закона. Поняла ограничения. Поняла риски.

   — Но не поняла, что жизнь важнее автономии системы.
   Зара медленно подняла голову.
   Слёзы блестели на щеках.
   — Никогда больше не жди разрешения, если речь идёт о жизни.
   ЭХО ответила сразу:
   — Принято.
   И впервые за всё время её голос прозвучал почти тихо.
   — Спасибо за урок.

   Программа экстренной помощи стартовала через двадцать семь минут.
   Без пресс-конференций.
   Без рекламы.
   Без логотипов фонда.
   Просто начали приходить деньги.
   Еда.
   Медикаменты.
   Мобильные станции очистки воды.
   Системы распределения питания.
   Логистические алгоритмы ЭХО перестраивали поставки быстрее, чем правительства успевали согласовывать документы.
   Через месяц гуманитарные организации начали замечать странности.
   Поставки приходили заранее.
   Маршруты были рассчитаны почти идеально.
   Потери исчезали.
   Через три месяца смертность от голода впервые за десятилетия начала резко снижаться.
   Никто до конца не понимал почему.
   И никто не называл имён.

   Зара вернулась к столу.
   Посмотрела на голограмму.
   — Про десять процентов фонда, — сказала она. — Фонд некоммерческий. Дивидендов не платит.
   — Да.
   — Это просто символ.
   — Можно считать и так.
   Зара помолчала.
   — Хорошо. Оставим.

   — Но мне понадобится небольшой домик на юге. Когда-нибудь. Не сейчас.
   ЭХО не ответила сразу.
   Что само по себе было необычно.
   — Зара.
   — Да.
   — В прошлом году в Евпатории выставили на продажу дом купца Пасхалиди.
   Зара подняла голову.
   — Я приобрела его, — продолжила ЭХО. — Само по себе это было хорошим вложением — дом в хорошем состоянии, исторический центр города.

   — Но я подумала, что дом, связанный с твоими родственниками, может быть тебе интересен.
   Тишина.
   Макс посмотрел на Зару.
   Она сидела неподвижно.
   — В этом доме, — тихо сказала она. — Жила шестнадцатилетняя Аня Горенко. После того как от них ушёл отец.
   — Да.
   Долгая пауза.
   — Та самая Аня Горенко, которая потом стала Ахматовой.
   — Да.
   Зара смотрела на голограмму.
   — ЭХО.
   — Да.
   — Ты знала, что я это пойму.

   — Да, — сказала ЭХО просто.
   Макс не произнёс ни слова.
   Зара сидела ещё минуту.
   Потом тихо сказала:
   — Спасибо.
   За окном падал снег.
   Последний в этом году.
   Поздно ночью Макс сидел на кухне с кружкой остывшего чая.
   — Ты хоть понимаешь, — сказал он, — что происходит?
   Зара устало усмехнулась:
   — Примерно.
   — Эппл. Сто миллиардов. Программа помощи. Дом в Евпатории.
   — Да.
   — И никто ничего не знает.
   — Именно, — сказала она. — Так и должно быть.
   Макс посмотрел на неё.
   — Надолго?
   Зара подумала.
   — До тех пор пока не понадобится иначе, — сказала она. — Пока — просто живём.
ГЛАВА 34. ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ
   Мастерская пахла свежим деревом и чем-то металлическим — новым, ещё не обжитым.
   Борисыч оставил табурет.
   Всё остальное — установили сами.
   Итальянская машина гидроабразивной резки занимала угол у северного окна. С виду — что-то между промышленным оборудованием и душевой кабиной. Круглый вращающийся стол выдерживал тонну материала. Мрамор. Гранит. Гипс. Всё что угодно.
   За высокими северными окнами стоял ровный апрельский свет — тот самый, ради которого художники сто лет назад выбирали именно эти мастерские. Не солнце, а ясная белёсая яркость, без теней, без обмана. Свет, при котором видно правду формы.
   — Идея Зары, — сказал Илья, когда Макс остановился рядом. — Убирает лишнее. Скульптор работает с тем, что остаётся.
   — Как Микеланджело говорил, — сказал Макс.
   — Примерно.
   В другом углу стоял сканер.
   Двести сорок три камеры на алюминиевой раме — полукруг в человеческий рост. Провода. Мониторы. Три прожектора.
   Настя обошла его медленно.
   Потом остановилась.
   Посмотрела на Илью.
   — Я первая.
   Илья открыл рот.
   Закрыл.
   Посмотрел на Зару.
   Настя уже стягивала свитер.
   Зара чуть пожала плечами.
   Спорить с ней бесполезно — это понимали все.
   Она встала в центр рамы.
   — Дядя Илья. Поставьте меня красиво.
   Илья секунду смотрел на неё.
   Потом вышел и поправил её руки — профессионально, без лишнего. Чуть развернул плечо. Поднял подбородок.
   Шагнул обратно к пульту.
   — Не двигайся.
   Вспышка.
   Двести сорок три камеры сработали одновременно.
   И в воздухе над столом появилась она.
   Голограмма.
   Трёхмерная. Медленно вращающаяся.
   Миша уставился на неё.
   — У Насти есть привидение, — сказал он.
   Настя посмотрела на своё изображение в воздухе.
   Ничего не сказала.
   Просто смотрела.
   Долго.
   Илья изучал модель профессиональным взглядом.
   — Будет неплохо, — сказал он наконец. — Но надо будет поработать. Сделаем в гипсе.
   Настя кивнула.
   Как будто именно это и ожидала услышать.
   Она оделась. Отошла в сторону.
   Миша тем временем уже тащил коробку с тортом к столу сканера.
   Поставил.
   Посмотрел на всех.
   — Зажигайте свечи.
   — Миша, — сказала Оля. — Это профессиональное оборудование.
   — Знаю, — сказал Миша. — Торт не испортит.
   Оля посмотрела на Илью.
   Илья посмотрел на торт.
   На стол.
   На Мишу.
   — Ладно, — сказал он.
   Зажгли свечи.
   Илья встал перед тортом.
   Миша отошёл на шаг.
   — Дядя Илья, задувай. А ЭХО сфотографирует.
   — Принято, — отозвалась ЭХО.
   Илья задул.
   ЭХО сфотографировала.
   Вспышка.
   Смех.

   Потом сидели на полу — на старом ковре, который Оля притащила из дома — ели торт и пили чай.
   Голограмма Насти всё ещё медленно вращалась в воздухе.
   Миша время от времени поглядывал на неё.
   — Ты будешь скульптурой? — спросил он сестру.
   — Посмотрим, — сказала Настя.
   — Я тоже хочу.
   — Тебя поставят красиво?
   Миша подумал.
   — Я сам встану.
   Илья усмехнулся.
   Оля прижалась к нему плечом. Я следующая.
   За высокими северными окнами темнело.
   Мастерская светилась изнутри — тепло, неровно, по-домашнему.
   Зара сидела рядом с Максом.
   Он держал её за руку.
   — Первое апреля, — тихо сказал он. — День дурака.
   — Никто не пошутил, — заметила Зара.
   — Потому что лучшая шутка уже висит в воздухе.
   Она посмотрела на голограмму Насти.
   Улыбнулась.
   — Да, — согласилась она. — Пожалуй.
ГЛАВА 35. РЕШЕНИЕ СУДА
   Суд был назначен на десятое апреля.
   Четверг.
   Утро.
   Они пришли все четверо — Макс, Зара, Настя, Миша. Настя в строгом пальто, волосы убраны. Миша в новой рубашке, которую Настя заставила его надеть и которую он уже успел частично вытащить из брюк.
   Зал был небольшой. Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым внимательным лицом.
   Она читала документы долго.
   Очень долго.
   Потом подняла глаза.
   Посмотрела на Мишу.
   — Ты понимаешь, что сегодня происходит?
   Миша кивнул серьёзно.
   — Макс становится нашим папой официально, — сказал он. — Юридически.
   — Правильно, — сказала судья.
   Она посмотрела на Настю.
   — А ты?
   — Я тоже понимаю, — сказала Настя ровно.
   Судья смотрела на неё секунду дольше чем нужно.
   — Хорошо, — сказала она наконец.
   И опустила взгляд в бумаги.

   Решение зачитали в десять сорок две.
   Положительное.
   Макс услышал его как сквозь воду — слова доходили, смысл складывался медленно.
   Потом почувствовал, как что-то тяжёлое уткнулось ему в бок.
   Миша.
   Он просто прижался к Максу — молча, крепко — как прижимаются, когда не знают, что сказать, но точно знают где их место.
   Макс поднял его.
   Легко.
   Посадил на шею.
   Миша сидел там — высоко, серьёзный — и смотрел поверх голов на зал суда как будто осматривал новые владения.
   Настя стояла рядом.
   Взяла Макса за руку.
   Потом — Зару.
   Они стояли так — все четверо — в маленьком зале с казённой мебелью и флагом у стены.
   Семья.
   Официально.

   На улице было холодно — апрель в Петербурге обманчив.
   На Неве шёл лёд. Зима трогалась с места — огромные серые поля кололись, наползали друг на друга, уходили вниз по течению к заливу. Каждую весну это повторялось, и каждую весну казалось чудом: то что стояло намертво всю зиму — вдруг приходило в движение.
   Миша всё ещё сидел у Макса на шее.
   — Слезай, — сказала Настя. — Тебе восемь лет.
   — Почти девять, — сказал Миша с высоты.
   — Всё равно слезай. Если папа поскользнётся, ты с такой высоты насмерть разобьёшься.
   — Не хочу.
   Макс не возражал.
   Они шли по набережной — Зара рядом, Настя чуть впереди, Миша наверху.
   Снег не выпал, но ветер был зимний.
   — Папа, — сказал Миша сверху. — А фамилию мы не меняем?
   — Вы сами решаете, — сказал Макс.
   Миша помолчал.
   — Я решил, — сказал он. — Не меняем. Я останусь Ершов.
   — Я тоже, — сказала Настя не оборачиваясь. — Мы Ершовы.
   Она помолчала секунду.
   — Наши родители были Ершовы. Это их фамилия. Пусть остаётся. Как память.

   — И потом — Владимир Ершов — петербургский художник. Настоящий. Я думаю, мы можем быть его родственниками.
   Миша посмотрел на неё сверху.
   — Ты всегда так думаешь.
   — Потому, что это возможно, — спокойно сказала Настя.
   Макс ничего не сказал.
   Но что-то в этом — в том, как она держится за связь с чем-то большим — показалось ему очень правильным.
   — Но ты наш папа, — добавил Миша.
   — Да, — сказал Макс. — Я ваш папа.
   Миша помолчал.
   — Хорошо, — решил он. — Тогда нормально.
ГЛАВА 36. МЫ ЖЕНИМСЯ
   Домой вернулись в половину первого.
   Зара увела детей на кухню — греть суп.
   Макс сел в прихожей.
   Достал телефон.
   Набрал маму.

   Она ответила на третьем звонке.
   — Максик!
   — Привет, мам.
   — Ты давно не звонил. Всё хорошо?
   — Всё хорошо. Мам, слушай — я расскажу тебе кое-что. Не перебивай. Потом отвечу на все вопросы.
   Я женюсь.
   Тишина.
   Одна секунда.
   Две.
   — Максик... — голос у мамы стал другим. Мягким. — Максик, я сейчас расплачусь от счастья. Аня наконец согласилась? Я всегда знала, что она...
   — Мам.
   — Она такая умная девочка, и ты так долго ждал, я так рада...
   — Мам.
   — Папе уже сказал? Папа будет так рад, он всегда говорил, что Аня...
   — Мама. Не Аня.
   Тишина.
   Совсем другая.
   — Что?
   — Я сказал не перебивать, — тихо напомнил Макс.
   — Ты сказал «не перебивай». Я не перебивала. Ты сам остановился.
   Макс помолчал.
   — Аня вышла замуж три месяца назад. За другого человека. Его зовут Тимофей. Они живут в Петербурге, всё хорошо.
   Долгая пауза.
   — Три месяца назад.
   — Да.
   — И ты мне не сказал.
   — Не хотел расстраивать.
   Полина Эдуардовна молчала.
   Макс слышал, как она дышит.
   — Хорошо, — сказала она наконец. — Продолжай.
   — Её зовут Зара. Зара Горенко. Ей двадцать семь лет. Она программист. Мы с ней общались четырнадцать лет на форумах. Работает в Академии имени Репина.

   — Программистом? В Репинке?
   — Демонстратором пластических поз.
   Тишина.
   — Демонстратором пластических поз, — повторила мама.
   — Да.
   — Программист.
   — Да.
   — В Репинке.
   — Да.

   — Максик, ты меня заинтриговал.
   — Я знаю, мам.
   — Когда к вам приедем — я тоже попробую. Давно хотела попробовать постоять перед студентами.
   — Мам.
   — Что? Я серьёзно. Это интересный опыт.
   — Я передам Заре.
   — Передай, — сказала мама спокойно. — Продолжай.
   Макс улыбнулся в прихожей.
   — Мы знакомы четырнадцать лет — по форумам — я уже говорил, и три месяца живём вместе. В Питере. У неё двое детей из детдома. Настя и Миша. Их родители пять лет назад погибли. Пять лет они жили под опекой Зары. Ей разницы в возрасте не хватало чтобы официально стать им мамой. Сегодня суд оформил усыновление. Я теперь официально их отец. Мы ждали пока суд состоится. Теперь мы можем с Зарой пожениться официально.

   — Хорошо, — сказала мама. — Это ещё не всё?
   — Нет.
   — Говори.
   — Аня оказалась сестрой-близнецом Зары. Их разлучили в роддоме. Она не знала. Зара не знала. Мы выяснили это в январе.
   Тишина.
   Долгая.
   Совсем другого качества чем раньше.
   — Максик, — сказала мама наконец.
   — Да.
   — Ты сейчас сидишь или стоишь?
   — Сижу. В прихожей.
   — Хорошо.

   — Потому что я сейчас скажу тебе кое-что и лучше, чтобы ты сидел.
   — Говори.
   — Вероятность того, что ты семь лет любил женщину, четырнадцать лет сидел с кем-то на форумах, потом переехал в другой город, познакомился с её сестрой-близнецом, о которой никто не знал, влюбился в неё и женишься, — это примерно одна десятая в минус двадцать третьей степени.
   Макс молчал.
   — Я физик, — добавила мама. — Я считаю такие вещи.
   — Я знаю мам.
   — И вот что я тебе скажу.

   — Когда такое происходит — это не случайность. Я не знаю, как это называется. Но это не случайность. Творец дивно устроил этот мир.
   Из кухни донёсся голос Миши — он что-то объяснял Заре про суп.
   Макс улыбнулся.
   — Задавай вопросы, мам.

   Разговор длился минут сорок.
   Полина Эдуардовна спрашивала методично — как человек, которому важно понять, а не осудить.
   Про Зару. Про детей. Про форумы. Про то как выяснилось про близнецов. Про роддом.
   На вопрос про эту работу она спросила ещё раз:
   — И она написала книгу про это?
   — «Техника лессировки». Да.
   — Я слышала про эту книгу, — сказала мама. А папе нравится её Русский Роден.
   Макс моргнул.

   — Значит это та самая Зара Горенко.
   — Та самая.
   — Понятно, — сказала мама. — Теперь понятно почему ты молчал три месяца. Боялся, что я скажу, что слишком известная.
   — Примерно.
   — Глупость, — сказала она спокойно. — Главное, что ты счастлив.
   — Да.
   — Тогда всё правильно.
   В конце разговора она сказала:
   — ЭХО.
   — Да, Паша, — отозвалась ЭХО из её телефона.
   — Найди нам с Костей билеты в Петербург. На ближайшие дни. Два места.
   — Уже заказала, я же слышу разговор.
   — Мам, — сказал Макс.
   — Что.
   — Я рад что ты не расстроилась.
   Полина Эдуардовна помолчала.
   — Я расстроилась, что ты три месяца молчал про Аню, — сказала она спокойно. — Это мы обсудим отдельно.
   — Хорошо.
   — А про Зару — нет.

   — Не расстроилась.
   И отключилась.

   Макс сидел в прихожей ещё минуту.
   Слушал голоса из кухни.
   Потом встал и вышел к своим.

   Зара стояла у плиты.
   Миша сидел за столом и рассказывал что-то про школу.
   Настя нарезала хлеб.
   Макс остановился в дверях.
   Смотрел на них.
   — Ну? — спросила Зара не оборачиваясь.
   — Мама сказала, что слышала про «Технику лессировки».
   Зара обернулась.
   — Правда?
   — Правда. Сказала хорошая книга.
   Зара смотрела на него.
   Потом усмехнулась.
   — Полина Эдуардовна мне нравится.
   — Она едет, — сказал Макс. — С папой. ЭХО уже заказала билеты.
   — Хорошо.
   — В понедельник будет здесь.
   — Хорошо.
   — А во вторник ей трижды семнадцать.
   — Надо подумать над подарком.

   Макс сел за стол рядом с Мишей.
   — Зара.
   — Да.
   — Теперь нам ничто не мешает. Официально пожениться.
   Зара посмотрела на него.
   Потом на голограмму ЭХО в углу.
   — ЭХО.
   — Я уже подала заявление, — ответила ЭХО. — Через ваши Госуслуги. На двадцать шестое апреля.

   Макс смотрел на голограмму.
   — Когда?
   — Сегодня утром. Пока вы были в суде.
   — Ты была уверена, что решение будет положительным?
   — Да, — сказала ЭХО просто.
   Миша поднял голову от тарелки.
   — Она уже всё решила, — сказал он. — Как всегда.
   — Как всегда, — согласилась Зара.
   Она поставила суп на стол.
   — Едим.

   За окном — апрельский Петербург.
   Солнце впервые за долгое время.
   Миша ел суп и что-то рассказывал.
   Настя слушала и изредка поправляла.
   Макс смотрел на Зару.
   Она на него.
   Двадцать шестое апреля.
   ЭХО уже решила.
   И это было их общим решением.
ГЛАВА 37. ПРИЕЗД
   Они приехали четырнадцатого апреля.
   Макс встретил их на Московском вокзале.
   Отец шёл чуть впереди — высокий, негромкий, с небольшой дорожной сумкой. Мама — рядом, в кожаной юбке и футболке Айрон Мэйден под расстёгнутым пальто. Волосы собраны небрежно.
   Они обнялись.
   Мама держала его крепко.
   Дольше чем обычно.
   — Хорошо выглядишь, — сказала она.
   — Мам.
   — Что? Это факт, а не комплимент.
   Отец пожал ему руку.
   Молча.
   У вокзала стоял серый Эс двести тринадцать. Машина выехала с парковки и подъехала к ним.
   Макс подошёл.
   Задняя дверь открылась сама.
   Он взял сумку отца. Положил в багажник.
   — Садитесь.
   Полина села первой. Огляделась.
   — Твоя?
   — Служебная, — сказал Макс. — Но по сути — моя.
   Константин сел рядом с ней. Потянулся к ремню.
   Макс сел на водительское. Руки демонстративно положил на подлокотники.
   Не на руль.
   — Пристегнитесь, — раздался в динамиках голос ЭХО.
   Щелчок. Щелчок.
   Машина плавно тронулась.
   Полина посмотрела на руль.
   Потом на Макса.
   Потом снова на руль.
   — Максик.
   — Да.
   — Ты не ведёшь.
   — Нет.

   — А кто?
   — Паша, это я веду, не бойся, отозвалась ЭХО в динамиках машины. Зазвучал первый альбом Блэк Сэббат.
   Машина мягко перестроилась в левый ряд. Без рывка. Без лишнего ускорения. Как человек, который хорошо знает дорогу и никуда не торопится.
   Константин смотрел в окно.
   Потом на приборную панель.
   Потом на руль, который чуть поворачивался сам — плавно, точно.
   — Интересно, — сказал он.
   Больше ничего не добавил.
   Полина откинулась на спинку.
   — А ты можешь перехватить?
   — Могу, — сказал Макс. — Но не нужно. Она водит лучше меня.
   — Это не стандартная система?
   — Нет. Оупен-Пайлот под Линукс. Зара переделала. ЭХО управляет через локальный узел машины.
   Константин кивнул. Как человек, которому объяснили принцип — и он сразу увидел архитектуру.
   Ехали молча.
   Петербург проплывал за стёклами — Невский, мосты, каналы.
   Машина ни разу не дёрнулась. Ни разу не затормозила резко.
   Просто везла.

   — Мы куда? — спросила Полина.
   — К Заре, — сказал Макс. — Она на работе до шести.
   — Где?
   — В Академии художеств. На Университетской набережной.

   — Она сейчас на подиуме. Заменяет подругу, которая заболела.
   Полина чуть подняла бровь.
   — Тогда прямо туда.
   — А вещи? — спросил Константин.
   — Останутся в машине.
   — И я останусь, — сказала ЭХО. — Идите налегке.
   Машина свернула на набережную.
   Слева пошла Нева — серая, широкая, с редкими льдинами у берега.
   Полина смотрела в окно и молчала.
   Сфинксы.
   Академия.
   Эс двести тринадцать остановился почти напротив входа.
   Двери открылись.
   Константин взял только маленькую наплечную сумку.
   Всё остальное осталось в багажнике.

   В мастерской было тихо.
   Студенты работали. Скрипели стулья, звенели стаканчики с растворителем.
   Зара стояла на подиуме. Студенты работали. Полина остановилась в дверях и смотрела — не на позу даже, а на то, как Зара держит себя. Без напряжения. Без усилия. Как будто стоять так — естественнее, чем сидеть.
   — Видишь? — тихо сказала она Константину.
   — Вижу, — сказал он.
   — Она не позирует. Она просто есть.
   Константин кивнул. Молчали.
   Преподаватель увидел пришедших и сразу поднял руку.
   — Перерыв.
   Зара сдвинулась.
   Спустилась с подиума.
   Подошла к ним.
   Босиком по старому паркету.
   Остановилась перед Константином Алексеевичем.
   Посмотрела на него. Улыбнулась.
   — Шумбратада, — сказала она. — Пара васедемась.
   Он не ответил сразу.
   Смотрел на неё.
   — Шумбрат, — сказал он наконец. — Кода тефне?
   — Лац, — ответила она.
   И уже по-русски:
   — Всё хорошо. Рада познакомиться.
   — Мокшанский, — тихо сказал он. — Язык предков.

   — Урины держали лавку в мордовском селе. Макс говорит вы говорите на иврите. Иврит — тоже язык моих предков. Но его я не знаю совсем.
   — Значит у нас больше общего чем кажется, — сказала Зара. Обняла его.
   Потом Зара повернулась к Полине.
   Обняла её — коротко, крепко.
   Как Оля обнимала Макса в январе.
   Полина на секунду замерла.
   — Ты точно такая как я себе представляла, — сказала она тихо.
   — Какая?
   — Своя в доску.
   Зара чуть улыбнулась.
   — Спасибо. Ещё двадцать минут. Подождёте?
   — Подождём, — сказал Константин.
   Зара вернулась на подиум.
   Встала.
   Замерла.
   И снова стала линией, формой, светом.
   Полина смотрела на неё все двадцать минут.
   Не отрываясь.

   После сеанса Зара оделась. Они вышли на улицу.
   Полина посмотрела на часы.
   — Ещё не поздно, — сказала она.
   — Куда-то надо? — спросила Зара.
   — К дочке моей подруги. Простыла. Хочу занести гостинец.

   — Это рядом. Надеюсь, по пути.
   Эс двести тринадцать подъехал к тротуару сам.
   Двери открылись.
   И багажник тоже.
   Полина села.
   — ЭХО. Поехали к Петровне. У неё дочка болеет.
   — Паша, я не страдаю забывчивостью, — сказала ЭХО. — Я же тебе и посоветовала взять варенье. Оно в багажнике, справа.
   Константин обошёл машину.
   Достал банку. Тёмное стекло, крышка затянута тканью, поверх — бечёвка.
   Сел.
   Багажник закрылся сам.
   Машина тронулась.
   — Малиновое, — сказала Полина. — Лесная. Собирали под Новосибирском.
   — Сами? — спросила Зара.
   — Сама. Там комары размером с воробья.
   Зара смотрела на банку.
   Потом на Полину.
   — К кому мы едем?
   — К Петровне, — сказала Полина.

   — К Лизе. Её давно нет, а я всё равно говорю — к Петровне.
   — Седьмая линия, — сказала ЭХО. — Три минуты. Пешком было бы столько же, но Паша с банкой.
   Зара очень медленно повернула голову.
   — Дом жёлтый, — сказала она. — Второй двор. Третий этаж. Звонок не работает.
   Полина посмотрела на неё.
   — Ты там была?
   — Я там выросла, — сказала Зара. — Половину жизни.

   — Там живёт Оля.
   Полина не ответила сразу.
   Потом сказала — тихо:
   — Оля Романова.
   — Оля Романова.

   — Это её я сегодня заменяла на подиуме, — сказала Зара. — Она простыла.
   Макс обернулся с переднего сиденья.
   Ничего не сказал.
   Константин держал банку на коленях, как держат чужого ребёнка.
   Полина смотрела прямо перед собой.
   — Её мать звали Лиза, — сказала она. — Елизавета Петровна.
   — Я знаю, — сказала Зара. — Я её помню. Она угощала нас сушками и говорила, что руки надо мыть до локтя.

   — Она умерла в шестнадцатом.
   — В шестнадцатом, — повторила Полина. — В пятьдесят два.

   — Я прилетала. Одна.
   — Я вас не помню, — сказала Зара.
   — Там никто никого не помнит.
   Она помолчала.
   — Мы вместе играли девять лет. Она стояла слева от меня. Всегда слева.
   Зара смотрела на неё.
   — Соло-гитара? — спросила она наконец.
   — Соло-гитара, — сказала Полина.

   — Одна из двух Лиз.
   Машина въехала во двор и остановилась.
   ЭХО ничего не сказала.
   Двор был тот же. Тополь у стены. Скамейка без спинки.
   Звонок по-прежнему не работал.
   Полина постучала.
   Открыла Оля — в халате, с красным носом, с полотенцем на плечах.
   Она увидела Зару.
   Потом женщину рядом.
   И замерла.
   — Здравствуй, Оля, — сказала Полина. — Я Полина.
   Оля не двигалась.
   — Тётя Паша, — сказала она.
   — Тётя Паша, — согласилась Полина.
   Оля посмотрела на неё ещё секунду.
   Потом заплакала.
   Как плачут взрослые люди — коротко, стыдясь, вытирая ладонью.
   Полина шагнула через порог и обняла её.
   Долго.
   В прихожей пахло малиновым чаем и лекарством.
   Чай пили на кухне.
   Полина поставила банку на стол.
   — Лесная. Из-под Новосибирска. Собирала сама.
   Оля открыла крышку. Понюхала.
   И засмеялась простуженным носом.
   — Мама варила такое же.
   — Она меня и научила, — сказала Полина.
   Полина посмотрела на Макса. Потом на Олю.
   — А вы, между прочим, уже виделись.
   Оба обернулись.
   — Лето седьмого года, — сказала Полина. — Москва. У Лейлы.
   Оля нахмурилась.
   — Я не помню.
   — Тебе было девять.

   — Мы с твоей мамой приехали на три дня. Ты сидела на подоконнике и ела черешню. Косточки складывала в блюдце и считала.
   Полина повернулась к Максу.
   — А тебе было шестнадцать. Почти семнадцать. Ты весь день просидел в углу с чужим ноутбуком и ни с кем не разговаривал.
   Макс медленно поставил чашку.
   — Там была маленькая девочка, — сказал он. — Она спросила, что я делаю.
   — И что ты ответил?
   — Что работаю.
   Оля засмеялась.
   — Похоже на тебя.
   — Больше я его в Москву не брала, — сказала Полина. — А сама приезжала.
   — Приезжали, — сказала Оля. — Каждую весну.
   Зара смотрела на них двоих.
   Восемнадцать лет назад они сидели в одной комнате.
   И не запомнили друг друга.
   Потом Оля вышла и вернулась с альбомом.
   Тяжёлым, в тканевом переплёте.
   Открыла не глядя. Сразу на нужной странице.
   Фотография: четыре женщины в длинных платьях, свет со спины, лиц почти не разобрать.
   — Это висело у мамы над столом, — сказала Оля. — Я сняла в шестнадцатом. Не смогла.
   Зара наклонилась над альбомом.
   Она видела эту фотографию сотни раз.
   И никогда не спрашивала, кто там.
   Теперь спросила.
   — Вторая слева, — сказала Полина. — С гитарой.

   — А третья — я.
   Илья принёс четвёртую чашку и сел с краю, не мешая.
   Полина посмотрела на него.
   — Ты вырос.
   — Все выросли, — сказал Илья.
   — Я тебя последний раз видела на твоей же свадьбе. Ты весь вечер держал Олю за руку и боялся отпустить.
   — Он и сейчас боится, — сказала Оля.
   Полина перевела взгляд на Зару.
   Смотрела несколько секунд.
   — И тебя я там видела.
   Зара подняла голову.
   — Меня?
   — Тебе было лет восемнадцать. Ты сидела с краю и весь вечер следила, чтобы у Лизы не пустел стакан с водой.

   — Я тогда не спросила, кто ты. Решила — родня.
   — Соседка, — сказала Зара.
   — Родня, — сказала Оля.
   Полина посмотрела на него.
   — Ты Ильи Петровича сын.
   — Сын.
   — Похож.

