Что чувствуют сосиски, когда их варят?

Когда крышка кастрюли захлопнулась, сосиски еще держались бодро.
— Спокойно, коллеги, — сказала длинная, слегка изогнутая сосиска по имени Серафима. — Возможно, это просто спа-процедура.
— Спа-процедура? — возмутился короткий толстенький экземпляр по имени Григорий. — Я уже вижу пузырьки! Где пузырьки — там никакого спа, там паника, философия и поздние сожаления.
Снизу пошло тепло.
Все сосиски одновременно ощутили странное: будто мир решил обнять их мокрой горячей ладонью и при этом тихо шепнуть: «Ну всё, ребята, пора».
— У меня мурашки, — сказала одна.
— Это не мурашки, — мрачно ответила другая. — Это термодинамика.
Вода вокруг них запела мелкими пузырьками. По картине это выглядело примерно как на приложенном изображении: целая толпа сосисок болтается в прозрачном подводном космосе, а вокруг — пузырьки, как аплодисменты без зрителей. Некоторые сосиски уже приняли героические позы. Одна вообще случайно изогнулась в виде вопросительного знака и с тех пор только этим и общалась.
— Что мы чувствуем? — спросила юная сосиска Мотя, у которой жизненный опыт ограничивался холодильником и пакетом. — Мне важно для саморазвития.
Серафима вздохнула:
— Сначала ты чувствуешь удивление. Потом — что снаружи становится тесновато. Потом — экзистенциальный бульк.
— Подтверждаю экзистенциальный бульк, — сказал Григорий, всплывая на секунду и торжественно опускаясь обратно.
Тем временем пузырьки липли к сосисочным бокам, как назойливые мысли перед сном.
— А мне щекотно! — завизжала Мотя.
— А мне уже все равно, я достиг состояния пельменного дзена, — прошептала лежащая на дне сосиска Пафнутий.
— Ты не сосиска Пафнутий, ты сарделька, — поправили его.
— Тем более.
С каждой секундой ощущения становились сложнее. Сосиски начали понимать две важные вещи:
Их варят.
Но, если честно, сопротивляться лень.
— Знаете, — сказал философски настроенный молочный сосис, — мне кажется, кипение — это просто очень настойчивая форма внимания.
— Нет, — отрезал Григорий. — Это супружеская ссора воды с воздухом, а мы тут почему-то как свидетели.
Тут одна из сосисок, самая нервная, по имени Аркадий, внезапно изогнулась дугой и крикнула:
— Я чувствую, что становлюсь выше! Выше! Я познал смысл!.. Ой, нет, это я просто всплыл.
И действительно: горячая вода делала их подвижными, мягкими, важными и немного глупыми. Они толкались боками, переворачивались, вздыхали, качались, будто участвовали в международном чемпионате по синхронному варению.
Вдруг сверху раздался глухой голос человека:
— Ну что, готовы?
Сосиски притихли.
— Никогда не понимал этот вопрос, — шепнул Григорий. — А если нет? Что дальше? Отправят обратно в холодильник до внутреннего роста?
— Тсс, — сказала Серафима. — Слушайте воду.
Они прислушались. Вода бормотала что-то свое, древнее, кастрюльное:
«Буль-буль, все проходит, буль-буль, кроме накипи».
Это всех почему-то успокоило.
— Я, кажется, начинаю принимать свою судьбу, — сказала Мотя.
— А я нет, — сказал Аркадий. — Я создан для большего. Может, для теста в кляре. Может, для поезда. Не знаю.
— Для поезда?
— Да. Хочу лежать в пластиковом контейнере и смотреть в окно. Это мечта.
Тут произошло непредвиденное: одна особенно впечатлительная сосиска решила, что она осьминог. Она раскинулась между остальными и заявила:
— Отныне зовите меня Адмирал Буль-Буль VIII! Я правлю этим аквариумом!
— Это не аквариум, — сказала Серафима.
— Для лидера нет границ жанра! — гордо ответил Адмирал и немедленно уткнулся носом в стенку кастрюли.
Становилось жарче. Сосиски чувствовали:
— распирающее тепло;
— легкую щекотку пузырьков;
— смущение от собственной наготы;
— и необъяснимую уверенность, что где-то рядом должна играть трагическая скрипка.
Но вместо скрипки была только ложка.
Она вошла в воду как судьба.
— ЛОЖКА! — закричали сразу несколько сосисок.
— Держитесь естественно, — прошептала Серафима. — Может, это просто проверка документов.
Ложка переворошила их, и все ощущения резко перемешались: страх, гордость, надежда, вращение, короткий полет и чье-то колено. Хотя колен у сосисок, строго говоря, нет, но одна клялась, что почувствовала именно его.
— Ну всё, — сказал Григорий. — Теперь я понимаю, что чувствуют сосиски, когда их варят.
— И что же? — спросила Мотя.
Григорий задумался.
— Они чувствуют, что стали участниками очень странного, очень горячего совещания, где никто не знает повестку, но все постепенно размякают.
Повисла пауза.
Потом Серафима тихо добавила:
— А еще, кажется, любовь.
— Какая еще любовь?!
— К горчице, которую мы еще не встретили.
Все молчали. Это было сильно.
И вот, когда кипение достигло своего великого булькающего апогея, сосиски вдруг испытали коллективное озарение. Они не просто варились. Они проходили посвящение. Из обычных холодильных граждан они превращались в нечто большее: в обед.
— Значит, вот оно, взросление, — прошептала Мотя.
— Нет, — сказал Пафнутий-сарделька. — Взросление — это когда тебя не рвёт от кипятка, а ты сам выбираешь соус.
В этот момент человека, видимо, всё устроило. Огонь выключили.
Тишина опустилась на кастрюлю, как мягкое полотенце на уставший лоб. Сосиски покачивались в горячей воде, томные, просветленные, немного ошалевшие.
— Ну как вы? — спросила Серафима.
Григорий после долгой паузы ответил:
— Если честно, сначала страшно. Потом жарко. Потом щекотно. Потом уже даже интересно. А под конец ощущение, будто ты — дирижабль из мяса, который прошел через кризис среднего возраста за три минуты.
— Красиво сказал, — признала Мотя.
Тут кастрюлю открыли, и свет сверху ударил в их округлые лица.
— Наш час настал, — торжественно сказал Адмирал Буль-Буль VIII.
— Ты пять минут назад был осьминогом, — напомнили ему.
— Великие личности многослойны.
Их начали доставать.
Последнее, что услышали сосиски, было бодрое человеческое:
— Отлично сварились!
А последнее, что подумал Григорий, было:
«Да, но какой ценой».
И только Пафнутий-сарделька, исчезая в сиянии тарелки, улыбнулся своей сосисочной душой и прошептал:
— Надеюсь, без кетчупа. Я сегодня слишком многое пережил.
Конец.