Детская площадка 5

Дорога

Постепенно тело стало отключаться. Он поставил чашку с кофе на журнальный столик и заснул. Ему стал сниться сон о том, как рушится его уютный мирок, к которому он так привык. Как разлетается на части то, что было ему так дорого и нужно, как ему казалось. То, что он так хотел и не мог получить. И вот, когда уже ничего не осталось, он оказался в пустыне рядом с бесконечной дорогой.

— Как-то слишком быстро всё у тебя получилось, — услышал он знакомый ехидный голос. — Некоторые тратят на это тысячи жизней, а ты прямо в течение последней вернулся в родные пенаты и встал на обочине. И как всё это у тебя получилось?

— Откуда ты знаешь, что до этой последней жизни не было именно тех тысяч, про которые ты вспоминаешь?

— Слишком резкий рывок, назовём это так. Больше похоже на сон твоего говорятора, чем на настоящую реальность без него.

— Ты же знаешь, что для меня всё это одно и то же…

…Перед ним понеслась бесконечная автострада говорятора, вечно спешащего не умереть от бездействия, вечно защищающего самого себя. Ощущение жизненности, казалось, преследовало владельцев машин, принимающих скорость за возможность движения. В каждом водителе он узнавал самого себя… в подростке, юноше, в сегодняшнем себе с комком в горле, в старике, из последних сил держащемся за руль. Все они ехали. И все были уверены, что именно их движение — это и есть сама жизнь.

— Ты видишь?

— Вижу.

— Это ты. Все эти люди в машинах — это ты. Разного возраста, разного настроения, разной степени осознанности. И ты ненавидишь обывателей именно потому, что ты и сам из их стаи.

— Но как перестать быть обывателем, когда за тобой тянется хвост сотен человеческих жизней?

— Всё дело в видении…



Мальчик

Кот поднял лапу и указал на обочину. Там, в траве, стоял маленький мальчик лет семи. Он стоял и смотрел на поток.

— Он видит?

— Да. И может решить: ехать ему дальше или выйти.

Он хотел что-то сказать, но машина вдруг остановилась прямо перед ним. Дверь открылась, и оттуда послышался его собственный голос:

— Садись. Поехали. Нельзя стоять на обочине. Это опасно.

— Опасно для кого? — спросил он.

— Для тебя. Для меня. Для всех нас. Мы не можем остановиться. Если мы остановимся, кто-то увидит, что мы — просто машины. А мы не хотим, чтобы кто-то видел.

— Почему?

— Потому что тогда нас не будет.

Кот безнадёжно зевнул, глядя на обывателя в машине.

— Вот, — сказал он. — Это алчный ум. Он не злой, но боится, что если ты остановишься, ты увидишь, что это не ты. И тогда он умрёт, а ты нет.

Он посмотрел на машину. На своё лицо за стеклом. На страх в глазах, которого раньше не замечал. И его стало затягивать в кошмарный водоворот говорятора, сидящего в машине, в мысли, звуки, образы, слова…

— Выходи, — сказал кот. — Выходи. Не садись. Стой и смотри. Пока смотришь — ты не в машине. Ты на обочине, а на обочине тихо.

— Да иди ты нахуй, — сказал он зло своему голосу из машины. И машина поехала дальше.

А он остался стоять. Впервые за долгое время. И в этой остановке не было ничего страшного. Только ветер. Только трава. Только тишина.

На месте недавно стоявшего рядом мальчика появилась белая полупрозрачная фигура — то ли облако, то ли ангел, то ли не растворившаяся тень. Рыжего кота рядом уже не было.

— Кто ты?

— Я не отвечаю словами, — услышал он тихий голос. — Ты спрашиваешь, я показываю. Только так.

— Почему?

— Потому что твой переводчик сбежал куда подальше от шума трассы. И больше я говорить не буду. И так слишком много ненужных слов для твоего говорятора.



Поляна

На привычной зелёной поляне, в начале огромного поля, они лежали рядом с котом и смотрели куда-то вдаль. Чувство спокойствия от рыжего кота подхватило его. Что было ещё нужно?

На другой планете, где-то бесконечно параллельно и далеко от Клопунпая, под чистым небом… что могло быть ещё лучше? Только старая обветшалая и одинокая больница сзади, из которой не выпускали безнадёжных больных и иногда их посетителей.

Иногда его тянуло обратно домой, хотя бы ненадолго сесть за любимый письменный стол, прогуляться по сумрачной дорожке к универсаму под питерским дождём. Вдохнуть этот холодный и влажный воздух.