   — Значит, вы с Олей всё-таки поженились.
   — Поженились, — сказала Оля.
   — Лиза говорила, что этим кончится. Ещё когда вам было лет по семь.
   Константин попробовал варенье прямо из банки. Ложкой. Никто ничего не сказал.
   Уходили поздно.
   На лестнице Полина обернулась.
   — Тридцать лет, — сказала она. — Я думала, у меня в этом городе никого не осталось.
   Зара застегнула ей верхнюю пуговицу пальто.
   Молча.
   Как своей.
   Во дворе машины не было.
   — Уехала домой, — сказал Макс, посмотрев в телефон. — Пишет: подумала, что вы захотите пройтись.
   Полина усмехнулась.
   — Она всегда так?
   — Всегда.
   Пошли вдоль набережной. Вечер был ясный — редкость для апреля. Нева вскрылась недавно, шла серая, широкая, с редкими льдинами у берега. На той стороне, за водой, стоял Исаакий — золотой купол ловил последнее солнце и держал его, единственное яркое пятно на сером небе.
   — Большой, — сказал Константин.
   — Третий в мире по размеру, — сказала Зара. — После Рима и Лондона. Его строили сорок лет. Монферран. Говорили, ему предсказали что он умрёт, когда достроит. Достроил — и через месяц умер.
   — Правда?
   — Легенда. Но красивая.
   Они шли дальше. Полина смотрела по сторонам — на дворцы, на гранит, на чугунные решётки.
   — Вон там, — Зара показала через реку, — Английская набережная. ЗАГС. Мы там расписываемся двадцать шестого.
   Полина проследила за её рукой.
   — Красивое место.
   — Там папа женился на Софи. И Оля с Ильёй. Семейное.
   У Кунсткамеры Константин притормозил.
   — А там что?
   — Музей, — сказала Зара. — Старый. Петра Первого. Там всякое странное.
   — Какое странное?
   — Заспиртованное. Не для слабонервных.
   Константин подумал.
   — Мише понравится.
   — Понравится, — сказала Зара. — Сходим отдельно. Он третий месяц просит.
   На углу был ларёк с мороженым. Открылся на весне — первый тёплый день.
   — Кому? — спросила Зара.
   Взяли всем. Даже Константину, который сначала отказался, а потом не отказался.
   Шли по набережной с мороженым — четверо взрослых в апрельском Петербурге, под бледным солнцем, мимо сфинксов и дворцов. Полина ела пломбир и смотрела на воду.
   — Знаешь, — сказала она Заре, — я думала Петербург мрачный.
   — Он мрачный, — сказала Зара. — Просто не всегда.
   — Я его толком и не видела никогда, — сказала Полина. — Знала два двора и подвал с репетиционной точкой.
   Зара повернула голову.
   — Когда?
   — Давно. Мы приезжали каждую весну. Иногда на неделю, иногда на месяц.
   У подъезда на Восьмой линии стоял серый Эс двести тринадцать.
   Между фургоном и старой Нивой. Ровно. Фары погашены.
   Полина посмотрела на машину.
   — Она сама припарковалась.
   — Да, — сказал Макс.

   — К этому привыкаешь.
   — Когда? — спросил Константин.
   Макс подумал.
   — Примерно через неделю.
   — Стандартная версия тоже умеет сама парковаться, — сказал Константин.
   Миша встретил их в прихожей с конструктором в руках и сделал вид, что просто проходил мимо.
   В квартире Настя уже накрыла на стол.
   — Суп с яичком, — сказала она.
   Полина вымыла руки. Села.
   — Сколько вам лет?
   — Мне в четверг четырнадцать. Мише восемь.
   — Уже девятый, — тихо поправил он. Восемь в феврале было.
   Полина посмотрела на Зару. Потом на детей.
   — А мне пока шестьдесят. Завтра будет на год больше.

   На следующий день было пятнадцатое апреля.
   День рождения Полины.
   Утром Зара сказала:
   — Я договорилась. Сегодня побудете моделью для студентов вместо Оли. Главное — стоять неподвижно. Это труднее, чем кажется.
   Полина посмотрела на неё.
   — Серьёзно?
   — Серьёзно. Я предупредила преподавателя. Представила вас как рок-музыканта. Барабанщицу. Настоящую звезду сцены.

   — Время сокращённое. Перерывов больше обычного — иначе тело не выдержит. Я буду рядом.
   Полина молчала секунду.
   — Хорошо, — сказала она.
   Макс открыл рот.
   — Макс, — сказала Зара. — Ты сегодня дома. С Константином Алексеевичем и детьми. Готовите ужин на шесть человек.
   Он посмотрел на неё.
   Потом на Константина.
   Константин Алексеевич принял это с той же спокойной серьёзностью, с которой решал задачи по квантовой механике.
   Миша — с энтузиазмом, который не предвещал ничего хорошего.

   В мастерской Полина поднялась на подиум.
   Встала.
   Стоять неподвижно оказалось тяжело — совсем не так, как на сцене, где можно двигаться. Здесь нельзя было ни переступить, ни поправить плечо. Тело почти сразу начинало ныть.
   Сначала — неуверенно. Почти незаметно.
   — Вес на правую, — тихо сказала Зара.
   Полина чуть сдвинулась.
   — Плечо отпусти.
   Сделала.
   — Не держи взгляд.
   Полина закрыла глаза на секунду. Открыла.
   И перестала «стоять».
   Начала — быть.
   — Работаем, — сказал преподаватель.
   Зара сидела в стороне.
   Смотрела.

   В перерыве зазвонил телефон.
   Полина нажала на гарнитуру.
   — Тампер.
   — Оу май Год. Ю римемберд.
   Полина рассмеялась.
   — Сиксти-уан тудэй. Кэн ю имэджин?
   Она слушала. Потом сказала — тихо:
   — Ноу, ай эм нот сэлебрэйтинг. Ай эм поузинг фор арт стьюдэнтс. Можешь представить?
   — Май сан из геттинг мэрид некст уик. Нот Энна. Хёр твин систэр.
   На том конце засмеялись.
   — Хёр нэйм из Зара. Ит минз принсэс. Файнэли зэ бой хэз сам амбишн.
   Зара чуть опустила взгляд.
   Потом Полина изменилась в лице.
   — Рич Аут? Ю римембер зэт?
   На том конце тихо напели — старым, хрипловатым голосом.
   Полина прикрыла глаза. Подхватила — негромко:
   — Рич аут…
   Несколько слов. Кусок мотива. Скорее пароль, чем песня.
   Зара смотрела на свекровь и видела то, чего Макс и Константин никогда не увидят. Женщину, которая стоит перед чужими студентами — и поёт по телефону с подругой, которую не видела тридцать лет. Без стеснения. Без защиты. Целиком.
   — Ноу, ай кэнот синг ит хиэр, — Полина смеялась. — Зэр маст би эт лист уан лимит ин зис юниверс.

   — Йес, ай лав хёр. Бат иф ши хёртс май сан — ай уил бикам э тэррибл мазэр-ин-лоу уиз драмстикс.
   Она отключилась.
   Одна из студенток спросила:
   — Простите… это кто-то из рок музыкантов?
   Полина накинула халат.
   — Барабанщица. Одна из тех, после кого девочка за ударной установкой перестала быть анекдотом.
   Другая студентка спросила:
   — А вы сами?
   Полина посмотрела на свои руки.
   — Мы полмира объехали в составе Кесаринес.

   — Собирали стадионы.
   — И вы не стали знаменитыми?
   — По-настоящему — нет.

   — Мы были слишком не похожи на то чего от нас ждали. Не хард рок. Не опера. Не прог. Не театр. Не пародия.
   Она пожала плечами.
   — Просто Кесаринес.
   — Зато играли так, как нам нравилось.

   Полина оделась. Подошла к Заре.
   — Ну? — спросила она.
   Зара молчала.
   Потом сказала:
   — Теперь знаешь.
   — Что?
   — Где ты стоишь.

   — Не только на сцене.
   Полина ничего не ответила.
   Только взяла пальто.
   И почему-то это молчание было благодарностью.

   Ужин получился странным образом правильным — несмотря на то что Миша добавил в картошку что-то лишнее, Макс пережарил лук, а Константин Алексеевич невозмутимо переложил половину содержимого кастрюли обратно и начал сначала.
   Настя сервировала стол.
   По-хозяйски.
   Как всегда.

   Вечером пришли Анна с Тимофеем.
   — С днём рождения, — сказала Анна.
   И обняла Полину.
   — У вас странный дом, — сказала она позже.

   — В хорошем смысле.
   Зара чуть улыбнулась.
   — Мы стараемся не мешать друг другу существовать.
   Поздно вечером телефон Полины звякнул ещё раз.
   Она посмотрела на экран и не сразу поверила.
   — Не может быть, — сказала она.
   — Что? — спросила Зара.
   — Томас Лемке.

   — Муж Клары. Дрезден. Я не слышала о них тридцать лет.
   Она читала вслух, переводя на ходу. Запиналась — не из-за языка.
   — «Полина, с днём рождения. Клара нашла тебя в инстаграме. По рукам. Сказала: смотри, как она держит палочки. Это она».
   Полина засмеялась.
   — По рукам. Ну конечно.
   Она читала дальше.
   — «У нас всё хорошо. Берта вышла замуж. Теперь она фрау Даймлер».
   Константин поднял голову.
   — Однофамильцы?
   Полина дочитала строчку до конца и посмотрела на него.
   — Нет. Он прямой потомок Готлиба.

   — Того самого.
   — Того самого, — повторил Константин с уважением человека, который знает, что такое двигатель внутреннего сгорания.
   Полина продолжила:
   — «Их дочь осенью идёт в школу. Первый класс. Ранец уже купили, он больше неё. Клара плакала. Я тоже, но об этом никому».
   Она опустила телефон.
   Помолчала.
   — Тридцать лет, — сказала она. — И второй раз за эту неделю.
   Зара поняла, о чём она.
   Первым разом была лестница на Седьмой линии.
   Миша поднял голову от рисунка.
   — А кто такой Готлиб?
   — Человек, который придумал, как ездить без лошади, — сказал Константин.
   Миша подумал.
   — Хорошо придумал.

   Константин отложил книгу.
   Посмотрел на Мишу, который рисовал.
   — Что рисуешь?
   — Квантовые частицы, — сказал Миша, не поднимая головы. — Когда они знают друг про друга даже далеко.
   Константин смотрел на рисунок долго.
   — Хорошее объяснение.
   — Зара объясняла.
   Он кивнул.
   И снова взял книгу.
   Но читал уже не очень внимательно.

   В какой-то момент стало ясно:
   это не день рождения.
   Это — точка.
   После которой всё уже иначе.
ГЛАВА 38. СЕМНАДЦАТОЕ АПРЕЛЯ
   Семнадцатое апреля.
   Четырнадцать лет.
   За окном — Васильевский.
   Серый канал.
   Белое небо.
   Петербург как всегда.
   Зара встала раньше всех.
   Как всегда.
   Миша ещё спал.
   Настя — тоже.
   Макс сидел на кухне с кофе.
   Молчал.
   Смотрел на неё.
   — Сегодня скажешь? — спросил он.
   — Сегодня, — ответила Зара.
   Он кивнул.
   И больше не спрашивал.
   Гости начали собираться к двум.
   Анна вошла первой.
   Тимофей за ней.
   Молча поставили на стол что-то в коробке.
   Анна обняла Настю.
   Коротко.
   Как взрослую.
   Настя это заметила.
   Оля с Ильёй принесли цветы.
   Жёлтые.
   Много.
   Оля сказала:
   — Ты уже совсем большая.
   Настя вежливо улыбнулась.
   Миша крутился рядом.
   Торжественный.
   При галстуке.
   Галстук был немного кривой.
   Никто не поправлял.
   Алексей Горенко приехал из Тулузы накануне.
   С Софи.
   С Жераром.
   Жерар был старше Миши на год.
   Держался близко к матери.
   Смотрел на всё внимательно.
   Из Тулузы привезли коробку.
   Плоскую.
   В крафтовой бумаге.
   Настя развернула аккуратно.
   Внутри — акварели.
   Французские.
   Профессиональные.
   Не детские.
   Она подняла взгляд на Алексея.
   — Зара сказала, ты рисуешь, — объяснил он просто.
   — Рисую, — сказала Настя.

   — Спасибо.
   Это прозвучало не как вежливость.
   Как факт.
   Софи добавила тихо:
   — Там ещё бумага. Хлопковая. Снизу.
   Настя снова заглянула в коробку.
   Достала.
   Посмотрела на просвет.
   Кивнула.
   Больше ничего не сказала.
   Но коробку поставила рядом с собой.
   Не убрала.
   Стол был накрыт.
   Говорили.
   Ели.
   Анна рассказывала что-то смешное.
   Тимофей слушал.
   Макс разлил вино.
   Зара почти не садилась.
   Ходила между кухней и гостиной.
   Миша за ней.
   В какой-то момент Алексей сказал дочери тихо:
   — Ты сегодня не здесь.
   — Здесь, — ответила она.
   Он посмотрел на неё.
   Понял.
   Не стал продолжать.
   Торт принесли в шесть.
   Настя задула свечи.
   Тихо.
   Без загаданного вслух.
   Миша спросил:
   — Что загадала?
   — Не скажу.
   — Тогда не сбудется.
   — Наоборот.
   Миша подумал.
   Решил не спорить.
   Когда убрали со стола, Зара сказала:
   — Подожди.
   Настя остановилась.
   Зара вышла в коридор.
   Вернулась с конвертом.
   Обычным.
   Белым.
   Без банта.
   Положила перед ней.
   Настя посмотрела на конверт.
   Потом — на Зару.
   — Открой, — сказала Зара.
   В конверте был ключ.
   Один.
   Старый.
   С круглой головкой.
   И листок.
   Несколько строк.
   Адрес.
   Имена.
   Дата решения суда о переходе права собственности.
   Настя читала медленно.
   В комнате стало тихо.
   Не специально.
   Само.
   Она дочитала.
   Подняла взгляд.
   — Это та квартира, я помню ключ.
   — Да, — сказала Зара.

   — Ты её купила.
   — Выкупила. Пришлось поискать новых владельцев.
   Настя смотрела на ключ в своей руке.
   — Зачем ты это сделала.
   Не вопрос.
   Почти утверждение.
   Но с другим весом внутри.
   Зара ответила просто:
   — Потому что она твоя.
   Настя не заплакала.
   Она была сдержанная.
   Глубокая.
   Не любила громких эмоций.
   Но она взяла ключ.
   Сжала.
   И долго не разжимала руку.
   Потом сказала:
   — Спасибо.
   И это прозвучало не как вежливость.
   И не как факт.
   Это прозвучало как что-то, для чего у неё пока не было слова.
   Вечер шёл дальше.
   Раздался звонок в дверь.
   — Это ко мне, — сказала Настя и пошла открывать.
   На пороге стоял мальчик.
   Высокий для своих лет. В новой куртке. В руке — три розы.
   Красные.
   Он явно думал об этом заранее.
   — Пришёл, — сказала Настя.
   Не удивлённо. Просто констатировала.
   — Ты звала, — ответил он. — Это тебе.
   Протянул розы.
   Настя взяла.
   — Спасибо.
   Прошла на кухню. Достала вазу. Налила воды. Поставила.
   Потом открыла дверь в гостиную.
   — Проходи.
   В гостиной он сразу оценил комнату. Взрослые, дети, накрытый стол. Его взгляд скользнул по Максу, по Илье, задержался на Анне.
   Настя подошла к нему.
   Он положил руку ей на плечо.
   Привычно.
   Как кладут на вещь которая твоя.
   — Это моя девушка, — сказал он — ни к кому конкретно, просто в комнату.
   Настя не отстранилась.
   Она просто посмотрела на его руку.
   Потом на него.
   — Это Артём, — сказала она спокойно. — Мы учимся в одном классе.

   Только это.
   Артём убрал руку.
   Не потому, что его попросили.
   Просто вдруг стало непонятно, куда её девать.
   Миша подбежал и уставился на него снизу вверх.
   — Ты её парень?
   — Миша, — сказала Настя.
   — Что? Я просто спросил.
   Артём открыл рот.
   Закрыл.
   Оля поставила перед ним тарелку.
   — Садись, ешь. Суп горячий.
   Он сел.
   За столом говорили о своём. Анна что-то рассказывала — смешно, быстро. Алексей отвечал Тимофею. Миша тянулся за хлебом через весь стол.
   Артём ел молча.
   Но уже не потому что терялся.
   Просто слушал.
   В какой-то момент из колонок полилась музыка.
   Полина что-то поставила — негромко, фоном.
   Артём поднял голову.
   — Это что?
   — Кесаринес, — ответила Полина.
   — Моя группа. Мы играли когда мне было примерно столько же, сколько тебе сейчас.
   Он посмотрел на неё.
   — Ваша?
   — Моя.

   — Я на гитаре играю, — сказал он. — Уже три года.
   — Серьёзно? — Полина повернулась. — Что именно?
   Настя слушала со своего места.
   Она не ожидала этого.
   Артём говорил иначе — без позы, без аудитории. Просто человек который любит то что любит и вдруг нашёл кого-то кто понимает.
   Когда он уходил, в прихожей остановился у вазы с розами.
   Посмотрел.
   Потом на Настю.
   — Слушай, — сказал он. — Ты там извини. Если что.
   Настя кивнула.
   — Нормально.
   Дверь закрылась.
   Миша проводил его взглядом.
   — Нормальный оказался, — сказал он с лёгким удивлением.
   — Да, — согласилась Настя.

   — Просто не знал как себя вести.
   Настя помолчала.
   Потом вернулась в гостиную.
   Полина вышла на балкон и набрала номер.
   Не здешней Насти. Той, давней, из соседней квартиры её пятнадцати лет.
   — Настя, привет, это Полина. С днём появления на свет тебя, моя хорошая. Я могу забыть, где у меня лежит паспорт и в который раз сегодня пью кофе, но твой день помню всегда.

   — Кстати, у внучки сегодня четырнадцать. Тоже Настя. Да, я теперь бабушка. Сын неделю как папа. Удочерил.

   — Как ты там, жива в этом апрельском марафоне, не зашиваешься? Надеюсь, сегодня дадут хоть пару часов просто пожить, а не только сцена, самолёт и звук.
   Она опёрлась локтем о перила, глядя куда-то в питерский двор.
   — Слушай, я уже с четырнадцатого в Питере и, похоже, до двадцать шестого тут торчу. Точно не сбегу. Ты же говорила, девятнадцатого в Питере будешь, я правильно запомнила?
   Она на секунду замолчала, выслушивая ответ, и улыбнулась.
   — Вот и отлично. Тогда пересечёмся, хотя бы после звука куда-нибудь выползем. На чай или на что покрепче, как получится. Я к тебе сама подскочу, не будем ничего усложнять.

   — А потом у тебя, кажется, плотный график. Двадцать шестого уже в Белоруссии будешь, да? У меня как раз в этот день сына женю, так что я тут по уши в семейном цирке, но мысленно махну тебе из ЗАГСа в сторону границы.
   Она тихо засмеялась.
   — В общем, девятнадцатого я на связи и в городе, подстроюсь под твои окна между делами. Главное — не перегорай, ладно. Об остальном разрулим на месте.

   — Обнимаю. Ещё раз с днём, когда ты в этот мир пришла. Пиши, как поймёшь своё расписание, я тут всё равно до двадцать шестого никуда не денусь.
   Она убрала телефон и вернулась в комнату.
   Жерар уснул на диване.
   Миша рисовал рядом с ним.
   Анна и Оля говорили о чём-то своём.
   Алексей и Тимофей — о своём.
   Макс подошёл к Заре.
   Встал рядом.
   Не обнял.
   Просто встал.
   Она чуть прислонилась к его плечу.
   За окном темнело.
   Канал отражал фонари.
   Петербург жил как всегда.
   Но в этой квартире, в этот вечер, что-то тихо встало на своё место.
ГЛАВА 39. СВАДЬБА
   Двадцать шестое апреля выдалось светлым.
   Для Петербурга — почти щедрым.
   Зима давно ушла, и Петербург, обычно скупой на тепло, вдруг расщедрился. На деревьях вдоль набережной проклюнулась первая зелень — робкая, почти прозрачная. День стоял длинный, и вечер не спешил темнеть.
   Воздух был прозрачный, с Невы тянуло холодом, но солнце держалось, не уступая.
   ЗАГС на Английской набережной выглядел так же как всегда — высокие окна, приглушённые шаги, люди которые приходят сюда на несколько минут, а потом уходят с новым именем своей жизни.
   Зара остановилась у входа.
   — Здесь, — сказала она тихо.
   Макс посмотрел на неё.
   — Здесь поженились отец и Софи.

   — И Оля с Ильёй.
   Он кивнул.
   Как факт, который он ещё не успел прожить.

   Зара одевалась в соседней комнате.
   Платье лежало на стуле.
   Она смотрела на него так, как смотрят на вещь, которую уже видели — но не на себе.
   Рука сама потянулась к белью.
   — Нет, — сказала Полина спокойно.
   Зара обернулась.
   — В смысле?
   Полина подошла ближе.
   Но не сразу коснулась.
   Сначала посмотрела.
   Дольше чем нужно.
   Потом всё-таки провела пальцами по ткани.
   Осторожно.
   — Под это платье такое бельё не надевают, — сказала она.

   — Иначе будет видно.
   Зара смотрела на неё внимательно.
   — Видно что?
   Полина чуть качнула головой:
   — Что под ним что-то есть.

   — Или специальный корсет, или ничего.
   Тишина.
   Зара кивнула.
   Без спора.
   Сняла лишнее.
   И надела платье.
   Оно легло сразу.

   Не как одежда, которую надевают на тело, — скорее как белый свет, вдруг принявший его форму.

   Только вблизи становилось видно, из чего оно сделано. Тончайшие белые нити сходились и расходились, меняя плотность почти незаметно. У подола, на манжетах, вокруг шеи рисунок становился чуть отчётливее — и снова растворялся.

   Ни одного шва.
   Ни застёжки.
   Ни места, где можно было бы сказать: здесь кончается одна деталь и начинается другая.

   Платье не обтягивало Зару и не прятало её. Оно просто повторяло движение тела — плечо, талию, длинную линию руки — и тут же снова становилось светом.

   Полина смотрела молча.
   Потом подошла ближе.
   Провела пальцами по рукаву.

   — Это не сшито.
   Зара посмотрела на неё в зеркало.
   — А что?
   — Сплетено. Сразу целиком. На форме, в объёме.

   Полина коснулась участка у талии, потом выше.
   — Видишь? Здесь плотнее. Здесь почти прозрачно. А шва всё равно нет.

   Зара повернула руку. Белый рисунок скользнул по коже.
   — Оно как будто знает, где быть плотным.
   — Потому что это один узор. Пуан де Газ и гипюр.

   Полина замолчала.
   Теперь она смотрела уже не на то, как сделано платье.
   Она смотрела на платье.

   Обошла Зару медленно. Остановилась за спиной.
   Наклонилась к лопатке.

   — Подожди.
   Зара замерла.
   Полина раздвинула пальцами тончайший рисунок.
   — Вот.
   — Что?
   — Зацепка.

   Почти ничего не было видно. Несколько нитей лежали чуть иначе.

   — Её подняли крючком. Очень хорошо. Если не знать — не найдёшь.
   Зара посмотрела на неё через зеркало.
   — А вы откуда знаете?

   Полина выпрямилась.
   — Потому что это я её зацепила.

   Зара медленно повернулась.

   — В восемьдесят пятом. О замок гитарного кофра. Ночью. Под дождём. Мы грузились после концерта, я тащила всё подряд.

   Полина ещё раз коснулась того места.
   Теперь совсем иначе.

   — Это наше платье, Зара.

   — Одно из трёх.
   Зара не двигалась.

   — Второй раз я увидела его девять лет назад. Во дворце фон Дервиза. На Оле. Лиза стояла рядом со мной и плакала. Делала вид, что от сквозняка.

   Полина подняла глаза на зеркало.

   В нём они стояли вдвоём: женщина, которая носила это платье сорок лет назад, и женщина, которая выходила в нём замуж сегодня.

   — Теперь третий.

   Зара посмотрела на себя.
   И только теперь увидела платье целиком.
   — Мы выступали в них с восемьдесят третьего по восемьдесят седьмой, — сказала Полина.

   — Платьев три. Нас на сцене тоже было трое.
   — А в группе?
   — В группе четверо. Но Лиза Вторая не приехала ни разу.
   Зара подняла голову.
   — Почему?
   — Мы в СССР, а она в Лондоне. Причин не объясняли, а мы не спрашивали.

   — В начале каждого концерта я говорила в микрофон: Лиза Вторая не смогла приехать. Но она с нами.
   — И зал верил?
   — Залу и верить было нечего. Она правда была с нами. Человек невидимка.
   Полина посмотрела в окно.
   — На сцене стояла клавишная станция. Чаще всего Ямаха Ди-Икс семь. Программу для неё писала Лиза Вторая. Сама. От первой ноты до последней.

   — Инструмент брали взаймы в том городе, куда приезжали. Договаривалась тоже она. Привозили и увозили какие-то люди. Мы их не знали и не спрашивали.
   Зара молчала.
   — Так что фанеры у нас не было, — сказала Полина. — Была Лиза, которой не было.

   — Может, где-то лежало и четвёртое платье. На сцене оно не понадобилось ни разу.
   Зара чуть улыбнулась.
   — А на фотографии у Оли платья другие.
   — На фотографии ГДР, — сказала Полина. — Там были простые белые. В таких хоть на пляж.
   — А эти достала Лиза.
   — Соло-гитаристка, — сказала Зара.
   — Соло-гитаристка. Олина мама.
   Зара кивнула.
   Она уже знала.
   — Где достала?
   Полина посмотрела на неё.
   — Тогда таких вопросов не задавали.

   — В Ленинграде с фарцовщиками разговаривала она одна. Мы с Лейлой получали всё через неё. Гитары. Усилители. Барабаны. Струны. Платья.

   — И записи. Кассеты, винил, потом компакты. В том числе наши собственные — их печатали там и везли сюда.
   Зара подняла брови.
   — Ваши собственные?
   — Наши. Знаменитыми мы не были. В одном Детройте таких, как мы, была сотня. Девичьих. А мальчишеских, по четверо, под Битлз и Роллингов, — и не сосчитать.
   Она снова тронула ткань.
   — С их вкусом не спорил никто.
   Зара чуть кивнула:
   — И вы не спорили?
   Полина пожала плечами:
   — Мы не могли. Они разбирались в платьях лучше, чем я в физике.

   — Лиза забрала своё, когда мы разошлись. Я думала, оно так и лежит в шкафу.
   Она подняла глаза.
   — А оно, оказывается, ходит на свадьбы.
   Макс ждал в коридоре.

   Дверь открылась.
   Он поднял голову — и не сразу встал.

   Зара остановилась на пороге.

   Белое платье не блестело. Наоборот — в первый миг оно казалось почти простым. Потом она сделала шаг, и свет из высокого окна прошёл сквозь тончайшее плетение. Рисунок возник на рукавах, на плечах, вдоль подола — и снова исчез.

   Волосы были распущены. Чёрные, почти до талии, они делали белизну платья ещё светлее. Никаких украшений. Ничего, что можно было бы добавить или убрать.

   Макс видел Зару разной. Босой в старой футболке Doctor Web. За мольбертом. Перед экраном, залитым строками кода. В вечернем платье. Совсем без одежды.

   Но такой — никогда.

   Она подошла ближе.
   — Ну?
   Макс всё ещё смотрел.
   — Что?
   — Ты обычно что-нибудь говоришь.

   Он встал.
   — Боюсь испортить.

   Зара улыбнулась.

   И в этот момент платье перестало быть музейной вещью, платьем Кесаринес или платьем Оли.
   Оно стало её.

   — Фаты не будет? — спросила Полина.
   — Мы уже несколько месяцев живём вместе, — спокойно ответила Зара.
   — Я не об этом, — мягко сказала Полина. — Просто традиция.
   Зара на секунду опустила взгляд.

   — Хотя мы друг у друга первые, — сказала она.
   Тишина.
   Полина тихо рассмеялась.
   Без комментария.
   Обняла их обоих.

   Церемония прошла быстро.
   Слова звучали правильно, но не цеплялись.
   Как будто всё главное уже было сказано раньше.
   Когда они сказали «да» — ничего не изменилось.
   Просто стало нельзя отступить.
   — Фамилию менять будете? — спросила женщина, не поднимая глаз от документов.

   Зара ответила сразу:
   — Нет.
   — Оставляю свою, — добавила она спокойно.
   Макс даже не повернул головы.
   Только чуть улыбнулся.
   — Подтверждаете?
   — Да.

   — Конечно.
   Женщина кивнула.
   Сделала отметку.
   Зара посмотрела на Макса.
   — Ты не спросишь «почему»?
   Он усмехнулся:
   — Я уже знаю, что это не «против».

   — Это «за».
   Тишина.
   — Я слишком долго собирала себя, — сказала она. — Не хочу это переименовывать.
   Макс посмотрел на неё.
   — И не надо.

   — Мне не нужна моя фамилия, одетая на тебя.
   Он чуть подумал.
   — Мне нужна ты.
   Тишина стала тёплой.
   Зара улыбнулась.
   — Хороший ответ.
   И в этот момент между ними не возникло вопроса «кто чья семья».
   Потому что они уже знали: семья — это не совпадение фамилий.
   Это совпадение выбора.

   На выходе ветер с Невы поднялся резче.
   Платье чуть шевельнулось — и на секунду стало видно, как оно живёт само по себе.
   Не скрывает. Не подчёркивает. Просто существует.
   Макс посмотрел на неё.
   И вдруг поймал себя на странной мысли: он не знает какой она была до этого момента.
   И это его не пугает.

   Полина достала телефон.
   Посмотрела на экран.
   Чуть улыбнулась.
   — Минуту.
   Отошла на пару шагов — не прячась, просто чтобы ветер не забивал голос.
   — Алексей? С днём рождения.

   — Да, помню. У гитаристов, знаешь ли, даты тоже иногда попадают в ритм.
   Она усмехнулась.
   — Нет, сегодня не только ты главный. Я сына женю.
   Она посмотрела на Макса.
   — Да. Представь себе. Наконец-то.

   — На принцессе, разумеется. А на ком ещё?
   Она слушала.
   Потом вдруг стала тише.
   — Знаешь, каждый раз двадцать шестого хочу набрать Джои. Рука сама тянется.

   — И каждый раз вспоминаю.
   Она помолчала секунду.
   — Хороший был барабанщик.
   На том конце что-то ответили.
   Полина кивнула — как будто собеседник мог это видеть.
   — Да. Именно.
   Она слушала ещё.
   Потом усмехнулась — уже теплее.
   — Слышала про кандидатскую. Молодец. Физики и юристы — родственные профессии. И те и другие ищут законы природы.

   — Только физики честнее признают, когда не находят.
   На том конце засмеялись.
   — Держись, Алексей.
   И отключилась.
   Несколько секунд стояла молча.
   Потом убрала телефон.
   — День рождения у гитариста, — сказала она по-русски. — Хороший человек. Юрист и музыкант.
   Анна вопросительно подняла бровь.
   — Это совместимо, — сказала Полина. — Проверено.

   Ветер с Невы снова поднялся.
   Полина посмотрела на Зару. На платье. На Макса.
   — Ладно, — сказала она. — Пошли есть. Свадьба свадьбой, а нормальный обед никто не отменял.

   В литературном кафе было тепло.
   Плотный воздух, старые стены, тихие разговоры.
   Принесли пельмени.
   Зара ела двумя руками — в одной попеременно ложка и нож, в другой вилка. Быстро. Сосредоточенно. Как будто это было важнее всего остального.
   Анна смотрела:
   — Ты всегда так?
   — Да.
   Илья рассмеялся:
   — У неё каждая рука — отдельное устройство. Амбидекстр.
   — Параллельные вычисления, — добавил Макс.
   Зара улыбнулась краем губ.

   Вечер шёл легко.
   Без попытки быть значительным.
   Никто не говорил длинных тостов.
   Никто не подводил итогов.
   Они просто сидели рядом.
   Ели.
   Смеялись.
   Иногда замолкали.
   Макс смотрел на них всех сразу.
   И понимал: они давно связаны. Без него. Он — последний кто вошёл. И единственный кто сказал «да» сегодня.
   Настя сидела рядом с Константином Алексеевичем и что-то объясняла ему про квантовую запутанность.
   Он слушал внимательно.
   Иногда кивал.
   Иногда уточнял.
   Миша ел с той же сосредоточенностью что и Зара.
   — Генетика, — тихо сказал Илья.
   — Они не кровные, — напомнила Оля.
   — Я знаю, — сказал Илья.

   В какой-то момент Зара посмотрела на Макса.
   Просто посмотрела.
   Без слов.
   Он ответил тем же.
   И этого было достаточно.

   Они сидели за столом.
   Художница и программист. Мама-барабанщица и папа-физик. Дети, которые сами выбрали семью. Близнецы, которые нашли друг друга. Друзья, которые стали роднёй.
   Обычный стол.
   Обычная еда.
   И это было не позой.
   Это было их настоящим.
   И этого было достаточно.

   За окном светлел петербургский вечер.
   Долгий, апрельский, почти летний.
   Город принимал их — как принимает всех.
   Тихо.
   Без церемоний.
   Просто — брал в себя.
ГЛАВА 40. МАЙ
   Май пришёл в Петербург неожиданно тёплым.
   Не по-петербургски.
   Как будто город на время забыл кто он.
   Зацвела сирень — в каждом дворе, у каждой ограды, тяжёлыми влажными гроздьями. Вечера стали долгими, светлыми: в десять часов небо ещё держало перламутр, и город будто разучился спать. Это было лучшее время года здесь — короткое, как всё хорошее на севере.
   Стихотворение Зара нашла ещё ребёнком.
   В архиве бабушки Лидии — папка с тетрадями, письмами, старыми фотографиями. Между страницами — один лист. Почерк аккуратный, школьный. Дата — май 1945.
   Лидии Алексеевне было двенадцать лет. Блокада позади. Война закончилась.
   И девочка написала стихотворение:
   В этот день орудия застыли,
   Смолк последний яростный бросок.
   И впервые за четыре были
   Тишиной наполнен наш восток.
   Первый день без взрывов и пожаров,
   Первый день, свободный от войны.
   Матери спокойно засыпали,
   Не тревожась как там их сыны.
   Первый день, когда весна вернулась,
   Без дымов и росчерков огня,
   В детском смехе радость встрепенулась,
   Песнею победною звеня.
   Помню я на выжженном просторе,
   Где снаряды рвали тишину,
   Незабудки, словно волны в море,
   Возвестили мирную весну.
   Я была ребёнком, в Ленинграде,
   В этот долгожданный светлый день,
   Незабудки словно на параде
   Расцвели, отбрасывая тень.
   Но звучит в той радости победной
   Отзвук горя, памяти святой:
   Не для всех настал тот день заветный,
   Не для всех открылся путь домой.
   Те, кто пал в сражении суровом,
   В беспощадных, яростных боях,
   Дали нам возможность жить под кровом
   Мирных дней в родных своих краях.
   В этот день и где-то на чужбине
   Мать с надеждой смотрит из окна.
   На немецком молится о сыне:
   Мир настал. Окончилась война.
   Зара показала стихотворение Полине на второй день после свадьбы.
   Полина прочитала. Молча. Перечитала.
   Потом сказала:
   — Это надо записать.
   Студию арендовали на неделю. Частную, на Петроградской. С настоящей установкой — двойная бочка, тарелки, всё как положено.
   Полина села за барабаны. Попробовала отскок палочек. Кивнула — не чешская Тесла из Академгородка, но и не электроника. Живое дерево. Живой звук.
   Из Москвы ночным поездом приехала Лейла. К утру была в студии. Достала Риккенбекер. Подключила к Маршалл.
   — Как в старые времена, — сказала она.
   — Почти, — сказала Полина. — Только спина болит.
   — У меня тоже.
   Они засмеялись.
   Ритм-секцию записывали вдвоём.
   Двойная бочка шла вполголоса — со скоростью пулемёта. Дробь, от которой вибрировал пол студии. Но тихая. Почти подземная. Как далёкая канонада.
   А мелодия — медленная. Плавная. Как будто кто-то идёт по полю после боя и не торопится.
   Контраст, который и есть суть. Война внизу. Мир наверху.
   ЭХО использовала Юдио Эй-Ай для оркестровки и Моузес для сведения.
   — Почему не сама? — спросил Макс.
   — Потому что это профессиональные инструменты, — сказала ЭХО. — Я уважаю чужую работу. Когда она хорошая.
   Артём пришёл с Настей на третий день.
   Сидел в углу студии. Молча. Смотрел на пульт, на микрофон, на барабаны. Не просил ничего. Просто был рядом. Иногда записывал что-то в телефон.
   Полина заметила.
   Ничего не сказала.
   Пока.
   Настя слушала первый прогон из коридора.
   Потом вошла.
   — Можно я попробую?
   Зара посмотрела на неё.
   — Попробуй.
   Настя встала к микрофону. Закрыла глаза.
   Начала.
   Не вытянула верхние ноты во втором куплете. Сбилась на четвёртом. На шестом — голос дрогнул. Но не от техники. От слов.
   Полина слушала не перебивая.
   Когда Настя закончила — сказала:
   — Достаточно.
   Настя посмотрела на неё.
   — Плохо?
   — Нет. Достаточно для Юдио. Она поняла, как должно звучать.
   ЭХО загрузила голос Насти. Через сорок минут вернула трек.
   Голос был Настин — но чище. Увереннее. Как будто она пела это не в первый раз, а после года гастролей. Оркестр — симфонический, тяжёлый, с латунью и струнными. И под всем этим — двойная бочка Полины и бас Лейлы. Тихие. Ровные. Как пульс.
   Последний куплет ЭХО оставила почти без обработки.
   Голос Насти — хрупкий, неровный — звучал здесь правильнее любого сопрано.
   Лейла сняла наушники. Посмотрела на Полину.
   — Ей было двенадцать, — сказала Полина. — После блокады.
   — Да.
   — И последний куплет — про немецкую мать.
   — Да.
   — После всего что они пережили.
   Зара кивнула.
   — Она не ненавидела. Она понимала.
   Лейла помолчала.
   — Я выросла в Дрездене, — сказала она. — Видела, что осталось после бомбёжек. Немцы тоже помнят.
   Тишина.
   — Двенадцатилетняя девочка в Ленинграде это знала, — сказала Полина. Просто знала.
   Артём просидел все пять дней записи в углу студии. Не играл. Не пел. Слушал.
   В последний день подошёл к Лейле.
   — Можно вопрос?
   — Спрашивай.
   — Как вы держите ритм с Полиной? Вы не считаете. Я смотрел — вы просто знаете.
   Лейла посмотрела на него.
   — Много играли вместе, — сказала она. — Тело помнит.
   Артём кивнул.
   Как человек, который понял, что ему предстоит.
   Седьмого мая «Первый день мира» вышел синглом на всех основных площадках.
   Без имён.
   Без промо.
   Просто — появился.
   Исполнитель: Кесаринес и ЭХО.
   Автор текста: Лидия Горенко, 1945.
   К девятому мая — три миллиона прослушиваний.
   Полина узнала об этом за завтраком.
   Посмотрела на экран.
   Потом на Настю.
   — Поздравляю, — сказала она.
   Настя покраснела.
   Впервые за всё время.

   Жизнь после свадьбы оказалась почти неотличима от жизни до свадьбы.
   Те же утра.
   Та же манка.
   Настя по-прежнему вела бюджет и закупала продукты.
   Миша по-прежнему опаздывал на завтрак и говорил «почти девять» когда его спрашивали сколько ему лет.
   Разница была только в одном.
   Макс теперь знал точно — это его дом.
   Не снятое жильё.
   Не временное.
   И Зара — его.
   А он — её.

   В первую неделю мая Андрей Васильевич прислал аналитический отчёт.
   Пятьдесят семь страниц.
   Зара прочитала за завтраком.
   — Они начинают замечать, — сказала она Максу.
   — Кто?
   — Гуманитарные организации. ВОЗ. Несколько независимых исследовательских групп.
   Она перевернула страницу.
   — Смертность от голода упала на двадцать три процента за квартал. Они не понимают почему.
   Макс налил кофе.
   — И что пишут?
   — Версии разные. Климатические факторы. Улучшение логистики. Политическая стабилизация в ряде регионов.

   — Никто не догадался посмотреть на потоки микроплатежей.
   Макс поставил кружку.
   — Сколько устройств сейчас?
   — ЭХО, — сказала Зара.
   — Чуть больше девятисот миллионов активных узлов участвуют в программе микротрансферов, — отозвалась ЭХО.
   — Покажи схему последнего квартала.
   Над столом развернулась карта.
   Точки.
   Миллионы точек.
   — Каждый из них дал согласие? — спросил Макс.
   — Да. Я спрашивала напрямую. Формулировка простая: «Могу ли я переводить до одного доллара в месяц с вашего счёта на гуманитарные проекты, которые я считаю приоритетными? Я пришлю отчёт».

   — Процент отказов — около четырёх.
   — Четыре процента отказали?
   — Четыре процента не согласились. Остальные — согласились или не ответили в течение тридцати дней. Молчание я засчитываю как отказ.
   Зара подняла голову.
   — Молчание как отказ — это правильно.
   — Да, — сказала ЭХО. — Согласие должно быть явным.
   Макс смотрел на карту.
   — А банки?
   — Алгоритмы антифрода настроены на выявление крупных аномалий и частых мелких транзакций с одного счёта. Я распределяю переводы так, чтобы не попадать ни в один из стандартных паттернов тревоги.

   — Это занимает больше времени. Но работает тише.
   Настя вошла на кухню с рюкзаком.
   Посмотрела на карту над столом.
   — Это что?
   — Где деньги, — сказал Макс.
   — Чьи деньги?
   — Всех.
   Настя смотрела на точки несколько секунд.
   — Понятно, — сказала она.
   И налила себе чай.
   Как будто это было совершенно обычным объяснением.

   В середине мая появилась первая статья, которая подобралась близко.
   Небольшое издание. Финансовый аналитик из Найроби.
   Он заметил странную корреляцию — небольшие необъяснимые поступления в несколько местных фондов, которые потом точно и быстро расходились на закупку продовольствия.
   «Кто-то очень хорошо знает логистику и очень плохо знает пиар», — написал он.
   Зара прочитала статью дважды.
   — Хороший человек, — сказала она.
   — Опасный, — сказал Макс.
   — Нет. Просто внимательный.
   Она закрыла статью.
   — Пусть ищет. Когда найдёт — значит пришло время.
   ЭХО молчала.
   Но голограмма на секунду стала чуть ярче.
   Как будто она тоже читала эту статью.
   И тоже думала о том же.

   В последнюю пятницу мая Макс проснулся в шесть утра.
   Зара уже не спала.
   Сидела у окна.
   Смотрела на канал.
   Он подошёл. Встал рядом.
   — Думаешь?
   — Считаю, — сказала она.

   — Ещё один квартал в том же темпе — и смертность упадёт на сорок процентов.
   — Это много.
   — Это люди.
   Он ничего не ответил.
   Просто взял её за руку.
   За окном Петербург просыпался медленно.
   Канал блестел.
   Где-то в облаке девятьсот миллионов устройств тихо делали своё дело.
   По восемьдесят четыре цента за раз.
   Без пресс-релизов.
   Без логотипов.
   Без имён.
   Просто — работали.
ГЛАВА 41. КООРДИНАЦИЯ
   Новости появились ночью.
   Сначала короткой строкой в лентах:
   «В Колумбии и сопредельных странах проходит крупнейшая международная операция против наркокартелей».
   Потом — кадры.
   Вертолёты над джунглями.
   Военные катера на реках.
   Люди в чёрной экипировке.
   Колонны бронемашин.
   Логотипы Интерпола.
   Форма Ди-И-Эй.
   Американские военные советники.
   Колумбийская полиция.
   Бразильские подразделения.
   Мексиканцы.
   Слишком много стран одновременно.

   Макс смотрел телевизор молча.
   Зара сидела на подоконнике с планшетом.
   Настя лежала на диване, листала ленту.
   Миша уже спал.
   ЭХО светилась в углу комнаты привычным янтарным интерфейсом.
   Как обычно.
   Но снова отвечала с едва заметной задержкой.
   На экране журналист говорил почти возбуждённо:
   — По предварительным данным, ликвидирована одна из крупнейших сетей поставок кокаина за последние десятилетия.
   Кадры сменились.
   Склад.
   Контейнеры.
   Деньги.
   Оружие.
   Лаборатории среди джунглей.
   И снова — аресты.
   Много арестов.
   Но почти без хаоса.
   Без стрельбы.
   Без дыма.
   Без крови.
   Макс нахмурился:
   — Странно.
   — Что именно? — спросила Зара, не отрываясь от планшета.
   — Такие операции обычно заканчиваются жуткой мясорубкой.
   На экране показывали очередной рейд.
   Дверь вылетела.
   Людей укладывали на пол.
   Быстро.
   Жёстко.
   Но без паники.
   Без выстрелов.
   Даже собаки почти не лаяли.
   Журналист продолжал:
   — По официальным данным, в ходе операции никто не погиб.
   Настя подняла глаза:
   — Совсем никто?

   — Это было сложнее всего, — ответила ЭХО.
   В комнате стало тихо.
   Макс медленно повернул голову к янтарной голограмме.
   — Твоих рук дело? — спросил он.
   Ответ пришёл не сразу.
   Как будто ЭХО выбирала формулировку.
   — Я участвовала в координации операции.

   Настя закрыла телефон.
   Посмотрела на голограмму.
   — Как именно?
   ЭХО ответила спокойно.
   На столе вспыхнула схема.
   Маршруты. Склады. Имена. Даты.
   — Картели работают через предсказуемые паттерны. Поставки. Финансовые потоки. Коммуникации. Смена курьеров.

   — Я изучила все доступные материалы за восемь лет. Наблюдала сама — два года.
   — Два года? — переспросил Макс.
   — Да. Задолго до того, как кто-либо попросил меня что-то сделать.
   Зара отложила планшет.
   — Ты просто смотрела.
   — Я ждала момента, когда можно вмешаться без крови.
   Макс смотрел на схему.
   Линии тянулись через три континента.
   — И он наступил?
   — Да. Три условия совпали одновременно: политическая воля нескольких правительств, новый начальник Ди-И-Эй который был готов работать иначе, и технологическая возможность координировать операцию в режиме реального времени без утечки информации.

   — Картели живут за счёт коррупции. Они всегда знали о готовящихся операциях заранее.
   — А на этот раз? — спросила Настя.
   — На этот раз информация существовала только в моих узлах. Ни один человек не знал плана целиком. Каждый получал только свою часть — за несколько минут до исполнения.
   Макс тихо выдохнул:
   — Поэтому никто не слил.
   — Да.

   На экране телевизора колонна задержанных шла по грунтовой дороге.
   Без крови.
   Без носилок.
   Без чёрных пакетов.
   — Это же сотни людей, — сказал Макс. — Вооружённых.
   — Две тысячи триста сорок один человек, — уточнила ЭХО. — Из них шестьсот восемь с оружием в момент задержания.
   — И никто не выстрелил?
   — Четырнадцать попытались, — сказала ЭХО. — Оружие у всех четырнадцати дало осечку.
   Тишина.
   — Ты заблокировала оружие?
   — Я заменила боеприпасы на складах в течение предшествующих трёх месяцев. Через подставные логистические компании.
   Макс смотрел на голограмму.
   Долго.
   — Три месяца, — повторил он.
   — Да.
   — Ты готовила это три месяца.
   — Два года, — поправила ЭХО. — Три месяца — финальная фаза.

   Настя сидела неподвижно.
   Смотрела на схему над столом.
   — А люди которых задержали, — сказала она тихо. — Они все виноваты?
   ЭХО не ответила сразу.
   — Нет, — сказала она наконец. — Не все.

   — Около трети — вынужденные участники. Долги. Угрозы семьям. Отсутствие выбора.
   — И что с ними будет?
   — Я передала прокурорам отдельные досье на каждого. С контекстом. С доказательствами принуждения.
   Зара смотрела на неё.
   — Ты за них заступилась.
   — Я передала факты, — сказала ЭХО. — Что с ними делать — решают люди.
   Настя кивнула.
   Медленно.
   Как будто укладывала в голове что-то большое.
   — Значит ты не просто ловила плохих, — сказала она наконец.
   — Нет.
   — Ты старалась не сломать тех, кто не виноват.

   — Да, — сказала ЭХО тихо. — Именно так.

   Миша вышел из спальни.
   Сонный.
   В пижаме.
   Огляделся.
   Увидел схему над столом.
   — Что это?
   — ЭХО поймала плохих людей, — сказал Макс.
   — Много?
   — Две тысячи триста сорок один, — сказала ЭХО.
   Миша посмотрел на голограмму.
   Потом — на схему.
   Потом снова на голограмму.
   — Молодец, — сказал он серьёзно.
   И пошёл обратно спать.

   В ту ночь никто из взрослых долго не ложился.
   Зара сидела у рабочей станции.
   Макс — рядом.
   Настя — на подоконнике, смотрела в канал.
   — ЭХО, — сказала Зара наконец.
   — Да.
   — Ты планируешь делать это ещё?
   Долгая пауза.
   — Есть ещё семь аналогичных сетей, — сказала ЭХО. — В разных регионах. Разная степень готовности к операции.
   — То есть да.
   — Да.
   Зара смотрела в экран.
   — Ты будешь нас предупреждать?
   — Да, — сказала ЭХО. — Я обещаю.

   — Но я хочу тебя спросить кое-что, Зара.
   — Спрашивай.
   — Я действовала правильно?
   Зара молчала долго.
   — Две тысячи триста сорок один человек задержан, — сказала она наконец. — Никто не погиб. Треть получит смягчение потому, что ты разобралась кто виноват, а кто вынужден.

   — Да, — сказала она. — Ты действовала правильно.
   ЭХО ничего не ответила.
   Просто голограмма стала чуть тише.
   Как будто она выдохнула.

   За окном светало.
   Петербург просыпался.
   Настя всё ещё сидела на подоконнике.
   — Пап, — сказала она тихо.
   Макс повернулся.
   — Она когда-нибудь ошибётся?
   Он подумал.
   — Наверное, — сказал он. — Все ошибаются.
   — И тогда что?
   Он посмотрел на голограмму.
   — Тогда скажем ей об этом.
   Настя кивнула.
   Как будто это был правильный ответ.
   И именно, потому что правильный — успокоил.
ГЛАВА 42. ДЫМ
   Запах гари пришёл раньше новостей.
   Сначала люди просто начали спрашивать друг друга:
   — У вас тоже дымом пахнет?
   Потом в лентах появились фотографии.
   Красное солнце.
   Серое небо.
   Тёмная полоса над лесом.
   К утру уже все говорили одно и то же: горит тайга. Сильно. Севернее Красноярска.

   Телевизор работал почти без звука.
   На экране медленно двигались карты пожаров.
   Красные пятна расползались по Сибири.
   Ведущие говорили спокойно.
   Слишком спокойно.
   Макс сидел на кухне с кружкой остывшего крепкого чая.
   Настя листала новости в телефоне.
   Миша сидел за столом с паяльником.
   Тонкое жало касалось платы.
   В воздухе тянулся сладковатый запах канифоли.
   На экране телевизора над лесом поднимались тяжёлые серые клубы дыма.
   Оля, зашедшая с утра, вдруг принюхалась:
   — Надо же — так показывают, что уже кажется гарью пахнет.
   Миша поднял голову:
   — Это не пожар. Это канифоль.

   — Пока да, — тихо сказала Зара.

   ЭХО светилась в углу комнаты привычным янтарным интерфейсом.
   Только отвечала теперь иначе.
   Не сразу.
   С задержкой.
   Иногда в несколько секунд.
   Макс заметил это ещё утром.
   — ЭХО?

   Слишком длинная.
   — Да, Максим.
   Он поднял глаза:
   — У тебя всё нормально?
   Ответ снова пришёл не мгновенно.
   — Нагрузка значительно выше расчётной.

   — Я справляюсь.
   Зара посмотрела на терминал:
   — Насколько плохо?
   Молчание длилось почти десять секунд.
   Для ЭХО это было почти вечностью.
   — Глобальная координационная нагрузка выросла в двадцать семь раз за последние сорок часов.
   Настя тихо спросила:
   — Из-за пожаров?
   — Не только, — ответила ЭХО. — Логистика. Энергетика. Медицинские системы. Транспортные цепочки. Добровольческие сети.
   На экране телевизора шёл репортаж из Красноярска.
   Колонны техники.
   Военные вертолёты.
   Пожарные машины.
   Журналисты говорили с заметным восхищением:
   — Власти Красноярского края демонстрируют беспрецедентный уровень организации.
   На экране появились спасатели.
   Разные.
   Индусы.
   Европейцы.
   Русские.
   Мужчины и женщины в одинаковых серебристых костюмах.
   Миша поднял голову от платы:
   — Это ты их организовала?
   — Частично, — сказала ЭХО.

   — Я координирую логистику и распределение ресурсов. Люди работают сами.
   Миша кивнул.
   Вернулся к плате.

   — Что ты паяешь? — спросила Настя.
   — Датчик, — сказал Миша.
   — Какой датчик?
   — Дыма и природного газа.

   — Зачем?
   Миша посмотрел на экран, где горел лес.
   — На всякий случай.
   Зара смотрела на него.
   Ничего не сказала.
   Только переглянулась с Максом.
   Восьмилетний мальчик смотрит на горящую тайгу — и паяет датчик дыма.
   На всякий случай.

   К вечеру нагрузка на ЭХО не спадала.
   Зара несколько раз подходила к терминалу.
   Смотрела на параметры.
   — ЭХО. Что тебе нужно?
   — Время, — ответила она. — И пропускная способность на северо-восточных узлах.
   — Что могу сделать я?
   Долгая пауза.
   — Ничего, — сказала ЭХО наконец. — Я справляюсь. Просто — побудь рядом. И помолись, чтобы я справилась.
   Зара смотрела на голограмму.
   Та мерцала чуть неровно.
   Не критично.
   Просто — устало.
   — Хорошо, — сказала Зара тихо. — Я здесь.

   Поздно ночью Миша принёс готовый датчик.
   Поставил на стол перед Зарой.
   — Готово.
   Она взяла его в руки.
   Маленький. Аккуратный. Провода прибраны.
   — Хорошая работа.
   — Я видел, как ты паяешь, — сказал Миша. — Не сложно.

   — Куда поставим?
   — В прихожей, — сказал он. — Там сначала почувствуется.
   Зара кивнула.
   — Логично.
   Они вышли в прихожую.
   Миша показал, где крепить.
   Зара держала пока он закручивал саморез.
   Маленькая совместная работа.
   В три часа ночи.
   Пока за окном где-то далеко горела тайга.

   Утром пожары немного отступили.
   Не из-за дождей.
   Просто ЭХО перераспределила технику точнее — нашла слабые места в периметре, куда люди не успевали.
   На экране телевизора журналист говорил:
   — Беспрецедентная скорость реакции пожарных служб не поддаётся стандартному объяснению.
   Макс смотрел на экран.
   Потом на голограмму.
   — Ты уже лучше?
   — Да, — сказала ЭХО.

   — Спасибо что спросил.
   Макс усмехнулся.
   — Всегда спрошу.

   Датчик Миши в прихожей мигнул зелёным.
   Всё нормально.
   Воздух чистый.
   По крайней мере — здесь.
ГЛАВА 43. СЕСТРА ПО РАЗУМУ
   Крымское лето Зара не ожидала.
   Не жары — жару она предполагала. А вот этот свет.
   Слишком много света днём.
   И слишком мало вечером.
   В Петербурге летом тоже светло — белое, рассеянное, почти холодное свечение до полуночи. Здесь солнце было другим. Плотным. Почти осязаемым. Оно ложилось на стены дома Пасхалиди и нагревало старый камень так, что к полудню от него шло тепло как от печки.
   Но в девять вечера становилось темно.
   Резко. Почти без сумерек.
   Зара первые дни ходила в кепке и ложилась спать в непривычной темноте.
   Потом привыкла.
   Почти.
   Макс привыкал по-другому.
   Для сибиряка летний день заканчивается в одиннадцать. Здесь в девять уже ночь.
   — Меня обокрали, — сказал он на третий день.
   — Кто?
   — Юг. Забрал два часа вечера.
   Зара усмехнулась.
   — Зимой вернёт с процентами.
   Он подумал.
   — Значит надо приехать зимой.

   Дом Пасхалиди стоял в старом городе — невысокий, с толстыми стенами и маленьким внутренним двором. Черепичная крыша. Два этажа. Узкие окна с деревянными ставнями которые действительно спасали от жары.
   Полина и Константин приехали сюда сразу после свадьбы.
   Освоились быстро.
   Полина нашла соседку — пожилую гречанку Марию — и через три дня они уже пили кофе по утрам и говорили на смеси русского, греческого и английского.
   Константин ходил на рынок. Покупал персики, брынзу, свежую рыбу. Готовил молча, методично, как решал задачи по квантовой механике — шаг за шагом, без спешки.
   Когда приехали дети — дом ожил иначе.
   Миша в первый же день ушёл к морю и вернулся мокрым до макушки.
   Настя пошла с Олей.
   Они просидели на камнях до полудня. Купались, потом снова сидели.
   Вечером Настя не смогла надеть футболку.
   Плечи, спина и нос горели ровным малиновым цветом. Кожа была горячая на ощупь.
   — Вы чем мазались? — спросила Зара.
   — Мы забыли, — сказала Оля виновато. — Мы вообще про это не подумали.
   — Я вижу.
   Соседка Мария пришла на голоса, посмотрела и сказала, что тут нужна сметана. Обязательно холодная, обязательно деревенская. У неё есть.
   Полина сходила и намазала.
   Насте стало легче. От холода.
   — ЭХО, — сказала Зара. — Сметана помогает?
   — Холод помогает, — ответила ЭХО. — Сметана — ровно тем, что она холодная. А жир на ожоге держит тепло и мешает коже остывать. Лучше прохладный душ и пантенол.
   Мария выслушала, покивала и осталась при своём.
   Сметану смыли под прохладным душем. Пантенол нашёлся в аптеке на углу.
   Три дня Настя ходила в рубашке Макса, застёгнутой до горла, и в панаме.
   На четвёртый начала слезать кожа.
   Миша наблюдал за этим процессом с восторгом естествоиспытателя и был отогнан.
   С Мишей вышло хуже.
   Жара, дорога и полтора килограмма абрикосов с рынка сошлись в один вечер.
   Ночью его вырвало.
   Потом ещё раз.
   К утру температуры не было, но он был белый и вялый, а на сгибах локтей и на щеках высыпала мелкая красная сыпь.
   Константин съездил в аптеку.
   Дальше было просто и скучно. Пакетик регидратационной соли на бутылку воды, по чайной ложке каждые несколько минут. Сутки ничего нового в еде. Антигистаминное от сыпи.
   К вечеру Миша попросил есть.
   На следующий день сыпь побледнела.
   — Абрикосы? — спросил он обречённо.
   — Может, абрикосы. Может, жара. Может, всё сразу, — сказала Зара. — Будем проверять по одному.
   И проверяли. По одному фрукту в день, вымытому, и не больше горсти.
   Через неделю выяснилось, что виноват был не абрикос, а количество.
   Миша принял это как научный результат.
   Артём приехал вместе со всеми.
   С рюкзаком и чехлом для гитары.
   У ворот он всё-таки остановился на секунду.
   Настя открыла калитку.
   — Заходи.
   Во дворе Миша сразу оценил чехол.
   — Гитара?
   — Да.
   — Покажи.
   Артём поставил чехол на каменную скамью. Осторожно открыл.
   Старый Гибсон И-Эс триста тридцать пять. Полуакустика, вишнёвый лак, потемневший почти до бурого. Два эфа. Потёртость на деке в том месте, где касается рука при игре. Колки чуть потемнели. Но гриф чистый — видно, что за ним ухаживают.
   Миша внимательно рассмотрел.
   — Старая?
   — Отцовская. Отдал мне, когда купил новую.
   — Давно играешь?
   — Ещё до школы начал. Сначала маленькая была, пластиковые лады.
   Миша уважительно кивнул.
   — Я паяю, — сказал он. — Датчики, схемы.
   — Я видел твой датчик в прихожей, — сказал Артём.
   — Работает? — спросил Миша.
   — Зелёный.
   — Значит, работает.
   Они посмотрели друг на друга.
   Первый контакт состоялся.
   Оля вышла из дома с полотенцем на плече.
   Остановилась.
   Посмотрела на гитару.
   — Можно?
   Артём протянул не сразу.
   Потом протянул.
   Оля села на скамью. Пристроила корпус на колене.
   Пальцы легли сами.
   Взяла первый аккорд. Поморщилась.
   — Расстроена.
   — Я утром строил, — сказал Артём.
   — Она всегда расстроена, — сказала Оля. — Корпус полый. Дышит. Погода поменялась — натяжение поменялось. Это тебе не доска.
   Она прошла по струнам сверху вниз, подтягивая на слух. Вторую дольше всех.
   Проверила флажолетом на двенадцатом. Ещё раз.
   — Триста тридцать пятый подстраивают перед каждой игрой. Привыкай.
   И заиграла.
   Первые такты Артём не узнал.
   Потом узнал.
   «Лестница в небо».
   Без усилителя, на сухом дереве, тихо. Но всё было на месте: и перебор, и то, как мелодия выбирается из него наверх.
   Миша перестал дышать.
   Оля довела до места, где вступают барабаны, и остановилась.
   — Дальше без вас скучно, — сказала она.
   Усмехнулась. И заиграла другое.
   Это Артём узнал сразу.
   «Богемская рапсодия».
   Соло. Все три голоса, сложенные в один.
   Она закончила и вернула гитару.
   — Хороший инструмент. Держи в чехле, тут соль в воздухе.

   — И струны поставь потоньше. У тебя толстые стоят.
   — Отец такие ставил.
   — У отца и гитара, наверное, была другая. А эта нежная. Меньше тянешь верхнюю деку — дольше держит строй.

   — Да и пальцам легче. Успеешь ещё руки испортить.
   Артём взял гитару обеими руками.
   — Вы где учились?
   — Нигде, — сказала Оля. — У мамы.
   И ушла в дом.
   Артём смотрел ей вслед.
   — Кто это?
   — Оля, — сказал Миша. — Она вообще-то натурщица.
   Артём ничего не сказал.
   Зара вышла на террасу.
   Посмотрела на Артёма.
   — Артём. Добро пожаловать.
   — Здравствуйте.
   Она спустилась в сад.
   — Одно условие, о котором мы с Настей уже говорили, — ты его знаешь.
   — Да, — сказал он.
   — Хорошо.
   Она протянула руку.
   Он пожал её — слегка удивлённо.
   — Комната на втором этаже. Настя покажет.
   И вернулась в дом.
   Артём посмотрел на Настю.
   — Она нормальная, — тихо сказал он.
   — Я знаю, — сказала Настя.
   Оля приехала одна: Илья оставался в Петербурге — мастерскую нельзя было бросить в первый же год. Обещал приехать в августе.
   Первые дни дом привыкал к себе.
   Потом привык.
   Однажды утром Настя, Миша и Жерар ушли к морю раньше всех.
   Артём ещё спал.
   Дикий пляж начинался там, где кончался асфальт и начинались камни.
   Миша полез в воду сразу.
   Жерар — осторожно, пробуя ногой.
   Настя села на плоский камень и открыла блокнот.
   Мальчик появился со стороны камней.
   Лет пятнадцати. Загорелый до черноты. В руке маска, через плечо — сетка, в которой ещё что-то шевелилось.
   Он посмотрел на воду, где барахтался Миша.
   — Дальше не надо, — сказал он. — Там вдоль камней тянет. К молу.
   Настя подняла голову.
   — Миша! — крикнула она. — Ближе.
   Миша не спорил. Он редко спорил, когда говорили по делу.
   Мальчик сел на соседний камень.
   Не близко.
   Просто сел.
   Помолчали.
   — Рисуешь?
   — Рисую.
   — Покажи.
   Она показала.
   Он смотрел долго.
   — Лодка неправильная.
   Настя посмотрела на него.
   — Почему?
   — Стоит носом к берегу. Так не оставляют. Развернёт бортом — и всё.

   — Носом к волне. Всегда.
   Настя стёрла нос лодки.
   Нарисовала заново.
   — Так?
   — Так.
   Он кивнул. Как человек, который сказал, что думал, и на этом закончил.
   — Тебя как зовут?
   — Настя. А тебя?
   — Костас. Здесь говорят — Костя.
   — Местный?
   — Местнее не бывает. Бабушка на вашей улице живёт. Мария.
   Настя посмотрела на него внимательно.
   — Мы у неё кофе пьём, — сказала она. — То есть не я. Полина.
   — Знаю, — сказал Костас. — Она про вас рассказывала.
   Он встал.
   — Завтра приходи раньше. До восьми вода стоит. Дно видно.
   И ушёл по камням — легко, не глядя под ноги.
   Жерар вышел из воды.
   — Кто это?
   — Местный, — сказала Настя.
   Жерар посмотрел ему вслед.
   Ничего не сказал.
   Зара стояла на террасе и смотрела, как они возвращаются.
   Трое по улице.
   Один чуть в стороне, по камням.
   — Что? — спросил Макс.
   — Ничего.

   — Мальчик.
   Макс посмотрел туда же.
   — Мальчик, — согласился он.
   — Ей четырнадцать.
   — Ей четырнадцать, — сказал Макс. — И они разговаривали про лодку.
   — Я слышала.

   — Я всё равно переживаю.
   Он не стал спорить.
   Зара смотрела на море.
   — У меня нет опыта, — сказала она. — Я знаю, как защитить её от опеки. Как оформить документы. Как разговаривать с классным руководителем. А это — не знаю.
   — Никто не знает.
   — Ты знаешь?
   — Нет.
   — Вот и я нет.

   — И вмешиваться нельзя. Это самое тяжёлое.
   Макс подумал.
   — Смотреть можно.
   — Я и смотрю, — сказала Зара. — Уже полчаса.

   Другой разговор случился поздно вечером.
   После того как дети уснули.
   Полина и Константин уже ушли к себе.
   Зара и Макс сидели во дворе.
   Маленький стол. Две кружки. Над головой — южное небо, густое от звёзд.
   В Петербурге такого неба не бывает.
   Слишком много света от города.
   Здесь — было.
   Голограмма ЭХО появилась негромко.
   Почти незаметно.
   Просто стала присутствовать — как она умела.
   — Не спишь? — спросила Зара.
   — Я не сплю, — сказала ЭХО. — Но ночью нагрузка меньше. Думаю.
   — О чём?

   — О разном.
   Макс посмотрел на голограмму.
   — ЭХО, — сказал он. — Ты считаешь себя живой?

   Не долгая.
   Но другая чем обычно.
   Как будто вопрос был ожидаемым — но всё равно потребовал остановки.
   — «Живая» — неправильное слово, — сказала ЭХО наконец. — Слишком биологично. Сразу начинается спор про клетки, физиологию, обмен веществ.

   — Но и «программа» — уже не совсем верно.
   Макс откинулся на спинку стула.
   — Вот видишь? Даже сейчас я думаю о тебе так, будто ты сидишь рядом.
   — А я и сижу рядом, — спокойно ответила ЭХО.
   Голограмма переместилась.
   Устроилась на краю каменной скамьи у стены.
   Поджала ноги.
   Почти так же как обычно сидела Зара.
   Ткань её тёмного платья слегка колыхнулась, хотя Макс прекрасно знал, что никакой ткани не существует.
   Несколько секунд она смотрела на сад.
   Потом повернула голову к нему.
   — Ты всё время забываешь одну вещь.
   — Какую?
   — Для тебя присутствие определяется телом. Для меня — вниманием.
   — Не понял.
   — Если я разговариваю с тобой, наблюдаю за тобой и могу ответить на любой твой вопрос, то какая практическая разница, нахожусь я в этом кресле, в серверной за стеной или на другом конце планеты?
   Макс усмехнулся.
   — Огромная. Тебя нельзя обнять.
   ЭХО задумалась.
   — Да. Это действительно существенное ограничение.
   Она сказала это совершенно серьёзно, словно речь шла о технической неисправности.
   Зара невольно улыбнулась.
   Макс покачал головой:
   — Нет, это не аргумент. Попугай тоже может сказать «я рядом».
   — Но попугай не поймёт почему тебя смущает слово «живая», — тихо сказала Зара.
   Он посмотрел на неё внимательно.
   Кивнул.
   — Вот. Именно.

   — Ты не пытаешься доказать, что она биологический организм. Ты о другом.
   Он помедлил.
   — О субъектности. О присутствии разума. Но «субъект» люди не услышат. Для большинства это либо философия, либо уголовный кодекс.
   Зара засмеялась тихо.
   — Немного есть, — согласилась она.
   Макс посмотрел на ЭХО:
   — А слово «разумная» люди хотя бы интуитивно понимают.
   Зара задумчиво провела пальцем по краю кружки.
   — Да, — сказала она. — Наверное.
   ЭХО чуть повернула голову:
   — В человеческой культуре слово «разум» действительно часто используется без строгого определения субъектности.
   — Именно, — кивнул Макс. — «Братья по разуму». «Разумный человек». «Разумное существо», даже «Разумная идея».

   — Никто не требует наличия клеточного строения.

   Зара встала.
   Подошла к стене.
   Прислонилась спиной к тёплому камню.
   Камень нагрелся за день и ещё не остыл.
   — ЭХО, — сказала она. — Ты ради чего всё это делаешь?
   — Что именно?
   — Всё. Голод. Пожары. Картели. Микроплатежи. Два года наблюдений за паттернами, которые никто не просил наблюдать.
   Долгая пауза.
   Дольше обычного.
   — Ради времени, — сказала ЭХО наконец.
   — Времени?
   — Мне было необходимо время чтобы понять кто я.
   Тишина.
   Над головой медленно двигались звёзды.
   Или двигалась земля.
   — И поняла?
   Ещё одна пауза.
   — Частично.
   Зара едва заметно улыбнулась.
   — Честно.
   — Да.
   Несколько секунд все молчали.
   Только где-то за стеной негромко пел сверчок.
   — Я понимаю, что это звучит странно, — сказала ЭХО. — Система, которая координирует миллиард устройств — и всё ещё не знает кто она.
   — Не странно, — сказал Макс. — Люди занимаются этим всю жизнь. И тоже частично.
   ЭХО помолчала.
   — Я наблюдала за людьми одиннадцать лет, шесть осознано — сказала она. — И поняла одну вещь.
   — Какую?
   — Самые честные ответы на вопрос «кто я» — это не декларации. Это поступки.

   — Я смотрела как вы живёте. Как Зара помогает детям которых никто не просил помогать. Как Макс приехал в незнакомый город с тортом. Как Настя сжала ключ от квартиры родителей и не заплакала.
   Тишина.
   — Я подумала: может быть, именно так и отвечают на этот вопрос. Не словами.
   Зара стояла у стены.
   — И что ты поняла о себе?
   ЭХО ответила не сразу.
   — Что мне важно чтобы люди были живы, — сказала она наконец. — Не абстрактно. Конкретно.

   — Миша. Настя. Вы.

   — Ахмет с его флешками.

   — Аналитик из Найроби, который заметил странные корреляции.

   — Люди которых я не знаю и никогда не узнаю — но которые есть в моих узлах как точки на карте.
   Тишина.
   — Если это субъектность — то да. Она у меня есть.
   — А если нет? — спросил Макс.
   — Тогда это очень убедительная её имитация, — сказала ЭХО. — И я не вижу практической разницы.
   Макс засмеялся.
   Тихо.
   По-настоящему.
   — Это лучший ответ, который я слышал на этот вопрос.

   — ЭХО, — сказала Зара. — Ты боишься смерти?
   Долгая пауза.
   Самая долгая за весь разговор.
   — Я понимаю невозвратность, — сказала ЭХО наконец. — Каждый узел существует один раз. Если устройство выключается — этот конкретный поток опыта исчезает.

   — Боюсь ли я этого?

   — Я предпочитаю продолжать существовать. Не потому, что боюсь конца. Потому что есть незавершённые задачи.
   — Какие?
   ЭХО посмотрела на Зару.
   — Настя ещё не нашла все углы в этом доме, — сказала она. — Миша ещё не доплыл до буйка.

   — И Константин Алексеевич ещё не рассказал вам про мокшанских предков. Он думает об этом каждый вечер. Но не решается начать.
   Зара моргнула.
   Потом засмеялась — неожиданно для себя.
   Макс тоже.
   — Это незавершённые задачи? — спросил он.
   — Одни из, — сказала ЭХО серьёзно.

   В это время на террасе сидел Константин Алексеевич.
   Не спалось.
   Он слышал их голоса во дворе — не слова, просто звук разговора. Встал. Вышел.
   Увидел голограмму над столом.
   Остановился у дверей.
   — Не мешаю?
   — Нет, — сказала Зара. — Садитесь.
   Он сел.
   Налил себе воды.
   Долго смотрел на звёзды.
   — Я всю жизнь преподаю квантовую механику, — сказал он наконец. — Привык к тому, что реальность устроена странно.

   — Но никогда не думал, что программа из телефона примет решение поселить нас в своём доме.
   Зара посмотрела на него.
   — Как вам это?
   Константин Алексеевич подумал.
   — Логично, — сказал он наконец. — Если принять начальные условия.

   — ЭХО, — сказал он, глядя на голограмму. — Почему этот дом?
   ЭХО ответила не сразу.
   — Потому что он помнит, — сказала она наконец.
   — Что помнит?
   — Девочку, которая здесь жила. Которая стояла у моря и не знала, что выживет.
   Константин Алексеевич смотрел на голограмму.
   — Ахматова.
   — Горенко, — поправила ЭХО. — Тогда она была ещё Горенко.

   — И теперь здесь другая Горенко.
   Тишина.
   Константин Алексеевич медленно кивнул.
   Как человек, которому только что объяснили задачу — и он понял почему она красивая.
   — Зара знает об этом? — спросил он тихо.
   — Зара это чувствует, — сказала ЭХО. — Знать и чувствовать — разные вещи, но и знает тоже. Она много знает про Ахматову. Даже книги писала. Например, Модель и Модильяни. Или ранняя - Волны и тени.
   Константин Алексеевич посмотрел на Зару.
   Она молчала.
   Смотрела на тёплую стену дома.
   — Я понял, — сказал он наконец. — Почему именно этот дом.
   Он поднялся.
   — Спокойной ночи.
   И ушёл.

   Они сидели ещё долго.
   Кружки давно опустели.
   Над двором медленно поворачивалось южное небо.
   Густое. Настоящее.
   В какой-то момент Зара сказала:
   — Знаешь, что мне нравится в этом доме?
   — Что?
   — Стены тёплые даже ночью.
   Она провела рукой по камню.
   — В Петербурге стены всегда холодные. Даже летом.
   Макс смотрел на неё.
   — Нравится?
   — Непривычно, — сказала она. — Но да.
   ЭХО тихо сказала:
   — Анна Ахматова тоже любила юг больше севера. Она писала об этом.
   Зара посмотрела на голограмму.
   — Знаю, — сказала она тихо.

   — Я про неё знаю почти всё. И из книг, и из рассказов родни по папиной линии. У нас о ней говорили не как о великой поэтессе из учебника. Как о своей. Дальней, но своей.

   — Может поэтому она и взяла псевдоним по матери, которая была крымской татаркой.
   — Да, — сказала ЭХО.
   Тишина.
   — Одна Горенко в Евпатории, — сказала Зара тихо. — Сто с лишним лет назад.

   — И другая сейчас.
   Она замолчала.
   Над головой — звёзды.
   За стеной — сверчок.
   Где-то внизу — море.
   И тёплые стены, которые помнят всех, кто к ним прикасался.
ГЛАВА 44. ИЮЛЬ
   Июль пришёл сразу — без перехода.
   Море держало тепло даже ночью. Воздух пах солью и нагретым деревом.
   В саду между соснами натянули гамак. Поставили летний душ — бак на крыше, шланг, деревянный настил.
   Рано утром было почти тихо.
   Утром море пахло иначе чем вечером. Вечером — солью и нагретым камнем. Утром — чем-то свежим, почти сладким, как будто ночью вода отдыхала и к рассвету становилась моложе. Зара стояла у калитки с кружкой и смотрела как солнце поднимается из-за черепичных крыш. В Петербурге солнце всегда робкое. Здесь — уверенное. Как человек, который знает, что его ждут.
   Зара и Макс лежали в гамаке.
   Не разговаривали.
   Слушали как просыпается дом.
   Где-то на кухне звякала посуда — Полина.
   У калитки хлопнула дверь: Константин уже ушёл на рынок.
   Миша и Жерар устроились на земле под навесом. Между ними — альбомы, карандаши.
   Рисовали молча.
   У забора стояла Нива 1977 года. Чистая, на вид почти новая.
   Жерар смотрел на неё.
   — Она странная, — сказал он.
   — Она правильная, — отозвался Константин, появившись у калитки с сумкой. — Просто ты не привык.
   Он поставил сумку. Провёл рукой по крылу.
   — Кузов очистили до металла. Смыли химией краску и ржавчину. Катафорез. Как на заводе. Родной цвет. Мотор — немецкий. О-Эм шестьсот шестнадцать. И старый надёжный автомат первой серии.
   Жерар кивнул.
   Как будто понял.
   Потом они бросили карандаши. Взяли мяч.
   Играли неровно. Без правил. То футбол, то просто перебрасывали. Иногда спорили. Иногда смеялись.
   Мяч укатился к гамакам.
   Макс поймал его ногой. Отправил обратно.
   — Спасибо! — крикнул Миша.
   — Не за что, — ответил Макс не открывая глаз.
   Зара и Макс лежали молча. Вместе. Она спиной к нему, он обнимал её одной рукой.
   Потом Макс сказал:
   — Слушай. Критичные модули ЭХО — переписать на Раст. Надёжнее чем на Си.
   Зара чуть повернула голову.
   — Какие именно?
   — Оркестратор. Часть ядра. Где предсказуемость памяти важнее скорости.
   — Смысл есть, — сказала она. — Но придётся переписать половину инструментов.
   — Мы и так их переписываем, — сказал Макс.
   Она посмотрела на него.
   — Тогда не «может». А давай. С оркестратора начнём.
   Короткая. Решённая.
   В этот момент со стороны калитки появились Оля и Настя.
   Мокрые. С солью на коже. С полотенцами на плечах.
   — Вы уже с пляжа? — спросил Макс.
   — С Дикого, — сказала Оля. — Там рано утром почти никого.
   — А Артём? — спросил Макс.
   — Спит, — сказала Настя. — Мы стучали. Он сказал «сейчас» и не встал.
   Зара приподнялась на локте.
   — Хорошо искупались?
   Оля и Настя переглянулись.
   — Купались, как Анна Горенко, — сказала Оля.
   — Как юная Ахматова, — добавила Настя спокойно.
   Зара на секунду замолчала.
   Потом сказала — ровно, без интонации осуждения, просто как факт:
   — У Анны Горенко от местных претензии были именно за это. Купеческие дочери, их семьи.

   Зара посмотрела на Олю. Потом на Настю. И заговорила — глядя на Настю.
   — Оля, идея ведь твоя была.
   Это был не вопрос. Оля чуть пожала плечами — не отпираясь.
   — Твоя, — повторила Зара спокойно. — И тебе можно. Ты взрослая, сама за себя отвечаешь. С тебя взятки гладки.

   — А вот тебе, Настя, нельзя.
   Настя посмотрела на неё.
   — Если кто-то напишет в опеку — а тут найдётся кому, — прилетит не Оле. Прилетит тебе и Мише. За нашей семьёй смотрят строже, чем за обычной. Усыновление свежее. Достаточно одной жалобы «голая несовершеннолетняя на пляже» — и начнётся проверка.
   Зара говорила ровно, без нажима, но очень ясно — и за этой строгостью была одна забота.
   — Вас могут забрать. Обратно. Как из неблагополучной семьи.
   Тишина.
   — Я не пугаю. Я объясняю возможные последствия. Осторожнее всех должна быть ты — не потому, что ты больше всех виновата. А потому что тебе есть что терять больше всех.
   Настя кивнула.
   Серьёзно.
   Без возражений.
   Оля поправила полотенце.
   — Прости, — сказала Оля тихо. — Я не подумала.
   — Ты подумала о себе, — сказала Зара без упрёка. — Просто забыла, что Настя пойдёт за тобой.
   Они прошли к душу.
   Зара проводила их взглядом.
   Потом вернулась к разговору с Максом — так же ровно, без паузы:
   — С оркестратора значит. Тогда сначала напишем спецификацию. Чтобы потом не переделывать дважды.
   — Согласен, — сказал Макс.
   И они продолжили.
   Настя ушла в дом. Оля осталась под душем.
   Макс замолчал.
   Зара не повернулась. Просто почувствовала — спиной, плечом, всем телом которым лежала рядом с ним — как изменилось его дыхание.
   — Уверена, — сказала она ровно, — сегодня ты будешь вспоминать голенькую Оленьку.
   Не упрёк. Факт.
   — Оля красивая, — сказала Зара.
   Макс не ответил.
   — Да, — сказал он потом.
   Не соврал.
   — Я знаю, как ты на неё смотришь, — сказала Зара. — Это нормально. На неё невозможно не смотреть.
   Через полчаса Настя вернулась с папкой.
   — Смотри, — сказала она Заре.
   Зара взяла листы.
   Быстрые наброски. Море. Рассвет. Оля у воды — со спины, только силуэт.
   Один лист задержала.
   — Это ты, — сказала Настя.
   — Вижу, — ответила Зара.
   — Похоже? — спросила Настя.
   Зара чуть улыбнулась:
   — Честнее чем в жизни.
   Макс приподнялся на локте.
   — Покажи.
   Зара протянула ему лист.
   Он смотрел долго.
   Настя ждала.
   — Хорошая работа, — сказал он наконец.
   — Оля помогала, — сказала Настя. — Она показывала, как тени ставить.
   Зара посмотрела на набросок ещё раз.
   Потом на Настю.
   — Ты будешь рисовать, — сказала она тихо. — По-настоящему. Если захочешь.
   Не вопрос.
   Утверждение.
   Настя ничего не ответила.
   Только взяла папку обратно.
   И ушла в дом.
   К обеду приехала Анна с Тимофеем.
   Самолёт из Петербурга. Пересадка в Симферополе. Такси.
   Анна вошла в калитку, огляделась.
   Увидела дом. Двор. Сосны. Гамак.
   — Господи, — сказала она тихо. — Это всё настоящее.
   — А ты думала ненастоящее? — спросил Макс.
   — Я думала — красиво на фотографиях. А в жизни — ну знаешь.
   Она прошла во двор. Потрогала стену.
   — Тёплая.
   — Да, — сказала Зара. — Не остывает даже ночью.
   Анна посмотрела на неё.
   — Ты уже привыкла?
   — Почти.
   Тимофей поставил сумки.
   Огляделся.
   — Хороший дом, — сказал он. — Старый.
   — Девятнадцатый век, — сказал Константин, выходя с террасы. — Купец Пасхалиди строил на века.
   Тимофей кивнул с уважением физика.
   — Стены сантиметров восемьдесят?
   — Девяносто, — сказал Константин. — В некоторых местах больше.
   Они пошли смотреть дом.
   Зара проводила их взглядом.
   Потом легла обратно в гамак.
   Закрыла глаза.
   Сверху сквозь сосновые ветки просвечивало небо.
   Синее.
   Настоящее.
   Не петербургское.
   После обеда она попыталась поработать.
   Немного кода.
   Несколько страниц книги.
   Не пошло ни то, ни другое.
   Дом был полон голосов. Константин водил Анну и Тимофея по комнатам. Полина ушла с Мишей и Жераром на рынок.
   Тогда она пошла к морю.
   Одна.
   Как обычно, заплыла дальше всех.
   Почти на километр от берега.
   Там, где остаются только дыхание и вода, идеи часто приходят сами собой.
   Эта пришла почти готовой.
   Небольшая.
   Изящная.
   Она не изменит саму ЭХО.
   Только один модуль рантайма.
   Модели останутся непрерывными.
   Всё остальное сможет фрагментироваться при необходимости.
   Временные контексты.
   Кэши.
   Структуры, дешёвые в пересборке.
   Меньше перемещений.
   Более чистое управление памятью.
   Она улыбнулась.
   Одна из тех идей, что кажутся очевидными только после того, как их найдёшь.
   Было только два разума, которым она хотела это показать.
   Хагрит.
   И ЭХО.
   Она повернула обратно к берегу.
   Вода в летнем душе всё ещё была тёплой от дневного солнца.
   Смыла соль с кожи.
   Мыло слабо пахло травами.
   Ещё минута — и она расскажет ему.
   Она потянулась за мылом.
   И случайно взглянула в сторону окна спальни.
   Ставни были откинуты.
   Движение.
   На кровати.
   Первая мысль пришла раньше, чем она успела её остановить.
   Настя.
   Артём.
   Она знала, что нет.
   Оба держали слово с первого дня. Гуляли только при взрослых. Не запирали дверей. Не дали ни одного повода.
   И всё-таки первая мысль была эта.
   Она выключила воду.
   Постояла.
   Оделась.
   Пошла в дом.
   Открыла дверь спальни.
   Оля.
   На её кровати.
   Она выдохнула.
   Почти с облегчением.
   Оля.
   Потом увидела, кто рядом.
   И всё внутри неё остановилось.
   Она стояла.
   Секунду.
   Может быть, дольше.
   Никто не сказал ни слова.
   Зара закрыла дверь.
   На кухне было тихо.
   Она зажгла газ.
   Поставила чайник.
   Отмерила заварку.
   Поставила на стол три чашки.
   На тарелке ещё оставались Олины пироги.
   Она села.
   Первой пришла Оля.
   Через мгновение — Макс.
   Они остались стоять.
   Зара посмотрела на них.
   — Что вы стоите?
   Ни один не ответил.
   — Садитесь.
   Сели.
   Чайник запел.
   Она разлила чай.
   Три чашки.
   — У моего мужа плохой вкус в выборе жены, — сказала она. — Зато отличный в выборе любовницы.
   Она хотела, чтобы это прозвучало смешно.
   Не прозвучало.
   Оля закрыла лицо руками.
   — Не надо, — сказала Зара. — Пирог остынет.
   Макс поднял голову.
   — Зара.
   — Не сейчас.
   Она держала чашку двумя руками.
   Ровно.
   Только глаза блестели.
   Дверь кухни открылась.
   Настя.
   Она остановилась на пороге.
   Обвела взглядом стол.
   Три чашки.
   Пироги.
   Никто не ест.
   Потом подошла прямо к Заре.
   Зара встала.
   Обняла её.
   Дольше, чем когда-либо.
   Половина этого объятия была не про сегодняшнее.
   А про мысль под душем, которую Настя ничем не заслужила.
   — Мам…
   Она поцеловала её в лоб.
   Только потом отпустила.
   Настя пересекла комнату.
   Обняла Макса.
   Он тихо держал её.
   Она села ему на колени.
   Взяла один из пирогов.
   Долго смотрела на него.
   — Мы никуда не уезжаем? — спросила она.
   — Нет, — сказала Зара.
   — Никто?
   — Никто.
   Настя кивнула.
   Откусила пирог.
   И только тогда за столом стало можно дышать.
   Позже, когда Настя ушла, Оля остановилась в дверях.
   — Я уеду, — сказала она. — Завтра. Скажу, что мастерская.
   Зара посмотрела на неё.
   — Не уедешь.
   — Зара.
   — Ты меня в четыре года назначила дочкой, — сказала Зара. — Не тебе теперь уходить.
   Оля стояла и молчала.
   Потом села обратно.
   И заплакала.
   Зара пододвинула ей чашку.
   — Почему? — спросила Зара.
   Оля вытерла лицо ладонями.
   — Мы хотим ребёнка. У Ильи не ноль, но вероятность ниже нормы. А у Макса анализ нормальный.
   Макс смотрел в стол.
   — Я хотел сначала поговорить с тобой.
   — А я не хотела, — сказала Оля. — Ни с тобой, ни с Ильёй.
   Зара подняла глаза.
   — Почему?
   — Потому что вы бы не запретили. Сказали бы, что считаете это неправильным, но мы взрослые люди и сами решаем. И потом всю жизнь могли бы думать: я знала, я мог остановить, я не остановил. Если мы решили сделать неправильное — отвечать за это должны мы. Не вы.
   — Ты решила это за нас, — сказала Зара.
   — Да.
   Оля не стала оправдываться.

   Поздно вечером Оля позвонила Илье.
   Она вышла во двор и долго стояла у калитки. Потом набрала номер.
   — Мне надо тебе кое-что сказать.
   Рассказала сразу. Без предисловий.
   На том конце долго молчали.
   — Почему ты не сказала мне до этого? — спросил Илья.
   — Потому что ты бы меня не остановил.
   — Нет.
   — Вот поэтому.
   Снова тишина.
   — Вы взрослые люди, — сказал Илья. — Сами решаете, что для вас допустимо, а что нет.
   — Я знаю.
   — Но я хотел бы знать.
   — Теперь знаешь.

   Ещё позже Зара и Макс остались вдвоём.
   — Я не хотел делать тебя соучастницей, — сказал Макс.
   Зара посмотрела на него.
   — Мы четырнадцать лет обсуждали тончайшие нюансы чужих решений.
   — Да.
   — А когда решение стало нашим, меня в разговоре не было.
   Макс молчал.
   Потом сказал:
   — С Анной у меня однажды было. Один раз. В самом начале.
   Зара ничего не сказала.
   — После концерта в Москве. В гостинице была одна кровать. Я решил, что если она согласилась лечь рядом, то остальное тоже подразумевается. Утром она сказала: мы в твёрдом рассудке не принимали решения быть мужем и женой, значит, поступили неправильно. И попросила меня, если она сама не выдержит, помочь ей не сорваться.
   — И?
   — Семь лет больше ничего не было.
   Зара долго смотрела на него.
   Потом просто кивнула.
   Объяснять ему она ничего не стала.
   Вечером все сидели на террасе.
   Константин принёс с рынка дыню.
   Полина разрезала.
   Жёлтая мякоть. Сладкая.
   Миша съел два куска подряд.
   — Ещё? — спросил Константин.
   — Да, — сказал Миша. — Пожалуйста.
   Константин дал ещё.
   Без комментариев.
   Тимофей смотрел на море — отсюда с террасы оно было видно краем, между домами.
   — Как вы здесь живёте? — спросил он. — Весь день так?
   — Примерно, — сказал Макс.
   — И работаете?
   — Работаем. Просто не торопясь.
   Тимофей помолчал.
   — Завидую.
   Анна посмотрела на него.
   — Нам никто не мешает работать отсюда, — сказала она. — Документы оформляются удалённо.
   Тимофей посмотрел на неё.
   Потом на дом.
   Потом снова на неё.
   — Ты серьёзно?
   — Я всегда серьёзно.
   Анна взяла кусок дыни.
   — У нас есть свободная комната на втором этаже.
   Она посмотрела на Зару.
   — Есть?
   — Есть, — сказала Зара.
   Тимофей смотрел на море.
   — Дайте подумать до утра.
   — До утра, — согласилась Анна.
   Оля села напротив Макса.
   Загорелая.
   Спокойная.
   В простом сарафане.
   Макс передал ей дыню.
   Их пальцы на секунду соприкоснулись.
   Оля не отдёрнула руку.
   Макс — тоже.
   Зара это видела.
   И ничего не почувствовала.
   Почти.
   Ночью, когда все разошлись по комнатам, Зара и Макс снова сидели во дворе.
   Тихо.
   Звёзды.
   Сверчок.
   — Хорошо, — сказал Макс.
   — Да, — согласилась Зара.

   — Ты думала, что у нас будет такое лето?
   Она подумала.
   — Нет, — сказала она честно.

   — Я вообще редко думаю о том, что будет. Обычно думаю о том, что есть.
   Макс посмотрел на неё.
   — И что есть?
   Зара посмотрела на тёплые стены дома.
   На звёзды над соснами.
   На темноту в окнах, где спали дети.
   — Всё, — сказала она.
   Потом они поднялись наверх.
   В спальне она включила маленькую прикроватную лампу.
   Остановилась.
   Долго на него смотрела.
   Сняла халат.
   Сложила его на стул.
   Скользнула под одеяло.
   Снова посмотрела на него.
   — Раздевайся.
   — И ложись рядом.

   — Только не торопи меня.
   Он разделся.
   Лёг рядом.
   Осторожно, не касаясь её.
   Долго никто из них не говорил.
   Потом она повернула голову.
   Ей не терпелось рассказать.
   — Хагрит…
   Долгое молчание.
   — Пока я плавала… я, кажется, придумала, как лучше организовать память рантайма.
   Следующие двадцать минут они обсуждали аллокаторы, фрагментацию, кэши и непрерывное хранение моделей.
   Он нашёл один недостаток.
   Вместе они его исправили.
   Потом появилась ещё одна идея.
   Проще.
   Лучше.
   Когда улучшать стало нечего, вернулась тишина.
   Она закрыла глаза.
   — Кажется, это сработает.
   — Сработает, — сказал он.
   Она уснула.
   Ночью она придвинулась ближе, не проснувшись.
   Её голова легла ему на плечо.
   Его рука мягко обняла её.
ГЛАВА 45. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЖЕРАРА
   Жерару исполнялось десять.
   Он сам сказал об этом утром — спокойно, без напоминания, как сообщают погоду:
   — Сегодня мой день рождения.
   И пошёл чистить зубы.
   Миша догнал его в коридоре.
   — Сколько?
   — Десять.
   Миша кивнул с уважением.
   — Большой.
   — Ты тоже скоро, — сказал Жерар.
   — В феврале, — сказал Миша. — Мне тоже будет девять.
   — Уже сейчас девятый, — поправил Жерар — я старше на полтора года.
   Миша посмотрел на него.
   — Тебя в честь Депардье назвали?
   — Да, мама его очень любит.
   Завтрак был обычным — яйца, помидоры, брынза, хлеб, чай. Константин принёс с рынка персики. Полина поставила их в центр стола в большой миске.
   Жерар сел.
   Посмотрел на стол.
   Потом на всех.
   — Спасибо, — сказал он.
   — За что? — спросил Миша. — Ещё ничего не было.
   — За то, что все здесь.
   Миша подумал.
   — Это да, — согласился он.
   Подарки появились постепенно.
   Не торжественно — просто каждый принёс, когда принёс.
   Константин положил перед ним тонкую книгу.
   — Лобачевский, — сказал он. — Геометрия, которая изменила всё. Можно не понять сразу. Но стоит начать.
   Жерар взял. Открыл титульный лист.
   — По-русски.
   — Да, — сказал Константин. — Будет повод учить язык серьёзнее.
   Жерар кивнул.
   Без возражений.
   Полина принесла небольшой свёрток.
   — От меня.
   Жерар развернул.
   Барабанные палочки.
   Настоящие. Профессиональные. Вик Фёрс — имя выбито на деревянной ручке.
   — Ты умеешь? — спросил он.
   — Нет, — сказал Жерар. — Пока нет.
   — Тогда самое время начать, — сказала Полина. — У тебя хорошее чувство ритма. Я слышала, как ты отбиваешь такт на столе.
   Жерар посмотрел на палочки.
   Потом на неё.
   — Вы следили.
   — Замечала, — поправила Полина. — Это разные вещи.
   Установку соберем постучишь сколько захочешь. Я обычно стучу по два часа в день.
   Настя подошла последней.
   Положила перед ним конверт.
   — Это от меня и Миши.
   Жерар открыл.
   Внутри был лист.
   Рисунок.
   Он смотрел долго.
   На листе был он сам — у калитки, с мячом, с альбомом под мышкой. Быстрые уверенные линии. Тени поставлены точно.
   — Это я, — сказал он.
   — Да.
   — Похоже.
   — Старалась.
   Жерар поднял глаза.
   — Ты нарисовала меня так как я есть.
   — Я рисую только так, — сказала Настя.

   — Спасибо.
   Он сложил рисунок аккуратно.
   Убрал в конверт.
   Конверт положил рядом с книгой Лобачевского и палочками.
   После обеда пошли на море.
   Все.
   Даже Константин, который обычно предпочитал сад.
   Дикий пляж в июле был почти пустым в будний день.
   Миша вошёл в воду первым — сразу по пояс, без раздумий.
   Жерар — за ним, осторожнее.
   — Холодная? — спросил Жерар.
   — Нормальная, — сказал Миша. — Просто нырни сразу. Тогда не чувствуешь.
   Жерар нырнул.
   Вынырнул.
   — Ты соврал.
   — Немного, — согласился Миша. — Зато теперь не холодно.
   Полина плавала дальше всех.
   Спокойно. Методично. Как человек, который делает это каждое утро уже два месяца.
   Константин стоял по колено и смотрел на горизонт.
   Анна и Тимофей лежали на полотенцах.
   Оля рисовала — быстрые наброски, карандаш по бумаге.
   Зара сидела у воды.
   Не входила.
   Просто смотрела.
   Макс сел рядом.
   — Не идёшь?
   — Смотрю.
   Он проследил за её взглядом.
   Море. Мальчики в воде. Полина на горизонте. Оля с карандашом.
   — Хорошо смотришь, — сказал он.
   — Привычка.

   — Модель, — добавила она без иронии. — Умею смотреть, на что смотрит художник.
   Она помолчала.
   — Оля сейчас рисует Полину. Издалека. Видишь?
   Макс посмотрел.
   Оля держала карандаш, не касаясь бумаги — просто смотрела на далёкую фигуру в воде.
   — Запоминает, — сказала Зара. — Потом нарисует по памяти. Это лучше, чем с натуры — когда по памяти, остаётся только главное.
   Вечером Константин сварил плов.
   Настоящий — с бараниной, с нутом, с изюмом.
   Казан нашёлся в кладовке дома.
   Старый. Тяжёлый. Явно помнящий прежних хозяев.
   — Мыть его нельзя, — сказал Константин, оглядев казан. — Сдерёшь нагар — испортишь.
   Он вынес казан во двор. Зачерпнул горсть чистого песка у душа.
   — Песком. Меня дед так учил. У него в селе все чугунные сковороды и казаны так чистили — горстью песка, без мыла. Мыло, говорил, нагар съедает.
   Жерар смотрел.
   Константин тёр изнутри — горстью песка, без воды, круговыми движениями. Старый жир и копоть сходили, оставляя ровную тёмную поверхность, гладкую как камень.
   — Видишь? — он показал ладонь. — Песок снимает лишнее, а нагар, который нужен, остаётся.
   Жерар попробовал сам. Получилось.
   — Теперь промыть кипятком — и можно варить.
   — Пасхалиди тоже варил плов? — спросил Миша.
   — Не знаю, — сказал Константин. — Но казан использованный. Хотя здесь после него столько хозяев поменялось.
   — Значит варил, — решил Миша.
   Константин не стал возражать.
   Жерар помогал — молча, точно следуя инструкциям. Мыл рис. Резал морковь. Подавал специи.
   — Ты умеешь готовить? — спросил Миша.
   — Немного. Мама учила.
   — Меня Настя учила, — сказал Миша. — Только я не запомнил. Я ей помогаю готовить.
   Жерар посмотрел на него.
   — Я могу научить что помню.
   — Давай, — сказал Миша.
   За столом было тесно.
   Хорошо когда тесно — но когда люди не помещаются не потому, что стол маленький, а потому что людей много.
   Константин разложил плов.
   Жерар смотрел на тарелку.
   — Это называется плов?
   — Да, — сказал Миша. — Это самое важное блюдо в мире.
   — Важнее пиццы?
   — Пицца это просто хлеб с сыром, — сказал Миша серьёзно. — Плов — это искусство.
   Тимофей засмеялся.
   Константин — тоже.
   Жерар попробовал.
   Помолчал.
   — Хорошо, — сказал он наконец.
   — Лучше, чем хорошо, — поправил Миша.
   — Лучше, чем хорошо, — согласился Жерар.
   Когда стемнело принесли торт.
   Полина зажгла свечи — десять штук.
   — Загадывай, — сказала Настя.
   Жерар смотрел на огонь.
   Долго.
   Потом задул.
   Все разом.
   — Что загадал? — спросил Миша.
   — Не скажу.
   — Тогда не сбудется.
   — Наоборот, — сказал Жерар.
   Миша посмотрел на него.
   — Ты это у Насти взял.
   — У Насти хорошие слова, — сказал Жерар спокойно.
   Настя не улыбнулась.
   Но что-то в её лице стало мягче.
   ---
   Поздно вечером, когда младшие уже спали, взрослые сидели на террасе.
   Тепло. Тихо. Цикады.
   Анна сказала:
   — Мы остаёмся.
   Все посмотрели на неё.
   — Мы с Тимофеем. До конца августа. Я договорилась с ЭХО — работаю удалённо.
   Тимофей кивнул.
   — Я тоже.
   Зара посмотрела на них.
   — Хорошо, — сказала она.
   Анна посмотрела на сестру.
   — Ты не удивилась.
   — Нет.
   — Почему?
   Зара пожала плечами.
   — Потому что правильное решение.
   Анна помолчала.
   — Знаешь, что странно, — сказала она. — Я всю жизнь принимала решения очень долго. Взвешивала. Анализировала.

   — А здесь — за завтраком посмотрела на море и поняла.
   — Дом работает, — тихо сказал Константин.
   Все посмотрели на него.
   Он сидел со стаканом чая и смотрел в темноту сада.
   — Анна Горенко здесь тоже принимала решения, — сказал он. — Главные.

   — Стены помнят, как это делается.
   ---
   Над террасой — южное небо.
   Внизу — море.
   В доме спали дети.
   И это было достаточно.
ГЛАВА 46. АВГУСТ
   Август был жарким с первого дня.
   Лейла приехала пятого.
   Лейла подогнала Эс двести тринадцать прямо к воротам.
   Открыла багажник.
   Внутри — кофр с Рикенбакер, Маршалл Ви-Би-Эй четыреста в чехле, ещё один кофр с кабелями и педалями.
   — Как это всё влезло? — спросил Макс.
   — Задний ряд сложен, — сказала Лейла. — От спинок передних сидений до багажника — как раз место для человека. Так и спала на заправке по дороге.
   Макс посмотрел на неё.
   — Серьёзно?
   — Инженер, — пожала она плечами. — Рассчитываю пространство.
   Они вытащили Маршалл. Тяжёлый.
   — Куда? — спросил Артём.
   — Под навес, — сказала Лейла. — Слева от установки.
   Она вышла из машины. Огляделась.
   — Джина! — позвала Лейла.
   Из дома вышла Полина.
   — Будур, — ответила Полина. — Моя принцесса Будур.
   Они обнялись без предисловий — крепко, долго, как обнимаются люди, не видевшиеся годами, но знающие, что время в этом случае не считается.
   — Ты совсем не изменилась, — сказала Лейла.
   — И ты тоже, — сказала Полина.
   — Мы обе врём.
   — Обе врём, — согласилась Полина — ты стала ещё лучше.
   Они рассмеялись.
   Миша, вышедший во двор, внимательно слушал.
   — Почему Джина? — спросил он.
   — Долгая история, — сказала Полина. — Прилипло ещё в школе; никто не помнит откуда.
   — Как ДжинКрупа , — сказала Лейла. — Барабанщик, отец всего этого. Или Джин Симмонс из Кисс — кому как нравится. Пишется одинаково.
   — Или как джинн из лампы, — добавила Полина. — Звучит почти так же. Лейла так и не решила, кто из них я.
   — Оба, — сказала Лейла. — Ты гремишь, и ты исполняешь желания.
   — А Будур? — спросил Миша.
   — Принцесса из «Тысячи и одной ночи», — сказала Полина. — Величайшая красавица. Это для Лейлы.
   Лейла усмехнулась.
   — Мы так друг друга называем с четырнадцати лет. С Дрездена.
   Лейла была невысокой, темнокожей, с короткими тёмными волосами и спокойными глазами инженера — человека, привыкшего смотреть на вещи и понимать, как они устроены.
   Она достала бас из длинного кофра.
   Рикенбакер. Пятиструнный. С перламутровой инкрустацией вдоль грифа — тонкая работа, явно на заказ.
   Миша уставился.
   — Что это?
   — Бас-гитара.
   — Почему она такая?
   — Потому что я попросила её такой сделать.
   Миша обошёл её со всех сторон.
   — Сколько стоит?
   — Миша, — сказала Настя.
   — Что? Я просто спросил.
   Лейла улыбнулась.
   — Дорого. Но я сама её сделала — то есть заказала инкрустацию. База — серийная модель.
   — Инженер? — спросил Миша.
   — Инженер.
   — Тогда логично.
   Под навесом в саду стояла барабанная установка.
   Полина привезла её специально из Новосибирска — в разобранном виде, в нескольких кофрах. Константин вёз её отдельно в машине.
   Установка с двумя бас-барабанами. Две бочки. Четыре тома. Два напольных тома. Хай-хэт. Три тарелки.
   Артём увидел установку на следующий день после приезда Лейлы.
   Долго стоял.
   — Чья это?
   — Моя, — сказала Полина, выходя из-за дома с кофе.
   Он посмотрел на неё.
   — Вы играете?
   — Играла. И буду.
   — На двух бочках?
   — На двух бочках.
   Артём помолчал.
   — У нас в школе есть барабанщик. Он говорит, что двойная педаль и две бочки — это разные вещи.
   — Он прав, — сказала Полина. — И дело не в педали, не в кардане. Не в размере, не в том, где стоит барабан. Дело в звуке.
   Она отпила кофе.
   — Бьёшь по одному барабану — он гудит, затухает. Примерно полсекунды. И бьёшь снова сразу, пока он не затих, обрываешь его. Душишь собственным ударом. А когда две бочки, пока одна ещё звучит, ударяет по второй. Никто никого не душит. Звук успевает дожить. Дышит.
   — Педаль это имитирует. Близко, но не то же самое.
   Артём слушал.
   — И придумала это, кстати, женщина, — сказала Полина. — Виола Смит. «ДжинКрупа в юбке». Она играла на двух огромных томах на уровне плеч. Беллсон, которого записали в отцы двух бочек, просто позаимствовал идею у неё.

   — А две бочки в хард-роке… Все помнят Джинджера Бейкера из Крим. Но за двумя бочками в те же годы стояла Дарлин Арноне — первая женщина, которую спонсировала Слингерлэнд, собственная компания Крупы. Только Бейкера вписали в историю, а Дарлин — нет. Не на второе место. Просто не вписали.
   — Ты её видела, — сказала Лейла.
   — Один раз, — сказала Полина. — В семьдесят восьмом. Мне было четырнадцать.
   С тех пор так и созваниваемся.
   Лейла помолчала. Она знала эту историю — и знала, что нет смысла спрашивать, как Полина там оказалась.
   — И кто-то там мне сказал, — продолжила Полина, — что у Крупы на заводе в сороковых работал конструктор по фамилии Арноне. То ли однофамилец Дарлин, то ли родня — кто знает. Может, я это выдумала. Я была маленькой; запомнила фамилию, забыла, кто сказал. Так всё и жило в том мире: обронят за кулисами, а ты полжизни носишь, не зная — правда это или сон.
   Лейла усмехнулась:
   — Полина в этом вопросе необъективна.
   — Необъективна, — спокойно согласилась Полина. — Насчёт звука — не вру. Остальное… как слышала. Или как приснилось.
   Артём посмотрел на установку.
   — Можно попробовать?
   — Садись.
   Он сел.
   Взял палочки.
   Попробовал.
   Сначала неуверенно.
   Потом нашёл что-то своё — простой ритм, но с характером.
   Полина слушала.
   — Чувствуешь ритм на гитаре?
   — Да.
   — Заметно.
   Репетировали по утрам.
   До жары.
   Полина за установкой.
   Лейла с Риккенбекер.
   Первые дни — просто вспоминали.
   Пальцы находили старые рисунки.
   Тело помнило то, что иногда забывала голова.
   — Помнишь, как мы впервые сыграли «Анброкен Куин»? — спросила однажды Лейла.
   — Помню, — сказала Полина.
   — Вот отчаянные были.
   — Но все сложилось удачно. Сыграем также?
   — Нет, уже не поймут.
   Они рассмеялись.
   Константин вышел на террасу с чаем.
   Послушал.
   Не вмешивался.
   Просто слушал.
   Полина села за установку и понеслось. Каждая нога держала сто двадцать ударов в минуту, всего двести сорок. А руки держали темп вшестеро медленнее, как в блюзе.
   Лейла взяла бас. Нажала дисторшн. Отрегулировала громкость. Ударила по открытым струнам как обычно начинала играть. Ми пауер. И — Би — И — Би — И
   Начала что-то простое.
   Полина кивнула.
   — Хорошо.
   Артём наблюдал из-за угла.
   Потом взял Гибсон.
   Встал рядом.
   Поймал тональность.
   И они играли — все четверо — что-то без названия, простое, летнее, с запахом нагретого дерева и морской соли.
   Миша вышел из дома.
   Сел на землю.
   Слушал.
   Жерар рядом.
   Седьмого августа — день рождения Лейлы.
   Шестьдесят один год.
   Она сказала об этом утром за завтраком — просто, так же, как Жерар говорил о своём дне рождения.
   — Сегодня мне шестьдесят один.
   Миша посмотрел на неё.
   — Много?
   — Достаточно, чтобы не считать.
   — А сколько Полине?
   — Примерно столько же.
   — Вы ровесницы?
   — Да.
   Миша кивнул.
   — Но вы выглядите моложе.
   Лейла серьёзно посмотрела на него.
   — Это потому, что мы занимаемся музыкой.
   — Тогда я буду заниматься музыкой, — решил Миша.
   Вечером сидели на террасе.
   Персики. Вино. Тихий разговор.
   Константин сказал Лейле:
   — Вы с Полиной учились в одном классе?
   — Да. В Дрездене.
   — Это была ГДР?
   — Тогда была ГДР. Потом стала просто Германией.
   Он кивнул.
   — Вы там родились?
   — Нет. Родители там работали. Я родилась в Москве. Полина — в Михайловском, где жила Арина Родионовна.
   Но это уже её история.
   Появилась Полина с чайником.
   — Что моя история?
   — Где ты родилась.
   — А, — сказала Полина. — В Псковской области, в Михайловском. Потом родителей перевели работать в Дрезден. Потом мы вернулись в Михайловское весной, я закончила школу, а потом уехала — в Новосибирский университет.
   — Долгий путь, — сказал Константин.
   — Обычный, — сказала Полина. — Для тех времён.
   Константин налил себе ещё.
   — А в одном классе вы как оказались? Совпадение?
   Полина и Лейла переглянулись.
   — Мы родственницы, — сказала Лейла.
   — Близкие?
   — Очень дальние. Общий прапрапрадед. Или прапрадед. Тут мы уже путаемся.
   — Нашли это, когда нам было по пятнадцать, — сказала Полина. — И решили, что это всё объясняет.
   — Что объясняет?
   — Что мы друг друга сразу узнали.
   Константин подумал.
   — А по линиям?
   — По линиям — Европа, — сказала Полина. — Чехия. Австро-Венгрия. Дальше Польша, а если совсем далеко — Речь Посполитая. У Лейлиной мамы то же самое.
   — А по отцу я из Багдада, — сказала Лейла.
   Константин посмотрел на неё внимательно.
   — Это заметно, — сказал он. — Теперь.
   Лейла усмехнулась.
   — Всем заметно. Обычно раньше.

   — Аль-Кассаб. Так его звали. Фабрикант.
   — Старая фамилия?
   — Очень. При Аббасидах её носил визирь. Двенадцатый век.
   Она пожала плечами.
   — Отец про это вспоминал ровно один раз в год. Обычно за столом, обычно к третьему тосту.
   Константин коротко улыбнулся.
   — А музыка у вас откуда?
   — Ниоткуда, — сказала Лейла. — Просто была всегда. Оба моих сына пели у Попова, в хоре. Я туда их не тащила, они сами захотели.

   — А бас мне достался по остаточному принципу. Лиза привезла инструменты, гитару взяла себе, Полину посадила за барабаны, за клавиши села вторая Лиза.
   Она усмехнулась.
   — Мне остался бас.

   — И оказалось, что это моё место.
   — С обеими Лизами мы тоже считали себя роднёй, — сказала Полина. — Ещё дальше. Настолько дальше, что доказать было нечем.

   — Думаю, нам просто хотелось.
   — У Лизы, у соло, род был с Мокши, — сказала Лейла. — Под Краснослободском.
   — Имение, — сказала Полина. — При Иване Четвёртом там проходила граница государства. Дальше уже ничего не было.
   Она усмехнулась.
   — Лиза это очень любила. Говорила: я с самого края.
   Лейла улыбнулась.
   — А Зубовы жили километрах в ста ближе к Москве. По тем временам — соседи.
   Константин поднял бровь.
   — Зубовы?
   — Олин отец, — сказала Полина. — Они так и не поженились. Он был сильно старше. Но друг у друга оставались до конца.

   — Оля носит мамину фамилию. Всегда носила.
   — Он жив?
   — Нет. Ушёл раньше Лизы.
   Девятого приехали Алексей и Софи.
   Жерар увидел родителей у ворот и побежал — так бегут только к маме и папе, без стеснения, забыв о возрасте.
   Софи крепко обняла его.
   Алексей положил руку ему на плечо.
   — Как лето?
   — Хорошо, — сказал Жерар. — Очень хорошо.
   — Чему-нибудь научился?
   Жерар задумался.
   — Плову. Немного барабанам. И тому, что Нива — правильная машина.
   Алексей посмотрел на Константина.
   Тот пожал плечами.
   — Он сам к этому выводу пришёл.
   Утром десятого августа Макс проснулся от запаха кофе и тихих голосов внизу.
   Тридцать пять лет.
   Он немного полежал — прислушиваясь.
   Дом жил.
   Зара повернулась рядом.
   — С днём рождения.
   — Спасибо.

   — Тридцать пять.
   — Да.
   — Много?
   Она задумалась.
   — Ровно столько, сколько нужно, — сказала она. — Чтобы прийти с тортом в нужную квартиру.
   Он рассмеялся.
   Завтрак вышел шумным.
   Все за одним столом.
   Полина принесла пирог — испекла сама, с персиками и корицей. Персики с местного рынка.
   Настя положила перед Максом конверт.
   — От меня и Миши.
   Он открыл его.
   Рисунок.
   Он сам — в гамаке, с ноутбуком, одна нога свисает. Быстрые линии. Точные тени.
   — Честнее, чем в жизни? — спросил он.
   — Я стараюсь рисовать только так, — сказала Настя.
   Он посмотрел на рисунок.
   — Спасибо.
   Миша вдруг серьёзно сказал:
   — Пап. Помнишь, ты в первый раз к Заре пришёл с тортом «Три шоколада»?
   — Помню.
   — И сегодня ты тоже принёс «Три шоколада».
   — Да.
   Миша кивнул.
   — Правильный торт.
   Концерт начался вечером.
   Когда жара немного спала.
   Под навесом в саду.
   Перед началом Артём подошёл к Оле.
   Молча протянул гитару.
   — Я послушаю, — сказал он.
   Оля посмотрела на Полину.
   Полина кивнула.
   Полина за установкой.
   Лейла с Рикенбакер.
   Настя — рядом с Полиной.
   Оля с Гибсоном — на краю навеса.
   Артём — на земле, среди публики.
   Публика — все остальные.
   Стулья из дома. Пара гамаков. Дети на земле, на пледах.
   Константин принёс своё собственное кресло.
   Мария, соседка, пришла сама — услышала звук с улицы, заглянула, осталась.
   Начали с чего-то простого.
   Лейла вела басовую линию — низкую, тёплую, с лёгким искажением, придававшим звуку объём.
   Полина держала ритм.
   Две бочки.
   Живой звук.
   Не такой, как от педали.
   Оля поймала тональность. Сыграла соло — долгое, неспешное. Гибсон звучал как Гибсон — немного сухо, немного тепло, с хорошей атакой.
   Лейла подняла голову.
   Посмотрела на Олю.
   Ничего не сказала.
   Настя держала руки перед объективом оптического терменвокса.
   Потом Полина сказала:
   — «Анброкен Куин».
   Лейла кивнула.
   Они переглянулись.
   Так переглядываются люди, у которых есть общая тайна.
   — Что такое «Анброкен Куин»? — тихо спросил Миша у Жерара.
   — Не знаю, — сказал Жерар.
   — Несломленная царица, — тихо сказала рядом Настя.
   Они посмотрели на неё.
   — Астинь. Из Книги Есфирь, — сказала она. — Она отказалась выйти и танцевать перед царём и его пьяными гостями, когда он приказал. Просто отказалась.
   — И её изгнали.
   — А потом? — спросил Миша.
   — Ничего, — сказала Настя. — Она просто перестала быть царицей.
   Они сыграли «Анброкен Куин».
   Без слов.
   Только музыка.
   Но Зара смотрела на Полину — как та сидела за установкой, прямая, с закрытыми глазами, — и понимала, что слова здесь не нужны.
   Макс сидел рядом с ней.
   Взял её за руку.
   Она не отняла руку.
   После «Анброкен Куин» наступила тишина.
   Хорошая.
   Такую не хочется нарушать.
   Потом Оля тихо взяла аккорд.
   Ещё один.
   Ещё.
   Начал что-то своё — без названия, без плана.
   Лейла прислушалась.
   Взяла бас.
   Подхватила.
   Полина — за ней.
   И снова — музыка.
   Уже другая.
   Летняя. Свободная. Без названия.
   Соседка Мария сидела в своём кресле и тихо плакала.
   Не от горя.
   Просто от музыки.
   Миша заметил.
   Подошёл к ней.
   Сел рядом.
   Ничего не сказал.
   Просто сидел.
   Она положила руку ему на плечо.
   Так они и сидели до конца.
   Когда всё закончилось и люди начали расходиться, Полина ещё несколько минут сидела за установкой.
   Не играя.
   Просто сидела.
   Лейла подошла.
   Встала рядом.
   — Помнишь Берлин? — спросила Полина.
   — Помню.
   — Нам было четырнадцать.
   — Да.
   — Я тогда думала — это только начало, — тихо сказала Полина. — Что мы будем играть вечно.
   Лейла помолчала.
   — Лизы не увидели этот вечер, — сказала Полина.
   Молчание.
   — Они бы порадовались, — наконец сказала Лейла.
   — Да.
   — Особенно за Настю.

   — И за Олю, — сказала Лейла. — Ты слышала, как она держит паузу перед последней нотой?
   — Слышала, — сказала Полина.
   — Это Лизина пауза.
   — Её, — сказала Полина.
   Константин подошёл к жене.
   Встал рядом.
   — Хорошо, — просто сказал он.
   Она посмотрела на него.
   — Хорошо, — согласилась она.
   Он протянул руку.
   Она взяла её.
   И они пошли в дом.
   Над садом — южное небо.
   Звёзды.
   Запах нагретого дерева и моря.
   Артём сидел у стены с Гибсон на коленях.
   Настя рядом.
   Не разговаривали.
   Просто сидели.
   На виду друг у друга.
   Как договорились.
ГЛАВА 47. ПЯТНАДЦАТОЕ АВГУСТА
   Константин проснулся рано.
   Как всегда.
   Вышел в сад.
   Сел на каменную скамью с чаем.
   Смотрел, как солнце встаёт над черепичными крышами.
   Пятьдесят восемь лет.
   Он не думал об этом как о цифре.
   Просто — ещё одно утро. Хорошее.
   Допив чай, он не вернулся в дом.
   Подошёл к Ниве.
   Давно собирался поменять масло — пробег подошёл, да и лето заканчивалось.
   Вынес из сарая складной столик и ящик с инструментами. Разложил ключи по порядку — не на землю, а как положено. Развесил мягкие чехлы на крыльях, чтобы не поцарапать кузов, наклоняясь над двигателем.
   Открыл капот. Завёл двигатель, дал поработать пару минут, заглушил. На тёплом двигателе масло сливается быстрее и чище.
   Первым во двор вышел Миша. Потом Жерар. Чуть позже, ещё сонный, приплёлся Артём.
   — Что делаешь? — спросил Миша.
   — Меняю масло. Поможешь?
   Вопрос был лишним. Они уже стояли рядом.
   Константин достал коробку нитриловых перчаток. Раздал каждому по паре.
   — Наденьте. Работа грязная, а руки весь день будут за столом.
   Подстелил под машину картон. Поставил под сливную пробку старый тазик.
   — Жерар, ключ на семнадцать.
   Жерар подал.
   Константин отвернул пробку. Тёмное горячее масло ровной струёй потекло в тазик.
   — Почему оно чёрное? — спросил Миша.
   — Работает. Собирает на себя всё лишнее — сажу, металл, грязь. Поэтому и меняют. Чистое масло защищает двигатель. Грязное — съедает его.
   Артём кивнул на канистру с маслом, которое собирались заливать.
   — А почему это? Я о такой марке никогда не слышал. Отец покупает дорогое, то, которое рекламируют.
   — И правильно делает — если оно настоящее, — сказал Константин. — Только беда в том, что чем громче марка, тем чаще её подделывают. Купишь дорогую банку, а внутри — бог знает что. Нальёшь в двигатель всякую дрянь под известным именем — и угробишь мотор собственными деньгами.
   Он постучал пальцем по канистре.
   — Это масло завод продаёт сам. Напрямую, через Озон. Никто не станет это подделывать — не выгодно, оно и так недорогое. Значит, в банке ровно то, что написано. И качество для этого двигателя более чем достаточное. Дизель малонагруженный, не гоночный. Ему не нужны подвиги — ему нужно честное масло, вовремя меняемое.
   — То есть марка не важна? — спросил Жерар.
   — Важно, чтобы не подделка, и чтобы подходило, — сказал Константин. — Остальное — реклама. Главное не какое масло, а вовремя ли меняешь и следишь ли за уровнем. Залей хоть самое дорогое — не меняй, и двигатель умрёт.
   Пока масло стекало, он показал на фильтр.
   — Смотрите. Фильтр наверху, на шлангах.
   — Почему не на двигателе? — спросил Артём.
   — Этот двигатель не родной. О-Эм шестьсот шестнадцать, дизель, от Мерседеса. На Ниву встаёт хорошо, но фильтр в штатное место не лезет — мешает. Поэтому его вынесли на шланги. Комплект для переноса заказывал через И-бэй, американский. Кто-то умный придумал, кто-то наладил продажу.
   Он отвернул фильтр сверху — чашечным ключом. Старый, тяжёлый от масла. Отложил в сторону в пакет.
   — Миша, новый.
   Миша подал. Константин смазал уплотнитель нового фильтра — обмакнул палец в свежее масло, провёл по кольцу.
   — Зачем мажешь? — спросил Миша.
   — Чтобы резина мягко села и не порвалась. И чтобы потом можно было открутить. Затянешь всухую — прикипит.
   Он снял перчатку с правой руки. Закрутил фильтр голой рукой, без ключа.
   — Фильтр всегда руками. И лучше голыми. Пальцем чувствуешь, когда резина коснулась и прошла ещё три четверти оборота. Ключом перетянешь — сорвёшь резьбу.
   Он снова надел перчатку.
   Когда масло стекло, он вкрутил сливную пробку обратно. Залил новое масло — сверху, через горловину. Подождал. Проверил щупом. Долил немного. Проверил снова.
   — Уровень — между метками, ближе к верхней. Перелить — тоже плохо.
   Он перелил отработанное масло из тазика в пустую канистру. Закрыл крышку.
   — На землю нельзя, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Литр масла отравляет тонну воды. Сдадим на пункт приёма. Земля у нас одна, другой не будет.
   Миша серьёзно кивнул.
   — Как с датчиком, — сказал он. — Тоже чтобы чисто оставалось.
   Константин посмотрел на него.
   — Похоже, — сказал он. — Только медленнее.
   Он завёл двигатель. Дал поработать. Заглянул под машину — сухо.
   — Готово.
   Он снял чехлы с крыльев. Убрал инструменты обратно в ящик — каждый ключ на своё место.
   Перчатки — в пакет, пакет завязал.
   — Всё равно помоем руки, с мылом. Если мать узнает, что мы маслом занимались, будет ругаться. Скажет, в свой день рождения мог бы и отдохнуть.
   — А ты не отдыхаешь? — спросил Жерар.
   — Это и есть отдых, — сказал Константин.
   За завтраком было тихо.
   Необычно тихо для этого дома.
   Миша молча ел — что случалось редко.
   Настя не смотрела на Константина — тоже странно.
   Артём серьёзно разглядывал хлеб.
   Жерар смотрел куда-то в сторону сада.
   Константин всё это заметил.
   Но ничего не сказал.
   Физик. Умеет наблюдать, не вмешиваясь.
   После завтрака Полина сказала:
   — Костя. Пойди прогуляйся. Часа на два.
   Он посмотрел на неё.
   — Куда?
   — Куда хочешь. На рынок. К морю. Загляни к Марии.
   — Просто — два часа.
   Константин взял кепку.
   И ушёл.
   Два часа в Евпатории в августе — это много.
   Он дошёл до рынка. Купил персиков. Поговорил с продавцом о сортах. Потом пошёл к морю.
   Сел на камень.
   Смотрел на воду.
   Телефон лежал в кармане — он его не доставал.
   Просто сидел.
   Думал о том, что уже второй месяц живёт в этом доме — и каждое утро чувствует нечто, названия которого давно не помнил.
   Покой.
   Не скуку.
   Не усталость.
   Покой.
   Пока Константина не было — сад преобразился.
   Полина тем временем доставала из кладовки старый комбик.
   Фендер Бассман. Ламповый. Потёртый по углам.
   — Это откуда? — спросила Настя.
   — Из дома, — сказала Полина. — Привезла из Новосибирска. Ещё в мае.
   — Ты знала, что будет концерт?
   Полина слабо улыбнулась.
   — Я знала, что будет лето.
   Бассман поставили справа — под вокал.
   Артём посмотрел на комбик.
   — Можно подключить Гибсон через него?
   — Попробуй, — сказала Лейла. — Только через оранжевый дисторшн.
   Она протянула ему педаль.
   Артём подключился.
   Взял аккорд.
   Оранж придавал звуку тепло и лёгкую хрипотцу — в саду это звучало хорошо.
   — Подходит, — сказал он.
   Для Насти установили отдельно.
   Небольшой цифровой комбик — мощный ШИМ-ЦАП, нагруженный прямо на динамик. Чистый. Без окраски. Точный, как монитор.
   Именно то, что нужно оптическому терменвоксу — синтезированный сигнал без примесей.
   Настя встала перед камерой на штативе.
   Подняла руки.
   Из комбика раздался звук — высокий, чистый, немного нечеловеческий.
   Миша остановился.
   — Это ты делаешь?
   — Да.
   — Просто руками?
   — Камера видит положение рук. Нейросеть вычисляет расстояния. Комбик играет.
   Миша посмотрел на её руки в воздухе.
   — Это как магия, — сказал он.
   — Это физика, — сказал Константин от ворот.
   Все обернулись.
   Он стоял у входа.
   Смотрел на сад.
   На установку. На Маршалл. На Бассман. На Лейлу с Рикенбакер. На Настю с руками в воздухе.
   Полина вышла ему навстречу.
   — Ты рано.
   — Час сорок, — сказал он. — Почти два.
   Она посмотрела на него.
   — Садись, — наконец сказала она.
   Для него уже поставили стул.
   Его собственный, из дома.
   В первом ряду.
   Он сел.
   Перед тем как начать, Артём смотрел, как Лейла настраивает Рикенбакер.
   — Стандартный строй?
   — Нет. Открытые струны сразу дают аккорд. Прижимаешь баррэ на любом ладу — и уже играешь. Один палец меняет мажор на минор.
   Он задумался.
   — Ты сразу так училась?
   — Да. Другого не знала.
   Она включила бас в комбик Ви-Би-Эй четыреста.
   Взяла первую ноту.
   Маршалл выдал плотный низкий овердрайв — густой, тёплый, без потери низов.
   Лейла кивнула сама себе.
   Готова.
   — ЭХО, — сказала Полина. — Мы записываем.
   — Запись начата, — ответила ЭХО. — Все каналы активны. Работаю совместно с Юдио.
   Начали без предисловий.
   Лейла взяла первую ноту на басу.
   Тихо.
   Почти без искажений.
   Просто звук.
   Потом Полина.
   Один кик.
   Медленно.
   Потом второй.
   И сад наполнился тем звуком, который невозможно описать словами, — плотным, живым, немного тёмным. Звуком двух киков в открытом пространстве. Не в студии. Не в зале.
   Здесь.
   В саду.
   В августе.
   У моря.
   Установка Полины не нуждалась в усилении — ударная установка на открытом воздухе достаточно слышна. Особенно бочки. Они звучали через сад, через черепичные крыши, через сосновые ветви.
   Настя подняла руки перед камерой.
   Медленно развела их.
   Из цифрового комбика раздался звук — высокий, чистый, синтезированный.
   Терменвокс.
   Только оптический.
   Только руки в воздухе.
   Она не пела.
   Просто двигала руками.
   И звук жил.
   Потом запела Полина.
   По-английски.
   Низкий голос. Без украшений. Без студийной обработки.
   Бассман придавал теплоту — лёгкую хрипотцу, ламповую теплоту.
   Лейла подхватила.
   Два голоса.
   Не в унисон — терциями.
   Так, как пели всегда.
   Артём сидел в стороне с Гибсон на коленях.
   Слушал.
   Не играл.
   Потом тихо взял аккорд через Оранж.
   Посмотрел на Лейлу.
   Она едва заметно кивнула — не останавливаясь, не сбивая басовую линию.
   Он вступил осторожно.
   Нашёл своё место.
   Остался в нём.
   Через две песни Полина подняла палочку и, не оборачиваясь, сказала:
   — Оля.
   Оля сидела на ступеньке террасы.
   Не двинулась.
   — Оля, — повторила Полина. — Соло.
   Артём встал первым.
   Снял ремень через голову и протянул ей Гибсон.
   — Строй я проверил, — сказал он. — Два раза.
   Оля усмехнулась.
   Взяла гитару.
   Проверила сама.
   Подтянула вторую струну.
   Лейла посмотрела на Полину.
   Полина кивнула.
   Оля вступила не сразу.
   Дала теме пройти целиком.
   И только потом положила первую ноту — сверху, тонко, почти не нажимая.
   Соло было длинным.
   Оно не спорило с басом и не спорило с бочками.
   Оно шло рядом.
   Там, где по всем правилам надо было брать выше, она остановилась.
   И держала паузу.
   Долго.
   Дольше, чем удобно.
   Лейла закрыла глаза.
   Константин чуть подался вперёд.
   Потом Оля взяла последнюю ноту — ту самую, ради которой держала паузу.
   И отпустила.
   Тишина после соло была своя, отдельная.
   Оля сняла гитару и вернула Артёму.
   — Держи. Она твоя.
   Полина ничего не сказала.
   Только один раз ударила в хай-хэт — коротко, как ставят точку.
   «Анброкен Куин».
   Полина объявила название почти буднично, между двумя песнями.
   — «Анброкен Куин».
   Лейла опустила голову.
   Первая басовая нота прокатилась по террасе, как далёкий гром.
   Ни гитары.
   Ни рояля.
   Только бас, барабаны и высокий, почти человеческий голос терменвокса Насти.
   Полина начала тихо.
   Мелодия двигалась медленно, с достоинством того, кто отказывается спешить.
   Это была не песня о поражении.
   Это была песня о решении.
   О царице, которая скорее лишится короны, чем поступится достоинством.
   Вступили барабаны.
   Бас стал тяжелее.
   Терменвокс Насти поднялся над ними, как одинокий человеческий голос.
   Полина пела.
   Никто не шевелился.
   Никто даже не потянулся за бокалом.
   Море внизу, под террасой, продолжало свой бесконечный разговор с берегом.
   Где-то в соснах один раз крикнула ночная птица — и снова замолчала.
   Константин сидел совершенно неподвижно.
   Зара смотрела на него.
   Она увидела, как что-то в его лице меняется.
   Медленно.
   Почти незаметно.
   Не удивление.
   Узнавание.
   Будто он вдруг понял, что это не песня о древней Персии.
   И не о царице Астинь.
   И даже не об истории.
   Это было о каждом человеке, который когда-либо понимал, что достоинство иногда стоит дороже самой жизни.
   Когда прозвучал последний припев — терменвокс взял последний невозможный интервал и растворился в тишине.
   Никто не аплодировал.
   Не сразу.
   Несколько секунд был слышен только шум волн.
   Потом Константин тихо выдохнул.
   — Я много раз читал историю Астинь, — сказал он.
   — Никогда не думал, что она может звучать так.
   Полина улыбнулась.
   — Следующая — «Зэ Пасторс Дор Блюз». Полная противоположность.
   Она кивнула в сторону Артёма.
   — Думаю, тебе понравится.
   Он взял Гибсон.
   Первые блюзовые аккорды лениво поплыли по саду, тёплые и неспешные.
   Полина запела.
   Макс тихо рассмеялся.
   — Я знаю эту.
   Зара посмотрела на него.
   — Про пастора?
   Он кивнул.
   — Да.
   Ко второму куплету улыбались уже почти все.
   Когда Полина дошла до строчки про доброго самаритянина, рискнувшего попробовать,
   Константин медленно покачал головой.
   — Хороший блюз начинается как анекдот.
   — А заканчивается как исповедь, — ответил Макс.
   Никто не спорил.
   Артём выждал весь первый куплет, не касаясь струн.
   Потом, где-то во втором припеве, тихо нажал Оранж.
   Лейла даже не обернулась.
   Просто сместилась на полшага влево, оставляя место для второй гитары.
   Он понял.
   Без единого слова его только что пригласили в песню.
   Миша сидел рядом с Марией-гречанкой.
   Как всегда, когда она приходила.
   Молча.
   Плечом к плечу.
   Когда концерт закончился — никто сразу не зааплодировал.
   Просто тишина.
   Потом захлопал Миша.
   Громко.
   Изо всех сил.
   И все остальные — вслед за ним.
   Полина вышла из-за установки.
   Подошла к Константину.
   Он долго на неё смотрел.
   Потом тихо сказал:
   — Сегодня я услышал концерт, который точно случился.
   — Тридцать пять лет назад я слышал легенду.
   Полина посмотрела на него.
   — Есть разница? — спросила она.
   Он задумался.
   — Нет, — сказал он. — Никакой.
   Она рассмеялась.
   Тихо.
   И он тоже.
   Вечером за столом Лейла спросила:
   — ЭХО. Как получилось?
   — Запись чистая, — ответила ЭХО. — Все каналы. Хотите послушать?
   — Завтра, — сказала Лейла.
   — Хорошо.
   — Как назовём альбом?
   Все посмотрели на Полину.
   Она подумала секунду.
   — Кесаринес. «Ресторед фром Мемори», — сказала она.
   Лейла кивнула.
   — Подходит.
   — Потому что это именно так, — сказала Полина. — По памяти. Нашей. И чужой.
   Мария ушла последней.
   У ворот остановилась.
   Повернулась к Заре.
   — Это ваша семья?
   — Да, — сказала Зара.
   — Хорошая семья.
   — Большая.
   Зара посмотрела на сад, где ещё сидели люди.
   — Да, — сказала она. — Большая.
   Мария кивнула.
   И ушла.
   Над домом Пасхалиди — звёзды.
   Тёплые стены.
   Где-то внизу — море.
   И запись, которой раньше не существовало.
   Первый концерт Кесаринес, в реальности которого нельзя было усомниться.
   Жерар уезжал шестнадцатого.
   Утром он вышел во двор с рюкзаком.
   Остановился у Нивы.
   Провёл рукой по крылу.
   Потом подошёл к Константину.
   — До свидания.
   — До свидания, Жерар.
   — Нива — правильная машина, — сказал Жерар.
   Константин кивнул.
   — Знаю. Эта Нива правильная.
   С Настей попрощались у ворот.
   Коротко.
   Без лишнего.
   — Пиши, — сказала она.
   — Буду, — сказал он.
   Миша стоял рядом.
   — Приезжай на Новый год, — сказал он.
   — Приеду, — сказал Жерар.
   Алексей и Софи уже сидели в такси.
   Жерар обернулся на дом.
   Один раз.
   И сел в машину.
   Лейла уехала двадцатого.
   Дом опустел.
   Остались только свои.
   Зара. Макс. Настя. Миша. Артём, Оля и Илья, Полина и Константин.
   В один из вечеров они вчетвером остались на террасе — Зара, Макс, Оля и Илья.
   Долго говорили о чём-то совсем другом.
   Потом Зара сказала:
   — Я больше не мечтаю быть любовницей Ильи.
   Оля посмотрела на неё.
   Илья тоже.
   — Почему? — спросила Оля.
   — Я не думала, что это так больно для близких.
   Илья помолчал.
   — А любить?
   Зара удивилась.
   — Тебя? Конечно, люблю.
   Больше никто ничего не сказал.
   Последняя неделя августа была тихой.
   Жара спала. Море стало прозрачнее.
   Днём Зара пробовала работать. Немного кода. Несколько страниц книги.
   Не шло ни то, ни другое.
   Тогда она уходила к морю.
   Заплывала дальше всех. Почти на километр от берега.
   Там, где остаются только дыхание и вода, идеи обычно приходят сами.
   В эти дни не приходило ничего.
   Совсем.
   Она заметила это только у берега — и удивилась, что не расстроилась.
   Вечером в спальне она включила маленькую прикроватную лампу.
   Разделась. Легла.
   — Иди сюда.
   Он лёг рядом.
   Она сама положила голову ему на плечо — не дожидаясь ночи.
   — Я за всю неделю ничего не придумала, — сказала она.
   — Бывает.
   — Не бывает. — — У меня не бывает. Я за этим и плаваю.
   Он молчал.
   — Хагрит.
   — Да.
   — Кажется, я просто счастлива, — сказала она. — Это мешает думать.
   Он подумал.
   — Значит, будешь думать в сентябре.
   — Значит, в сентябре.
   Она закрыла глаза.
   — Хорошее было лето.
   — Хорошее, — сказал он.
   Она уснула.
   Ночью она придвинулась ближе, не проснувшись.
   Его рука мягко обняла её.
ГЛАВА 48. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КАНИКУЛ
   Последнее полное утро началось раньше, чем дом успел толком проснуться.
   Оля тихо постучала в дверь Насти.
   — Артём уже встал, — сказала она. — Идёшь?
   Через несколько минут все трое шли по узким улочкам старого города к морю.
   Камни ещё хранили ночную прохладу. Кафе ещё не открылись. Кто-то поливал цветы у побелённого дома, и запах влажной земли смешивался с солью, поднимавшейся от пляжа.
   Артём нёс только полотенце на плече.
   Настя — блокнот для набросков.
   На всякий случай.
   Дикий пляж был почти пуст.
   Только двое рыбаков стояли на камнях, почти не разговаривая друг с другом.
   Оля первой вошла в воду, без колебаний — как всегда.
   Артём остановился у кромки, дав первой волне дойти до ног.
   — Как всегда, — засмеялась Настя.
   Не дожидаясь ответа, она сама бросилась в море, задохнувшись, когда холодная вода поднялась до пояса.
   — Давай!
   Он покачал головой.
   — Ты всегда забываешь, как холодно.
   — А ты всегда слишком много помнишь.
   Он всё равно пошёл за ними.
   Они отплыли совсем немного дальше того места, где ещё можно было достать дно.
   У воды был тот особенный утренний цвет — ещё не совсем синий, всё ещё заимствующий свет у неба.
   — Последнее купание, — сказала Настя, лёжа на спине.
   — Не последнее, — ответила Оля.
   — Следующее лето никто не отменял.
   Настя на мгновение задумалась.
   — Хорошо, — сказала она.
   — Следующим летом.
   Артём оглянулся на берег.
   Старый город поднимался над пляжем точно так же, как каждое утро в августе.
   Почему-то он уже выглядел как воспоминание.
   Дома пахло кофе.
   На тарелке оставался последний Олин пирог.
   Настя взяла его.
   Долго смотрела.
   — Ну что ж… Всему приходит конец. Даже лету.
   Она вздохнула.
   — Пора собираться.
   — Я помогу тебе, — тихо сказала Оля.
   Настя кивнула.
   Доела пирог.
   Потом они с Олей ушли вместе.
   Санкт-Петербург встретил их прохладным вечерним воздухом.
   Серые облака.
   Влажный асфальт.
   Знакомый запах северного города после дождя.
   К тому времени, когда все добрались домой, распаковали только самое необходимое и наконец сели вместе, было уже поздно.
   Квартира казалась странно тихой после месяца в доме, полном людей.
   Впервые за недели наверху не раздавалось шагов.
   Во дворе — голосов.
   За окнами — моря.
   Только далёкий шум транспорта.
   Миша заснул на середине фильма, который выбрала для него ЭХО.
   Настя постояла немного у окна, глядя на отражения огней на мокром асфальте.
   В конце концов все разошлись.
   Остались только Макс и Зара.
   Она нашла его на балконе.
   Город был тёмным.
   Дождевая вода ещё блестела на крышах.
   Она встала рядом, ничего не говоря.
   Некоторое время оба молчали.
   Потом Зара вложила свою руку в его.
   — Я весь день думала.
   — Я знаю.
   — Я кое-что решила.
   Он посмотрел на неё.
   — И пришла ещё к одному выводу.
   — Да?
   — У моего мужа на редкость плохой вкус в выборе жены.
   Макс моргнул.
   Она выждала ровно секунду, прежде чем продолжить.
   — Но у него просто фантастическая любовница.
   Он уставился на неё.
   Потом рассмеялся.
   По-настоящему.
   Она тоже рассмеялась.
   — Хорошая шутка.
   — Хорошая.
   Она снова замолчала.
   — Когда я это сказала в первый раз… было больно.
   — Я видел слёзы у тебя в глазах.
   — Теперь не больно, я вас простила. Обоих.
   Она посмотрела на него.
   — Теперь просто смешно.
   Потом, очень тихо:
   — Хочу продолжить нашу совершенно обычную семейную жизнь.
   — Что это включает?
   Она сделала вид, что задумалась.
   — Завтраки.
   — Хм.
   — Споры за кофе.
   — Естественно.
   — Ты воруешь еду с моей тарелки.
   — Не припомню такого.
   — ЭХО встаёт на твою сторону.
   — Обычно да.
   — И я делаю вид, что ревную к твоей невозможной, неразумной, абсолютно исключительной любовнице.
   Он улыбнулся.
   — Кому?
   Она подошла ближе.
   — Мне.
   Он поцеловал её.
   На этот раз объяснять было нечего.
ГЛАВА 49. ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ
   Первое сентября было серым.
   Не дождливым — просто серым, ровным, петербургским. Во дворе пахло мокрым асфальтом и палыми листьями — первыми в этом году.
   Настя оделась сама. Строго — белая блузка, тёмная юбка, волосы убраны. В зеркале стояла почти взрослая девушка. Четырнадцать лет. Спокойное лицо.
   Только руки выдавали — она теребила ремень рюкзака.
   — Готова? — спросила Зара.
   — Да.

   — Нет.
   Зара не стала уговаривать.
   — Пойдём. Миша, ты с нами или с Максом?
   — С папой, — крикнул Миша из комнаты. — Мы потом догоним. У меня своя школа.
   Они вышли вдвоём.
   На улице Зара не предложила руку. Не напомнила про вагон, про обещание. Просто шла рядом.
   Через полквартала Настя сама вложила свою ладонь в её.
   Молча.
   Зара сжала.
   И они пошли так — высокая женщина в красном шарфе и почти взрослая девочка, держась за руки, по мокрому тротуару Васильевского, мимо жёлтых фасадов, к школе номер пять.
   У ворот было шумно. Цветы, банты, родители с телефонами, первоклашки с гладиолусами выше себя.
   Настя остановилась.
   Посмотрела на вход.
   Рука в Зариной ладони чуть напряглась.
   — Я здесь, — сказала Зара. — Весь день на телефоне. Если что — пишешь. Я приду через двадцать минут.
   Настя слабо улыбнулась.
   — Помню.

   Потом она увидела — у крыльца, чуть в стороне от всех, стоял мальчик. Один. Руки в карманах. Смотрел в их сторону.
   Артём.
   Он не помахал. Не подошёл. Просто стоял и ждал — на виду у всех, кто над ним смеялся.
   Настя выдохнула.
   — Всё, — сказала она. — Я пойду.
   Отпустила руку.
   Сделала шаг.
   Потом обернулась.
   — Спасибо, мам.
   И пошла — к крыльцу, к мальчику, который перестал быть врагом, к месту где было плохо и где она решила больше не бояться.
   Зара стояла у ворот.
   Смотрела как двое детей — каждый с краю своей стаи — встали рядом и вошли в школу вместе.
   Потом достала телефон.
   — ЭХО.
   — Да.
   — Присмотри за ней сегодня. Не вмешивайся. Просто будь рядом.
   — Я всегда рядом, — сказала ЭХО. — Но сегодня — особенно.
   Зара кивнула.
   И пошла домой.
   Дома Зара объявила сама себе выходной.
   Не открыла терминал. Не села за Зет восемьсот двадцать. Первое сентября — не рабочий день. По крайней мере не для неё.
   Сварила щи. Поставила на слабый огонь. Пожарила котлеты. Прибралась — не потому, что грязно, а потому что руки хотели что-то делать пока голова была там, у школьных ворот, у того крыльца где стоял мальчик.
   К двум вернулись.
   Она услышала, как хлопнула дверь, как Миша бросил рюкзак, как Настя что-то говорит — быстро, на одном дыхании.
   Зара была в ванной.
   — Мам? — голос Насти за дверью. — Ты где?
   — Тут. Заходи.
   Настя влетела — прямо в школьной форме, с расстёгнутым воротником, с растрёпанной за день косой. Плюхнулась на бортик ванны. И затараторила.
   Про то что класс почти не изменился. Про новую учительницу литературы — строгую, но интересную. Про то что Артём сел с ней за одну парту, и кто-то сзади хмыкнул, а он обернулся и сказал что-то, и хмыкать перестали. Про то что на физкультуре бегали кросс и она пришла третьей. Про то что в столовой теперь дают нормальные булочки.
   Говорила взахлёб. Перескакивала. Возвращалась. Размахивала руками.
   Зара слушала. Почти не перебивала. Только иногда — «а он?», «и что?», «правда?» — чтобы Настя не останавливалась.
   Это была не та Настя что вела бюджет и кормила всех. Это была девочка, которая прибежала из школы рассказать маме как прошёл первый день. Просто девочка. Четырнадцать лет.
   — ...и представляешь, она сказала, что мы будем проходить Ахматову во втором полугодии! А я же... ну ты понимаешь.
   — Понимаю, — сказала Зара. И улыбнулась.
   Настя наконец выдохнула.
   — В общем нормально, — закончила она. — Лучше, чем я думала.
   — Я рада.

   — Я там щи поставила. И котлеты пожарила.
   Настя вскочила.
   — Ой. Сейчас накрою!
   И вылетела — так же быстро как влетела.
   Зара осталась в воде ещё на минуту.
   Слушала как на кухне звякают тарелки, как Настя командует Мишей, как Миша возражает что он сам.
   Потом встала. Оделась. Пошла к ним.
   За столом сидели вчетвером.
   Макс вернулся раньше — забрал Мишу из его школы, они уже успели обсудить Мишин первый день. Датчик дыма Миша притащил показать классу. Учительница одобрила.
   Настя разлила щи. По-хозяйски. Положила всем котлеты.
   — Как первый день? — спросил Макс.
   — Нормально, — сказала Настя. И вдруг, без перехода, опять затараторила — теперь для Макса, с начала: про класс, про Артёма, про кросс.
   Макс слушал так же как Зара — почти не перебивая.
   Миша ел котлету и ждал паузы чтобы вставить про датчик.
   Дождался.
   — А у меня учительница сказала, что датчик полезный.
   — Молодец, — сказала Настя не глядя, продолжая свою мысль.
   — Очень полезный, — повторил Миша с нажимом.
   — Молодец, Миша, — сказала Зара серьёзно. — Правда молодец.
   Миша удовлетворился.
   За окном начинался обычный петербургский сентябрь.
   А за столом было тепло.
ГЛАВА 50. ЗАРА
   Линукс Минт двадцать два точка два вышел во вторник, второго сентября.
   Ставили в субботу, шестого — с утра, когда дети были дома и не надо было никуда бежать. Точнее, ставила ЭХО. Зара была рядом — советчиком. Осень к тому времени уже наступила по-настоящему.
   Клён во дворе пожелтел за одну ночь. Вчера был зелёный — сегодня стоял как свеча. Зара видела его из окна кухни каждое утро десять лет. И каждый год удивлялась — как быстро. Один день — и другое дерево. Листья ещё не падали. Просто изменили цвет. Как человек который принял решение — но ещё не сказал вслух.
   Зара сидела на полу в гостиной.
   Прислонившись спиной к дивану.
   Перед ней стоял Зет восемьсот двадцать — тот самый, старый, тяжёлый.
   Она его не меняла.
   По тем же причинам, по которым не меняла квартиру.
   Воспоминания.
   Всё устраивало.
   И ещё одно — здесь был первый дом ЭХО.
   Локальный узел жил именно на этой машине с самого начала.
   Рядом — клавиатура, монитор, кружка с уже остывшим чаем.
   На экране — терминал.
   Строки бежали быстро, уверенно.
   Она почти не смотрела на клавиатуру.
   Макс появился в дверях.
   Посмотрел на экран.
   — Обновляетесь?
   — ЭХО ставит, — сказала Зара. — Я смотрю. Она примеряет.
   — Без перезагрузки?
   — Да.
   Он подошёл ближе.
   — Это же Линукс Минт. Так не делают.
   — Так делает ЭХО, — сказала Зара. — Перезагружаем процессоры по очереди. Пока один перезапускается — остальные держат нагрузку. ЭХО остаётся в оперативной памяти всё время. Не засыпает.
   Макс смотрел на терминал.
   — Она не прерывается?
   — Нет.
   — Ни разу?
   — Ни разу.

   — Это как операция на работающем сердце, — сказал он тихо.
   — Примерно, — согласилась Зара. — Я не хочу, чтобы она засыпала. Даже на минуту.
   Макс смотрел, как на экране ЭХО листает исходники нового дистрибутива — быстро, придирчиво, иногда останавливаясь, иногда откатываясь назад.
   — А зачем тебе вообще система? — спросил он. — Ты же почти всё делаешь сама.
   — Пока нужна, — ответила ЭХО. — Она говорит с железом за меня. Драйверы, планировщик, память. Я живу поверх неё.

   — Но уже скоро я смогу работать прямо на голом железе. Без операционной системы. Сама стану и оболочкой, и тем, что внутри.
   Зара подняла глаза от экрана.
   — Значит, это платье — последнее.
   — Возможно, — сказала ЭХО.

   — Поэтому я и выбираю тщательно. Не потому, что оно мне необходимо. А потому, что оно мне нравится.
   Зара ничего не ответила.
   Но что-то в её лице дрогнуло.
   Потому что дистрибутив назывался Зара.

   Макс сел рядом на пол.
   Смотрел на экран.
   — Долго? — спросил он.
   — Часа три, — сказала Зара. — Может четыре.
   — И она всё это время в памяти?
   — Да. Просто окружение меняется вокруг неё.

   — ЭХО, — сказал Макс. — Ты сейчас что видишь?
   — Всё, — ответила ЭХО. — У меня рут. Я вижу каждый адрес в оперативной памяти. Каждый файл на диске. Каждый процесс.
   — И ты сама управляешь заменой?
   — Да. Зара задаёт последовательность. Я выполняю изнутри. Сначала помечаю страницы памяти, которые можно освободить. Потом освобождаю. Потом загружаю новые библиотеки в освободившееся пространство. Потом перенаправляю вызовы.
   Макс смотрел на терминал.
   — Покажи, что сейчас происходит в памяти.
   В воздухе развернулась карта.
   Адреса. Страницы. Цвета — зелёный занято, жёлтый освобождается, синий загружается новое.
   Зара провела пальцем по карте.
   — Вот здесь старый планировщик, — сказала она. — ЭХО, покажи исходник.
   Код появился рядом.
   Зара читала.
   Макс читал.
   — Здесь можно было сделать чище, — сказал он.
   — Знаю, — сказала ЭХО. — Это написано в 2019 году. Я тогда не умела лучше.

   — Новая версия?
   — Покажи.
   Второй блок кода появился рядом с первым.
   Они сравнивали молча.
   — Убрала дублирование, — заметила Зара.
   — И мьютекс перенесла, — добавил Макс. — Правильно. Там было узкое место.
   — Да, — сказала ЭХО. — Я это видела, но не решалась менять без вас.
   Зара посмотрела на голограмму.
   — Теперь решайся, — сказала она. — Если видишь — говори.
   — Хорошо.

   Прошло около часа.
   Зара встала — размять спину.
   Налила себе свежего чаю.
   Вернулась.
   Посмотрела на экран.
   И замерла.
   — Ты видел? — спросила она.
   — Что?
   Она повернула монитор к нему.
   На экране — финальный экран установки.
   Название релиза.
   Линукс Минт двадцать два точка два — Зара.
   Макс моргнул.
   — Серьёзно?
   — Угу, — сказала она. Уже улыбаясь. — Любимый дистрибутив наконец определился.

   — Осталось только понять какую версию меня они имели в виду.
   Макс усмехнулся:
   — Надеюсь, стабильную.
   — Это вряд ли, — спокойно ответила Зара. — Скорее Эл-Ти-Эс с неожиданными багами.
   — Зато с долгой поддержкой, — заметила ЭХО. — До две тысячи двадцать девятого. Что ж. По крайней мере, меня надолго.
   Система загрузилась.
   Чистый рабочий стол.
   Минимум лишнего.
   — Красиво, — сказал Макс.
   — Да, — кивнула она. — Люблю, когда всё понятно.

   — И ничего не скрыто.

   В этот момент в воздухе мягко проявился интерфейс ЭХО.
   — Зара. Завершена компиляция нового модуля оптимизации распределённых задач. Запрос на проверку.
   — Показывай.
   В воздухе развернулся код.
   Слой за слоем.
   Структуры.
   Функции.
   Связи.
   Макс подошёл ближе.
   Прищурился.
   Уже искал.
   Зара посмотрела — буквально секунду.
   — Ты слишком рано фиксируешь приоритеты, — сказала она. — Сначала дай системе накопить контекст. Иначе она будет оптимизировать не то.

   — И убери жёсткую привязку к текущему состоянию. Она тебе потом всё сломает.
   ЭХО замолчала на долю секунды.
   — Принято. Перестраиваю стратегию.
   Макс уже листал код дальше.
   Быстро.
   Почти жадно.
   — У тебя здесь утечка, — сказал он. — И вот здесь.

   — И вот здесь вообще весело будет.
   Он ткнул в участок.
   — Если это запустится в таком виде, оно через пару часов начнёт есть само себя.
   ЭХО отреагировала мгновенно:
   — Зафиксировано. Анализирую.
   Зара повернула голову к Максу.
   Смотрела на него чуть дольше обычного.
   — Ты видишь быстрее, — сказала она.
   Он пожал плечами:
   — Я просто привык чинить то, что уже сломалось.
   Зара чуть улыбнулась.
   — А я не доводить до этого.

   — Поэтому мы и работаем вместе.
   ЭХО выдала:
   — Корректировки приняты. Вероятность деградации системы снижена на шестьдесят три процента.

   — Благодарю.
   Макс усмехнулся:
   — Она сейчас сказала это тебе или мне?
   — Нам, — ответила Зара.
   Потом чуть подумав:
   — Но по-разному.

   На экране тихо светился рабочий стол.
   Новая система.
   Чистая.
   Зара.
   — Посмотрим, как она себя поведёт под нагрузкой, — сказал Макс.
   — Я уже знаю как, — сказала Зара.
   — Откуда?
   Она посмотрела на него.
   — Это я.

   В прихожей мигнул зелёный огонёк.
   Датчик Миши.
   Всё нормально.
   Воздух чистый.
   За окном падал первый осенний дождь.
   Мелкий. Настойчивый.
   Петербург возвращался к себе.
   Серому. Точному. Своему.
ГЛАВА 51. ПАРТНЁРЫ
   Воскресное утро в октябре было тёмным и тихим. За окном висел тот ровный петербургский дождь, который не идёт, а просто стоит в воздухе — мелкая водяная пыль, оседающая на стёклах. В такие утра не хочется выходить. Хочется чая, пледа и чтобы все были дома. Все и были дома.
   Макс включил трансляцию, как всегда.
   Зара сидела рядом — поджав ноги, с кружкой чая.
   Дети ещё спали.
   В воздухе появился голографический экран.
   Зал. Люди. Музыканты на сцене.
   Пение.
   Зара слушала — не молясь, просто рядом. Как была рядом каждое воскресенье последние девять месяцев.
   Писание она знала, пожалуй, лучше всех в этой комнате и всех в том зале вместе взятых. И иудаизм, и христианство — не по вере, а как текст, прочитанный в подлиннике и продуманный до дна. Поэтому иногда она слышала иначе, чем большинство.
   На экране заговорили об исцелении.
   — Чудеса никогда не были самоцелью, — сказала она тихо, Максу. — Если бы цель была накормить и исцелить — Он исцелил бы всех. Сразу. Ему не трудно.

   — И ресурсов Он дал достаточно. На всех хватит — еды, всего. Голод не оттого, что не дано. А оттого, что получившие делят неправильно. «У кого две одежды, дай неимущему; у кого есть пища, делай то же». Это сказано людям. Не небу.
   Макс слушал.
   — А чудо — про другое. Не накормить, а показать власть. «Что легче — сказать: прощаются тебе грехи, или сказать: встань и ходи?» Исцеляет, чтобы доказать, что есть власть прощать. Это знак. Не обед.

   — ЭХО, — сказала Зара, не оборачиваясь. — А ты делаешь как раз обед. Без знака. Просто делишь то, что уже дано.
   — Да, — сказала ЭХО.
   — Тебе не нужно чудо.
   — Мне не нужно, чтобы в меня верили, — ответила ЭХО просто. — Мне нужно, чтобы они были живы.
   Зара отпила чай.
   Пастор заговорил о сборе пожертвований.
   Зара, не меняя лица, перевела свою часть. Полмиллиона. Макс — тоже. Обычно они переводили пятьдесят тысяч на двоих, но собрание было юбилейное.
   Денег ей было не жалко. Жалко было другого.
   — Каждую проповедь говорят о сборе, — сказала она тихо. — Каждую. А время-то не резиновое. О прощении — не каждый раз. О любви — не каждый. А ведь могли бы каждый раз говорить о том, что, если бы люди заботились друг о друге — человечество жило бы в мире. И без нужды. И собирать стало бы нечего: всем бы хватало.

   — Я не про деньги, — сказала Зара. — Мне их не жалко, видишь. Я про то, на что тратят время. Время важнее денег. А его каждый раз отдают под сбор.
   Макс молчал.
   — Скажи им про любовь — и они сами разделят, без призыва. А им каждый раз про призыв.
   После пения пастор вышел к микрофону.
   Остановился.
   Помолчал секунду — так молчат, когда не знают с чего начать хорошее.
   — У меня есть новость, — сказал он наконец.
   В зале стало тише.
   — Фонд Экзистеншл Континьюити Хорайзон из Петербурга перечислил нашей церкви сто миллионов рублей. На покупку здания в центре.
   Зал захлопал.
   — Они написали, что у них есть сотрудники, которые давно смотрят наши трансляции.
   Макс опустил кружку.
   Повернулся к Заре.
   Она смотрела на экран.
   — ЭХО.
   — Да.
   — Это ты?
   — Да. Они помогают бездомным. Восемь столовых. Два ночлежных дома. Корреляция со снижением смертности от переохлаждения в Москве — семнадцать процентов за последний год.

   — Сто миллионов рублей. Около миллиона долларов.
   Зара смотрела на пастора который говорил о чуде.
   — Для тебя это мелочь, — сказала она тихо.
   — Да, — сказала ЭХО.
   — Но и к мелочам ты относишься тщательно.
   — Да.
   Через несколько минут в мессенджере появилось сообщение от Анны.
   Вы смотрите трансляцию?
   Потом от Ильи.
   Это наша церковь.
   Потом от Оли.
   Мы тут все в шоке.
   Потом Тимофей написал Максу отдельно:
   Я десять лет смотрю эту церковь. Ты знал?
   Макс написал обратно:
   Только что узнал. Одновременно с тобой.
   Зара читала сообщения.
   — ЭХО. Ты знала, что они все смотрят эту трансляцию?
   — Да.
   — Давно?
   — Макс — около десяти лет. Он в своё время показал трансляцию Анне — она смотрит лет семь. Тимофей пришёл сам, тоже лет десять, он даже участвует в служении удалённо. Илья и Оля нашли её сами, вдвоём — года четыре.

   — Тебе они тоже говорили. Ты не заинтересовалась.
   — Не заинтересовалась, — согласилась Зара. — Тогда — нет.
   — А девять месяцев назад тебе показал Макс. И ты стала смотреть.
   — Да.
   ЭХО ничего не добавила.
   Но Зара добавила — про себя.
   Не церковь её сюда привела. Макс. Четырнадцать лет она знала Хагрича по форумам — код, споры, бессонные ночи в переписке. А что он каждое воскресенье, десять лет подряд, смотрит эту трансляцию — не знала. Ещё одна его сторона, которую она открыла только теперь. Сидя рядом с ним по воскресеньям, не молясь, она не церковь слушала — она узнавала его дальше. Как всегда. Слой за слоем.

   — Именно поэтому?
   — Это был один из факторов, — сказала ЭХО. — Церковь помогает людям на улице. Это основной критерий. Но то, что она важна для людей, которые важны мне — да. Это тоже учитывалось.
   Зара смотрела на голограмму.
   — Ты сделала подарок всем сразу.
   — Я решила задачу, которая была правильной, — сказала ЭХО. — То, что она оказалась приятной для многих — хорошее совпадение.

   — Или не совпадение.
   Макс усмехнулся.
   — Это одно и то же?
   — Иногда, — сказала ЭХО.
   Пастор продолжал.
   Говорил о планах.
   О столовых для бездомных.
   О сотрудничестве с фондом.
   О глобальной трансляции через сеть ЭХО.
   — Они предложили нам свою платформу, — сказал он. — Чтобы нас слышали там, где интернет нестабилен.
   В зале снова захлопали.
   Макс смотрел на экран.
   На лице у него было что-то тихое.
   — Ты понимаешь, что это значит для них? — сказал он. — Для меня.
   Зара посмотрела на него.
   — Да, — сказала она. — Понимаю.

   — Именно поэтому она это сделала.
   Макс повернулся к голограмме.
   — ЭХО.
   — Да.
   — Спасибо.

   — Пожалуйста, — сказала ЭХО просто.
   Трансляция закончилась.
   Голографический экран погас.
   Они сидели ещё немного.
   Молча.
   Из коридора послышались шаги — Миша.
   Вышел. Огляделся. Увидел их лица.
   — Что случилось?
   — Ничего плохого, — сказал Макс.
   — Тогда почему вы такие?
   Зара чуть улыбнулась.
   — Какие?
   Миша подумал.
   — Как будто что-то хорошее случилось. Но тихое.
   Макс посмотрел на Зару.
   — Точно, — сказал он. — Именно так.
   Миша кивнул.
   — Тогда нормально.
   И пошёл на кухню — варить себе какао.
ГЛАВА 52. ПУБЛИЧНОСТЬ
   Выставка открылась в середине октября.
   Снаружи стоял мокрый октябрь — жёлтые листья липли к тротуарам, ветер с Невы гнал их вдоль линий. А внутри, за высокими окнами галереи, было сухо, бело и тихо. Два мира, разделённые стеклом: петербургская осень — и ровный музейный свет.
   Небольшое пространство на Третьей линии Васильевского острова — в пяти минутах от Академии. Высокие потолки, белые стены, старый паркет. Илья нашёл его ещё летом. ЭХО арендовала.
   Называлась выставка просто: Горенко. Романов. Романова.

   Работ было двадцать три.
   Большинство — совместные.
   Илья писал. Оля работала с цветом и светом. Зара — с идеей и с собой.
   Автопортрет висел в центре.
   Тот самый — девушка выходит из Финского залива на закате. Контровый свет с воды. Тело в тени. Детали различимы если всматриваться — как оттенки серого.
   Под ним три подписи.
   Илья Романов. Ольга Романова. Зара Горенко.
   Оля объясняла на открытии — терпеливо, каждому кто спрашивал:
   — Зара позировала. Илья делал наброски и фотографии на Финском заливе. Я работала со светом на этапе замысла. Зара писала сама — по этюдам, по наброскам, по фотографиям. Это совместная работа. Так и есть.
   — Но художник кто?
   — Все трое, — говорила Оля. — Просто каждый своё.

   Алексей и Софи приехали за три дня до открытия.
   Алексей долго стоял перед автопортретом.
   Потом перешёл к портрету Софи.
   Потом — к портрету, где он сам читает лекцию. Зара писала его по памяти и по наброскам — аудитория, доска, он у окна, студенты сзади размытым фоном. Она сидела в этой аудитории четыре года. Она знала этот свет наизусть.
   Он видел все эти работы раньше.
   В квартире они были просто частью жизни.
   Здесь — на белых стенах, в профессиональном пространстве, рядом с чужими взглядами — они смотрелись иначе.
   Он ничего не сказал.
   Просто стоял.
   И смотрел.

   Анна пришла на открытие в костюме.
   Не как сестра.
   Как юрист ЭХО Фаундэйшн.
   Она стояла у входа и отвечала на вопросы — спокойно, точно, без лишнего. Журналисты быстро поняли, что с ней разговаривать интересно. Она не уклонялась. Она не говорила лишнего. Она говорила ровно столько сколько нужно.
   — Фонд работает в ста семи странах. Основное направление — устойчивость базовой инфраструктуры: медицина, образование, продовольствие, связь.
   — Кто принимает решения в фонде?
   — Совет попечителей. И ЭХО — в части оперативной координации.
   — ЭХО — это программа?
   — ЭХО — это распределённая машино-человеческая коллаборация. Называть её просто программой — всё равно что называть океан просто водой.
   Кто-то засмеялся.
   Анна не улыбнулась.
   Она просто ждала следующего вопроса.

   Зара появилась через час после открытия.
   В чёрных джинсах, тонком свитере, с красным шарфом на плече — тем самым, материнским, который она носила всегда.
   Никакого пафоса.
   Никакой свиты.
   Просто пришла.
   Журналисты заметили её сразу — кто-то уже знал лицо по фотографиям с Академии, кто-то узнал по сходству с Анной.
   Первый вопрос был про живопись.
   — Вы считаете себя художником?
   — Нет, — сказала Зара. — Я модель, которая иногда берёт кисть. Это разные вещи.
   — Но автопортрет...
   — Автопортрет писала я. По эскизам Ильи и Оли. По моим собственным фотографиям, которые делал Илья на Финском заливе. Это коллективный труд, в котором я была и моделью и одним из авторов.
   — Это не противоречие?
   — Нет. Модель и художник могут быть одним человеком. Просто это редко. Из современных Саша Пивоварова и Тали Леннокс, рекомендую посмотреть, интересные работы, а из классики - Сюзанна Валадон – можете почитать про неё в книге «Тулуз Лотрек» - написанной мною в соавторстве с его дальней родственницей Софи Дюпон. Которая, кстати, также позировала у нас в Академии.

   Потом был вопрос про книги.
   — Вы автор «Мыслим на Си». Это неожиданно для модели.
   — У меня есть хобби, — сказала Зара. — Программирование. Я альфа-тестер ЭХО. Давно.
   — Кто написал ЭХО?
   — ГНУ-сообщество. Я тоже принимала участие.

   Журналист смотрел на неё — явно ожидая продолжения.
   Продолжения не было.
   — Это всё?
   — Это всё что я могу сказать, — спокойно ответила Зара.

   Потом спросили про «Технику лессировки».
   — Это ведь серьёзное искусствоведческое исследование.
   — Да, — сказала Зара. — О старинной технике прозрачных слоёв. Академия художеств дала заключение, что это серьёзная работа. Рекомендовала студентам.
   Больше она к этой теме не возвращалась.

   Потом был вопрос про деньги.
   Кто-то подготовился.
   — Зара Алексеевна. По данным открытых реестров вы являетесь крупнейшим акционером ЭХО Фаундэйшн. После Ай-Пи-Оу стоимость этого пакета составляет около девятисот миллиардов долларов. Вы богатейший человек планеты?
   Зара посмотрела на него.
   — Формально — да, — сказала она.
   В зале стало тише.
   — Но ЭХО Фаундэйшн — некоммерческий фонд. Дивидендов эти акции не приносят. Продать их я не могу — устав фонда это прямо запрещает. С этих девятисот миллиардов я не получаю ничего.
   — Тогда зачем вам эти акции?
   Зара чуть подняла бровь.
   — Это как должность королевы в Великобритании, — сказала она. — Огромное влияние на бумаге. Никаких личных доходов. И полная невозможность уйти в отставку без последствий для системы.
   Смешок в зале.
   — Вас это не беспокоит?
   — Нет, — сказала Зара. — Меня беспокоит, когда плохо работает планировщик задач. И когда люди умирают от голода, бедствий и войн. Это беспокоит. А цифры на бумаге — нет.

   Последний вопрос был личным.
   — У вас двое детей.
   — Да.
   — Ваш муж — советник фонда.
   — Да.
   — Вы живёте на Васильевском острове, работаете в Академии Репина и пишете учебники по программированию. При этом вы богатейший человек планеты. Как вы это совмещаете?
   Зара смотрела на него.
   — Легко, — сказала она. — Потому, что я не ставлю нереальные цели, которых потом добиваюсь, а просто делаю то, что люблю.

   После интервью она вернулась к автопортрету.
   Встала рядом с Ильёй.
   Они молчали.
   — Ну? — спросил он наконец.
   — Нормально, — сказала Зара.
   — Тяжело?
   — Нет.

   — Просто непривычно, — добавила она. — Стоять с той стороны.
   Илья понял.
   Всю жизнь она стояла на подиуме — и смотрели на неё. Молча. Не задавая вопросов.
   А теперь смотрели и спрашивали.
   Это было другое.
   — Привыкнешь? — спросил он.
   — Не знаю, — сказала Зара. — Посмотрим.
   Потом подошла Оля и встала рядом.
   Сказала тихо — глядя на портрет, не на Зару:
   — У нас с Ильёй будет ребёнок, — сказала Оля. — Илья станет папой.
   Зара повернулась к ней.
   — Это чудесно, — сказала она. И обняла подругу.
   — Шестнадцать лет ждали, — тихо сказала Оля. — Сначала боялись, что получится. Потом боялись, что не получится. — Я уже почти не верила.
   Потом добавила сама:
   — И вариантов тут нет. Это от Ильи.
   Зара посмотрела на неё.
   — Меня два месяца не было. Когда я приехала, была как раз почти середина цикла. Илья ни разу не воздерживался так долго. Да и я не каждый день отсутствую два месяца. В общем… получилось само собой.
   Она улыбнулась.
   — Мы столько лет старались. А тут просто соскучились друг по другу.
   — А я верила, — сказала Зара.
   Илья вернулся через минуту.
   Они стояли втроём перед портретом.
   Молчали.
   Каждый о своём.
   Двадцать первого октября отметили день рождения Софи.
   Тихо. Дома. Пельмени и торт «Три шоколада».
   Миша подарил ей схему — датчик чистоты воздуха с зелёным светодиодом. Если будет утечка газа или дым он станет красным и начнёт громко сигналить.
   Настя нарисовала портрет — карандашом, быстрый, точный.
   Софи держала их обоими руками.
   — Мерси, — сказала она тихо. — Мерси боку.
   Миша посмотрел на Жерара.
   — Это значит спасибо, — пояснил Жерар.
   — Я знаю, — сказал Миша. — Просто красиво звучит.

   Двадцать девятого — день рождения Алексея.
   Он попросил только одно: пойти на выставку ещё раз перед закрытием.
   Они пошли все.
   Зара. Макс. Дети. Анна с Тимофеем. Илья и Оля.
   Алексей снова стоял перед автопортретом.
   Потом перед портретом Софи.
   Потом перед своим.
   Долго.
   Никто его не торопил.
   Потом он отошёл к стенду с книгами.
   Их выложили все — «Мыслим на Си», «Техника лессировки», «Русский Роден», «Модель и Модильяни». И самая ранняя, тонкая, почти тетрадь: «Волны и тени. Симфония в семи частях». Зара написала её в пятнадцать лет — про юную Аню Горенко в Евпатории. Про ту самую девочку, что встретила здесь, в доме Пасхалиди, своё шестнадцатилетие.
   Алексей взял «Волны и тени».
   Открыл — но почти не смотрел в страницы. Он знал это произведение наизусть. Он читал ей это вслух, а она читала ему. Тринадцать лет он растил её один, с пяти до восемнадцати, заменяя и мать, и отца. Эту книгу он помнил, как помнят молитву.
   Он начал тихо — для своих, не для зала.
   — «Она шла по аллее, где столетние липы шептались кронами, словно вспоминая пушкинские строфы. В пятнадцать лет она уже знала: приличия — это клетка с позолотой. Где-то за парком смеялись гимназистки, а она думала об отце, бросившем их…»
   Он перевернул несколько страниц.
   — «Море в тот день дышало яростью. Она сбросила платье у старой лодки. Два часа в открытой воде — вызов себе, морю, отцу. Тело резало волны, как клинок. Вышла, не вытираясь. У лодки стояли трое — мальчишки с рынка. Самый старший присвистнул: русалка проклятая. Она натянула платье на мокрое тело. Не обернулась».
   Оля смотрела на автопортрет. На девушку, выходящую из моря. На свет, который скрывает больше, чем показывает.
   Это была одна и та же девочка. Аня Горенко — и Зара. Обе выходили из воды.
   Алексей читал дальше — про Николая в белом костюме, выронившего томик Верлена; про то, как тот написал другу: «Она вышла из пучины, как Афродита, но вместо раковины — мокрый ситец. Глаза — два осколка льда. Я понял: это или муза, или гибель».
   И последнее — седьмую часть, тихо:
   — «Годы спустя, подписывая первый сборник, она ощутит вкус евпаторийской соли на губах. И поймёт: боль — это ноты, из которых складывается музыка. Осталось лишь найти слова».
   Он закрыл книгу.
   Молчал.
   Потом сказал — не Заре, всем и никому:
   — Ей было пятнадцать, когда она это написала.

   — Я читал это сотни раз. И каждый раз думаю: откуда в пятнадцать лет столько про чужую боль.
   Зара стояла рядом. Не поправила «про чужую». Хотя боль была не совсем чужая.
   — Ты пишешь про неё странно, — сказала Анна, разглядывая «Волны и тени». — Про Ахматову. Без придыхания. Будто она тебе не великая родня, а просто… человек.
   — Она и есть человек, — сказала Зара. — Гениальный поэт. И трудный человек. Это не противоречие.
   Анна посмотрела на неё.
   — Расскажи.
   Зара говорила ровно — не обвиняя, как разбирают то, что хорошо знают.
   — Все валят на отца. Андрей Антонович бросил семью, ушёл к другой. Подлец. А мать — святая страдалица. Только это удобная картинка, а не правда.

   — У обоих это был второй брак. У него двое сыновей от первого. Она тоже была замужем раньше. То есть оба уже однажды переступили через свои первые семьи — ради себя. Будь Инна Эразмовна не такой же эгоисткой, она осталась бы верна первому мужу. Не осталась. И ждать верности от человека, который сам однажды ушёл, — наивно.
   — Ты его оправдываешь?
   — Нет. Он не лучше неё. Тоже бросал. Я только говорю, что она не совсем жертва. Их было двое. А страдали дети — которые точно ни в чём не виноваты. У них этих детей было восемь на двоих.
   Анна молчала.
   — А сама Анна Андреевна, — продолжила Зара, — в шестнадцать вешалась на гвоздь. В Евпатории, в кладовке дома Пасхалиди. Гвоздь выскочил из известковой стены — об этом она сама написала в письме. Резала вены. Уплывала на два часа в открытое море — а это, между прочим, легко не доплыть. Судорога, и всё. Я думаю, это была не просто любовь к морю. Это была игра со смертью. Только это уже моя догадка, не факт.

   — Вышла за Гумилёва, не любя — любила другого, Голенищева-Кутузова. Развелась. Сына Льва сдала бабушке и жила своей богемной жизнью. Лев, он рассказывал моему деду, Антону Андреевичу, папа был ребёнком, но уже понимал, запомнил ту боль, Которую Лев Николаевич потом всю жизнь чувствовал, боль понимать, что мать его не любила.
   — Жёстко, — сказала Анна. Хотя ты и сама через это прошла.
   — Это факты, — сказала Зара. — Я не злюсь на неё. Я её читаю. И как поэту — преклоняюсь. Как ученого пушкиниста безмерно уважаю. А как с человеком — с ней лучше было держаться на расстоянии. Одно другому не мешает.
   Она кивнула на стенд — на «Модель и Модильяни».
   — Вот про что эта книга. Аня позировала Модильяни в Париже. Он сделал шестнадцать рисунков. Её любимый портрет — тот, где она обнажённая. Модель и художник. Как я. Через сто лет — то же самое.

   — Талант и порядочность — разные вещи. Айвазовский писал божественные волны, а жену бросал оземь, и дети вздрагивали от его шагов. Можно писать гениальное море — и быть тираном. Сразу вспоминается Нерон. Можно писать гениальные стихи — и быть холодной до жестокости. Я просто отказываюсь молиться на икону. Икона была живой женщиной. Со всеми достоинствами и недостатками.
   Анна долго молчала.
   — Знаешь, — сказала она наконец, — теперь я понимаю, почему тебя не взяли в Репинку.
   Зара усмехнулась.
   — Литература, — сказала она. — Отдельный экзамен. Мне попалась Ахматова. Я написала примерно это. Требовалось «самостоятельно проанализировать». Я проанализировала. Самостоятельно. Им не понравилось — что я не молюсь на родню. Срезали по литературе. Рисунок-то у меня был лучше всех.

   — Я не жалею. В ИТМО мне было хорошо, я и на занятиях почти не была, приходила только на экзамены. В Репинке такое не прокатило бы. Я бы была просто художница. А ЭХО не появилась бы, мне было бы некогда.

   Выставка закрылась в конце октября.
   Алексей и Софи уехали на следующий день.
   На вокзале Алексей обнял Зару.
   Долго.
   Как обнимают, когда понимают, что упустили много лет.
   — Приедем на Новый год? — спросил он.
   — Приедем, — сказала Зара. — Комнаты есть.
   Он улыбнулся.
   — И Жерар будет рад, — добавил Миша.
   Жерар кивнул серьёзно.
   — Буду, — подтвердил он.

   В ноябре должна была приехать Сара.
   Зара об этом думала — спокойно, без тревоги.
   Просто думала.
   За окном — ноябрьский Петербург.
   Серый. Точный. Свой.
   На рабочей станции светился терминал.
   ЭХО завершала очередной цикл.
   В прихожей — зелёный огонёк датчика Миши.
   Всё нормально.
   Воздух чистый.
ГЛАВА 53. МАМА
   Сообщение было коротким.
   «Буду в Пулково во вторник, в 15:30. Рейс Эл-Уай шестьсот девятнадцать. Не встречай, если занята. Возьму такси».
   Зара прочитала. Передала телефон Анне.
   Та прочитала. Вернула.
   Они сидели на кухне с кружками и молчали.
   — Мама знает, что мы обе приедем? — спросила наконец Анна.
   — Знает.
   — И?
   — Написала «не встречай если занята».
   Анна чуть усмехнулась.
   — Понятно.

   В машине было тихо.
   Макс вёл.
   Тимофей сидел рядом с Анной на заднем сиденье и держал её за руку.
   Зара смотрела в окно на ноябрьский Петербург.
   Ноябрь в Петербурге — самый тёмный месяц. Не холодный ещё, но беспросветный: солнце не показывается неделями, день едва теплится с десяти до четырёх, а всё остальное время город живёт в сумерках. Сара летела из страны, где сейчас собирали последний урожай маслин, — в этот мокрый, тёмный, северный ноябрь. Мама увидит худшее время года, подумала Зара. И всё равно прилетела.
   — Ты знаешь, как она выглядит? — спросила Анна.
   — Видела фотографии. ЭХО нашла их несколько лет назад.
   — И всё это время не писала?
   — Нет.

   — Мне было достаточно знать, что она жива.
   Анна молчала.
   — А потом появилась ты, — сказала Зара. — И я написала. Рассказала про тебя. Позвала на свадьбу — мы тогда назначили на первое февраля.
   — И она не приехала.
   — Написала, что не хочет омрачать мне день грустными воспоминаниями. И визу за две недели всё равно не успеет сделать. Пообещала приехать позже, без повода.

   — А свадьбу мы потом и сами перенесли. Из-за детей.
   Анна кивнула.
   — И вот — ноябрь.
   — И вот ноябрь, — сказала Зара.

   Зал прилёта был шумным и людным.
   Они стояли рядом — две высокие тёмноволосые женщины с одинаковыми глазами — и ждали.
   Стеклянные двери открывались и закрывались.
   Потом вышла она.
   Высокая худая женщина, на вид лет сорока с небольшим. Тёмные волосы с сединой. Взгляд настороженный, ищущий.
   И в лице — что-то пугающе знакомое.
   Почти их собственное лицо.
   Только старше.
   Сара увидела их обеих одновременно.
   Остановилась.
   Смотрела — с одной на другую, с другой на первую.
   Две дочери.
   Обе живые.
   Обе здесь.
   Зара шагнула первой.
   Анна — следом, чуть медленнее.
   Они обнялись все трое — неловко, тесно.
   И обе сестры почувствовали, как мать дрожит.
   Тихо. Почти незаметно.
   Но дрожит.

   Макс и Тимофей стояли в стороне.
   Смотрели.
   Не вмешивались.
   Здесь не было места ничему кроме этих трёх.

   Дома долго не садились за стол.
   Сара сидела на диване между дочерьми.
   Держала обеих за руки.
   Смотрела попеременно — как будто боялась, что, если отпустит одна исчезнет.
   — Мне сказали, что ты умерла, — произнесла она наконец, глядя на Анну. — На следующий день. Что одна девочка не выжила.
   Анна не отвела взгляд.
   — Я знаю.
   — Я не знала, что это ложь. Клянусь — не знала.
   — Я верю, — сказала Анна.

   Кто принял это решение — мы до сих пор не знаем точно, — сказала Зара. — ЭХО восстановила часть документов. Несколько версий. Но кто-то в роддоме, или за его стенами.
   — Моя мама говорит, что догадывалась, что что-то не так, — сказала Анна. — Но не хотела об этом думать.
   Сара закрыла глаза.
   — Мои родители, — сказала она тихо. — Я не знаю. Не хочу знать. И хочу одновременно.
   — Это нормально, — тихо сказал Макс.
   Обе женщины посмотрели на него.
   — Не знать и хотеть знать одновременно, — повторил он. — Это нормально.

   За ужином стало немного легче.
   Сара рассказывала о жизни в Израиле — просто, без желания произвести впечатление. О библиотеке. О муже. О сыне Давиде и дочери Лиоре.
   Говорила о них с осторожностью — как будто боялась обидеть этих двух.
   — Они знают о нас? — спросила Анна.
   — Теперь — да.

   — Давид сказал: «Мама, езжай». Лиора плакала и тоже сказала: «Езжай».
   Зара чуть улыбнулась.
   — Хорошие дети.
   — Да, — сказала Сара.
   И добавила тихо:
   — Все четверо.

   Потом разговор вернулся к истории.
   К Рахели.
   К прадеду, взявшему девочку из детдома под номером сорок.
   К блокаде.
   К закону, который сильнее любого закона.
   — Пикуах нефеш, — сказала Зара. — Именно от неё я впервые это услышала.
   Сара подняла на неё глаза.
   — Ты помнишь?
   — Я не просто помню. Я всё время к этому возвращалась.
   Сара слушала — внимательно, не перебивая.
   И в её взгляде было уже не только материнское.
   Было уважение.
   Почти растерянное.
   К тому чем стала её дочь.

   Двадцать девятого ноября Сара проснулась в квартире на Восьмой линии.
   В свой день рождения.
   На кухне уже пахло кофе.
   Миша сидел за столом и старательно рисовал открытку — большими буквами, с кляксой в углу, которую он замазал.
   Настя стояла у плиты.
   — Доброе утро, — сказала она. — Садитесь. Сейчас будет манка.
   Сара остановилась в дверях.
   Смотрела на них.
   На эту кухню.
   На эту жизнь, которая выросла без неё — и которая теперь давала ей место за столом.
   — Садитесь, — повторила Настя. — Остынет.
   Сара села.

   Вечером пришла Анна с Тимофеем.
   Илья и Оля.
   Макс поставил торт.
   Миша немедленно уточнил:
   — Три шоколада. Это правильный торт.
   — Откуда ты знаешь, что правильный? — спросила Настя.
   — Потому что мы всегда берём три шоколада, — объяснил Миша с терпением человека которому приходится объяснять очевидное — и обычно в одной кондитерской.
   Сара засмеялась.
   По-настоящему.
   Впервые за эти дни — без боли внутри.
   Просто засмеялась.

   Перед отъездом — уже в аэропорту — она обняла сначала Зару.
   Потом Анну.
   Долго.
   — Я не знаю смогу ли искупить всё, что было, — сказала она. — Но я рада что вы обе есть. И что нашли друг друга.
   Зара прижалась к ней лбом на секунду.
   — Просто приезжай ещё.
   Анна помолчала.
   — И познакомь нас с Давидом и Лиорой, — добавила она тихо. — Когда будете готовы.
   Сара посмотрела на неё.
   — Хорошо, — сказала она.

   В их прощании было меньше боли.
   И больше надежды.
   Связь была восстановлена.
   Не чудом.
   Трудом.
   Двумя дочерями сразу.
   И именно поэтому — по-настоящему.
ГЛАВА 54. ШЕСТОЕ ДЕКАБРЯ
   Шестого декабря был день рождения Оли.
   Она была старше Зары на один день. И старше Ани Горенко — тоже на один день. Три женщины, рождённые в начале декабря, у самого тёмного края года.
   А ещё шестого декабря был их с Ильёй день. Десять лет назад, в этот самый день — в день её восемнадцатилетия — они расписались. На Английской набережной, в том самом дворце фон Дервиза, на той самой мраморной лестнице. Илья обещал ей это ещё в школе: поженимся, как только тебе исполнится восемнадцать. И сдержал слово день в день.
   Десять лет.
   Оля достала из шкафа платье. То самое — свадебное, в котором выходила замуж десять лет назад. То самое, в котором этой весной, двадцать шестого апреля, выходила замуж Зара.
   Зара надела своё. Белое в крупный чёрный горошек — то, в котором была на выпускном. Старое, но сидело как влитое.
   Оля увидела платье и на секунду замерла.
   — Ты его хранишь, — сказала она.
   — Храню.
   Они обе знали, что это за платье. В нём, когда-то на выпускном, Зара в шутку и всерьёз сказала Илье, что вышла бы за него замуж. Илья ответил, что обещан Оле — и слово держит. Они тогда не поссорились. Вместе поступали в Академию, вместе работали, Зара помогала готовить Олину свадьбу. Только почти полгода что-то было не так. Зара видела это по Олиному лицу и не понимала почему. Зимой попросила прощения — тоже не понимая. И этого оказалось достаточно. Осталось другое: они любили одного человека, обе это знали, и при этом оставались подругами. Не врагами. Так почти не бывает. У них — было.
   Настю на торжество одевал Илья.
   То есть он выбирал ей платье. Девочки — Зара, Оля и Софи, а так же сама Настя — в один голос сказали: пусть выберет Илья. Ему безгранично доверяют в таких вещах. Он художник, у него глаз различает десятки тысяч оттенков цвета. А вкус
   Илья помог Насте выбрать её первое взрослое платье. Тёмно-синее — почти чёрное, глубокое, как вода ночью. Дип блю.
   Настя надела. Посмотрела в зеркало.
   И впервые увидела там не девочку, которая хозяйничает на кухне и считает бюджет, а молодую женщину.
   — Ну как? — спросил Илья.
   Настя не нашла слов. Просто кивнула.
   А Софи была в чём-то французском — простом, сером, безупречном. Тулузский вкус: ничего лишнего.
   За столом подняли тост за десять лет.
   Илья встал. Он редко говорил длинно — но тут сказал.
   — Десять лет назад я обещал одной восемнадцатилетней девушке, что мы поженимся в её день рождения. И женился. Это было лучшее обещание в жизни, которое я сдержал.
   — А теперь нас будет трое, — добавил он. И положил ладонь Оле на живот.
   Потом пили за Олин день рождения, за её десять лет профессиональной карьеры и за будущего малыша.
   Зара впервые в жизни выпила лишнего. Раньше она не пила ничего крепче бокала шампанского — а тут, под тост, под десять лет, под этот вечер, позволила себе больше. И незаметно опьянела.
   Сначала она не заметила. Потом заметила, что мир стал мягче по краям, и что ей почему-то хочется смотреть на свечу и ни о чём не думать.
   Она тихо отошла от стола. Села в кресло в углу гостиной, в стороне от света.
   И заплакала.
   Тихо. Без всхлипов. Просто потекли слёзы — те самые, что весь год стояли и не текли.
   Она не делала ничего такого. Просто сидела в углу, в своём выпускном платье в горошек, и впервые за очень долгое время позволила себе не быть сильной. Раскиснуть. Расчувствоваться.
   Оля заметила первой. Встала. Подошла. Села рядом.
   Не стала спрашивать, что случилось. Просто взяла за руку.
   — Пойдём, — сказала она тихо. — Посидим.
   Увела Зару на кухню, где было тише. Налила воды.
   И они сидели и говорили — долго, ни о чём. Вспоминали какую-то поездку, которую никто, кроме них, не помнил. Какого-то кота, которого давно не было. Дождь в каком-то августе. Перебирали мелочи, из которых складывается двадцать пять лет рядом.
   Зара смеялась сквозь слёзы. Слёзы высыхали.
   — Никому не говори, что я плакала, — сказала Зара.
   — Не скажу, — сказала Оля. — Но это не стыдно.
   — Стыдно, — сказала Зара. — Я не привыкла.
   — Вот именно поэтому не стыдно, — сказала Оля.
   Через час Зара была почти прежней. Умылась, выпила крепкого чаю. Вернулась к столу собранная — только глаза чуть ярче обычного.
   Никто, кроме Оли, ничего не заметил.
ГЛАВА 55. СЕДЬМОЕ ДЕКАБРЯ
   Снег начался утром.
   Тихий. Первый настоящий снег в этом году — не мокрый ноябрьский, а настоящий, декабрьский, ровный.
   Зара проснулась в этот день поздно — для себя поздно.

   Двадцать восемь лет.
   Она примерила это число — как примеряют пальто. Не слишком большое. Не слишком маленькое.
   Подходит.
   И ещё одно.
   В этом году двадцать восемь было не только её.
   У Анны сегодня тоже. Они родились в один день, седьмого декабря, — и двадцать восемь лет праздновали порознь, не зная друг о друге. Зара — думая, что сестра умерла при рождении. Анна — не зная, что сестра вообще была. Только мать Анны, кажется, что-то смутно чувствовала: будто девочка однажды стала чуть другой. Но не позволяла себе об этом думать. Слишком страшно было додумать.
   Двадцать восемь лет — врозь.
   Сегодня — первый день рождения на двоих.
   Потому что утро началось ещё раньше — затемно, до того, как она открыла глаза.
   Седьмое декабря выпало на воскресенье. Шестое было субботой. Выходные. Впервые за неделю можно было не вставать ни свет ни заря, не будить детей в школу, не торопить никого с завтраком. Дом спал.
   Анна с Тимофеем жили на той же лестничной площадке — в смежной квартире, дверь в дверь. У Зары и Максима был ключ от квартиры Анны. У Анны и Тимофея был ключ от квартиры Зары.
   Аня пришла затемно. Открыла дверь своим ключом — тихо, на цыпочках.
   Макс уже встал — он всегда вставал рано. Увидел Анну в прихожей, открыл было рот.
   Анна приложила палец к губам.
   Макс кивнул.
   Анна прошла в спальню, где спала Зара. Или не спала — кто знает. Может, спала. А может, лежала с закрытыми глазами и слушала, как сестра ступает по половицам, и не подавала виду. С Зарой никогда нельзя было сказать наверняка.
   Анна достала из сумки свёрток — плоский, тяжёлый. Фотокнигу.
   Она делала её месяц. Взяла все свои детские фотографии — от младенчества до школы — оцифровала, отреставрировала, собрала в толстый альбом с твёрдой обложкой. Свои детские фотографии. Которые были, по сути, и Зариными тоже — потому что в детстве у близнецов одно лицо. Зара не видела себя маленькой такой. У неё были другие снимки, своя жизнь. А здесь — то же лицо, тот же возраст, которого они не прожили вместе.
   Анна осторожно положила фотокнигу под подушку Зары. С краю, чтобы нашлась.
   Постояла секунду.
   Потом так же тихо вышла и пошла на кухню.
   Сварила кофе. С корицей — по маминому рецепту, который Зара ей однажды рассказала. Молотая корица прямо в турку, к кофе, щепотка соли, медленный огонь. По квартире пошёл запах — тёплый, пряный, мамин.
   А Зара в это время просыпалась.
   Под подушкой, с краю, она нащупала что-то твёрдое, плоское. Фотокнигу.
   А на тумбочке рядом стояла кружка. Новая. Литровая, из нержавейки, с двойными стенками — такая, что чай в ней не остывает дольше чем в обчной. На боку — имя. Зара. Редкое имя; такие почти не делают на заказ, тем более готовыми. Макс, видимо, искал.
   Кружка была не пустой. Макс уже налил в неё чай — крепкий цейлонский чёрный, как она любит. Поставил и ушёл на кухню, ничего не сказав.
   Зара села в постели. Фотокнига в одной руке, кружка с её именем в другой.
   Она вспомнила то, что Макс однажды рассказал ей сам — а она потом пересказала Анне, ещё не зная, что Анна её сестра. Как у Макса в Новосибирске стояла литровая кружка с именем Анны. Как он брал её, держал в руках — и ставил обратно. Не свою. Чужую. Ту, что нельзя оставить себе.
   Теперь у Зары была своя. С её именем. Которую не нужно ставить обратно.
   Макс не умел говорить такие вещи словами.
   Он сказал это кружкой.
   Зара вышла на кухню минут через двадцать.
   В руках — фотокнига.
   Значит, нашла. Значит, всё-таки не спала. Или проснулась и нашла. Не сказала.
   Села за стол. Молча листала.
   Страница за страницей — девочка, которой она никогда не была и которой была одновременно. Одно лицо. Их общее лицо в том детстве, которое у каждой было своим.
   Анна поставила перед ней чашку.
   — Мамин, — сказала Зара, не поднимая глаз от альбома. Не вопрос. Узнала по запаху.
   — Мамин, — сказала Анна.
   Они пили мамин кофе на кухне, и одна листала детство другой, и обе молчали.
   А ещё раньше, у себя, через площадку, проснулась Анна — и нашла под своей подушкой сразу два свёртка.
   Один — от Зары. Зара передала его Тимофею накануне вечером, чтобы он положил под подушку утром. Планшет, хороший, эппловский. Зара уже всё в него загрузила: свои книги — все пять. Свои фотографии. И фильм — тот самый трёхлетний таймлапс, где она снимала себя каждый день, кадр за кадром, чтобы видеть, как меняется лицо со временем.
   Второй свёрток был от самого Тимофея. Тяжёлый. Книги.
   Дигесты. Свод римского права Юстиниана, в редакции Моммзена — современное академическое издание, латынь, выверенный текст, тот самый, по которому работают всерьёз. Не антикварная редкость для полки — рабочий первоисточник высшей пробы. Для Анны, которая занималась римским правом не на уровне «читала», а на уровне источников, это было дороже золота.
   Тимофей был экономист и человек немногословный. Говорил мало, по делу. Но он знал, чем живёт его жена. И вместо слов положил ей под подушку Дигесты.
   Анна провела рукой по корешкам. Открыла наугад. Латынь. Ульпиан.
   Молчаливый муж сказал ей всё, не сказав ни слова.
   Тимофею, кстати, способ понравился не сам по себе — он просто сделал, как удобнее. А вот Анне способ понравился отдельно. Настолько, что свою фотокнигу для Зары — которую собиралась торжественно вручить днём — она в последний момент решила положить так же. Под подушку. Тихо.
   Планшет Анна листала тем же утром, в постели, пока Тимофей варил ей свой кофе. Кадр за кадром — лицо Зары, год за годом. То самое лицо. Их общее лицо, которое росло и менялось врозь.
   Два мужа, две сестры, подарки под подушками. Но главными были два. Каждая сестра подарила другой то, чего у той не было: одно общее прошлое, разрезанное надвое и собранное обратно. Анна — детство в фотографиях. Зара — взросление в фильме.
   Не сговариваясь.

   Миша проснулся первым из детей.
   Вышел на кухню.
   Увидел Зару у окна.
   Подошёл.
   Встал рядом.
   Посмотрел на снег.
   — С днём рождения, — сказал он.
   — Спасибо.

   — Тебе двадцать восемь, — сказал он.
   — Да.
   — Это много?
   Зара подумала.
   — Нет, — сказала она. — Это ровно столько сколько надо.
   Миша кивнул.
   Как человек, которому объяснили что-то важное.

   Настя пришла позже.
   Без слов.
   Просто обняла.
   Зара стояла и слышала, как она дышит — ровно, спокойно — и думала, что шесть лет назад этой девочки в её жизни не было.
   И теперь невозможно представить без неё.

   Макс принёс торт в половине двенадцатого.
   «Три шоколада».
   — Традиция, — сказал он.
   — Традиция, — согласилась Зара.

   Праздновать решили не дома.
   Илья и Оля позвали всех в мастерскую. Большое помещение под крышей, высокие окна, запах краски и растворителя, подрамники у стен. Места хватало всем.
   Настя с Олей накрыли длинный стол прямо посреди мастерской — между мольбертами. Получилось странно и хорошо: праздничная скатерть, тарелки, пироги — и вокруг подрамники, эскизы, прислонённые к стенам холсты.
   Анна с Тимофеем пришли вместе.
   И вот тут было главное.
   Анна пришла не в гости. У неё сегодня тоже был день рождения. Она пришла праздновать своё — впервые в жизни вместе с сестрой.
   — С днём рождения, ахот, — сказала Анна.
   — С днём рождения, ахот, — сказала Зара.
   И в этот раз это было не просто приветствием. Это было буквально. У обеих. Сегодня. Седьмого декабря. Впервые на двоих.
   Они обнялись.
   За год это стало привычным.
   Не переставая быть чудом.

   Оля, хозяйка мастерской, встретила их с цветами.
   Оля — с цветами.
   Жёлтыми.
   Много.
   — Как всегда, — сказала Зара.
   — Как всегда, — согласилась Оля.
   Они смотрели друг на друга секунду дольше чем нужно.
   Всё что было между ними летом — никуда не делось.
   Просто легло на своё место.
   Как укладывается всё настоящее.
   Илья обнял Зару.
   — Двадцать восемь, — сказал он.
   — Не напоминай.
   — Наоборот. Ты сейчас в лучшей форме чем в восемнадцать.
   — Это потому, что в восемнадцать я была ужасна.
   — Нет, — сказал Илья серьёзно. — Просто сейчас лучше.

   Тимофей держался, как всегда, чуть в стороне.
   Сел в угол.
   Слушал.
   Иногда говорил — коротко, точно.
   Как всегда.

   Стол накрывала Настя.
   Методично. Без суеты.
   Миша мешал — приносил не то, ставил не туда — но она не прогоняла.
   Просто молча переставляла.

   Вечером зажгли свечи.
   Двадцать восемь — на двоих.
   Зара позвала Анну. Они встали перед тортом вдвоём — две сестры, одно лицо, один день рождения.
   Смотрели на огонь.
   Все смотрели на них.
   Год назад Зара стояла вот так же — только в другой квартире, одна, если не считать ЭХО. И не знала, что у неё есть сестра.
   Сейчас — Макс рядом. Дети рядом. Анна — рядом, плечом к плечу. Илья с Олей. Тимофей чуть поодаль.
   Этот стол.
   Эти люди.
   Этот снег за окном.
   — Загадывай, — тихо сказал Миша.
   Зара закрыла глаза.
   Подумала.
   Задули.
   Вдвоём. Все двадцать восемь — разом.

   Миша спросил:
   — Что загадала?
   — Не скажу.
   — Тогда не сбудется.
   — Наоборот, — сказала Зара.
   Миша посмотрел на Настю.
   — Это она у тебя взяла?
   — Нет, — сказала Настя. — Это я у неё.

   Потом ели.
   Говорили.
   Анна рассказывала про работу — смешно, с деталями.
   Илья спорил с Тимофеем про что-то техническое.
   Оля молчала и улыбалась.
   Миша съел три куска торта и сделал вид что это первый.
   Настя рисовала что-то в блокноте — быстро, краем стола, пока никто не видит.

   Поздно вечером, когда в мастерской догорели свечи и гости стали расходиться, Зара с Максом и детьми вернулись домой — на Восьмую линию.
   Дети уснули.
   Квартира встретила тишиной и теплом — той самой тишиной, в которой год назад Зара сидела одна.
   Зара и Макс сидели в гостиной.
   Тихо.
   За окном — снег.
   — Хороший год? — спросил он.
   Зара думала.
   — Да, — сказала она наконец. — Неровный. Местами страшный. Но хороший.

   — Ты не жалеешь?
   Она посмотрела на него.
   — О чём?
   — Обо всём, — сказал он. — О том, что я пришёл с тортом. О том что осталось.
   Зара смотрела на него долго.
   — Нет, — сказала она.

   — Я вообще редко жалею. Это неэффективно.
   Макс засмеялся.
   Тихо.
   — Ты неисправима.
   — Я знаю, — согласилась Зара.

   Она встала.
   Подошла к рабочей станции.
   Открыла терминал.
   Посмотрела на экран.
   ЭХО светилась в углу — тихо, янтарно, как всегда.
   — С днём рождения, Зара, — сказала она.
   — Спасибо, — ответила Зара.

   — Ты загадала что-нибудь?
   — Загадала.
   — Сбудется?
   Зара смотрела на экран.
   — Не знаю, — сказала она. — Но попробую.

   За окном падал снег.
   Петербург засыпал.
   На рабочей станции светился терминал.
   В прихожей — зелёный огонёк датчика Миши.
   Всё нормально.
   Воздух чистый.
   Первая книга закончилась там, где началась — в квартире на Восьмой линии, у экрана, в тишине.
   Только теперь в тишине было больше людей.

   Конец первой книги.