Кот повернулся и многозначительно посмотрел на него.

— Много юностей и молодостей было в моих жизнях. Теперь я помню многие из них, хотя раньше не помнил ничего, почти как ты сейчас. Твои — одни из последних моих воспоминаний. Кстати, когда ты приближаешься к океану сознания, ты не начинаешь общаться с душой. Ты становишься ей. Ты перестаёшь быть тем, кто говорит, и становишься тем, кто слушает.

Всё как обычно: рыжего кота не было рядом у дороги, но он уже всё знал. Это было удивительно.

— Да, ты вечно всё приравниваешь к себе. Вот послушай старую историю:

Мастер Ма был болен. Настоятель храма спросил его:

— Как вы себя чувствуете в последнее время?

Ма ответил:

— Болезнь Будды. Болезнь Дхармы. Болезнь Сангхи.

Настоятель спросил:

— Что это значит?

Ма сказал:

— Если ты скажешь, что это тело, это не тело Будды. Если ты скажешь, что это не тело, это не тело Дхармы. Если ты скажешь, что это тело Сангхи, это не тело Сангхи.

— То есть: не хватайся за «моё». И не хватайся за «не моё», — шутливо сказал рыжий кот. — Вечно ты хочешь найти своё место под солнцем вселенной, когда оно и так освещает и греет тебя с утра до вечера.



Письменный стол

Наступал покой. Сначала болезненный и страшный. Говорятор прекращал сам собой работать, и он слышал только мягкий звук магнитной Topre.

Временно тот, кем он был, выключился, исчез, испарился, ушёл в ближайшее никуда.

Это была не смерть. Это то, что мастер Ма называл «болезнью Будды». Он не отключался, а входил. Под говорятор, под боль, под страх, под то самое «я», которое целый день играло на сцене само себе.

Стук пальцев по клавиатуре был тем, что осталось. Не нужно было добавлять, прибавлять или ждать, пока это закончится. Не было никакого смысла. Не надо бояться, что это навсегда. Оно придёт и уйдёт. Как всё.

…Я боюсь тишины, потому что боюсь в ней исчезнуть. Но я не исчезаю. Я перестаю быть тем, кем себя считал. А тот, кто слышит стук пальцев, — он есть. И он не боится. Он просто слушает. Страшно только старому мне. Но почему же я тогда возвращаюсь снова к прежнему, отдельному себе?

На следующий день, который наступил почти сразу же, он снова сидел за письменным столом в компании рыжего кота и решал всё ту же проблему. В этот раз вселенная дала ему достаточно воздуха, и дышать было вполне привольно…

— Наступил ли следующий день? — задал он самому себе вопрос. — Или этот вечер циклически движется неизвестно куда, а всё остальное — это иллюзия усталости, работы, движения и жизни вообще? Что, если этот вечер начинается уже в сто тридцать шестой раз? Или даже в гораздо больший, чем я помню…

— Это не разговор, а возвращение. Как будто ты всю жизнь звонил в дверь, а потом понял, что ты и есть дверь. И звонок. И тот, кто звонит.

Женский голос прозвучал совершенно неожиданно. Он обрадовался тому, что на горизонте снова появилась Лахесис.

— Остаётся только присутствие, и в нём ты узнаёшь то, что всегда было тобой.

— Привет, — сказал он без стеснения, потому что знал: дураку стесняться нечего, всё равно не поймут. — Не видел тебя уже пару месяцев.

Он обернулся, надеясь увидеть строгую, но весёлую девушку в форме баристы, но увидел только пенный океан Соляриса. Комната висела, как космический корабль, над бездной…

— Без-дна! И потому свободна!.. — снова весело прозвучал звонкий голос Лахесис. — Вот почему ты постоянно боишься. Потому что то, где нет окончания, где нет пути, — всё это пугает тебя до чёртиков.



Бездна

Комната парила над океаном. Пахло горячим кофе с молоком и ванильным сиропом. На открытой форточке сидел рыжий кот и с интересом смотрел вниз. В этом воплощении, возможно, ему хотелось бы, чтобы океан пах варёной рыбой… но это было не точное предположение.

Чистые и радостные вибрации сначала дошли до любопытного носа кота, и он закрутился на месте и замахал хвостом. Потом добрались до маленькой настольной лампы на столе, и она замигала. А потом неожиданно заполнили в нём то самое пустое и болезненное место в груди, которое…

И тут снова раздался весёлый и жизнерадостный смех Лахесис, уже в самой комнате.

За спиной стояла привычная фигура в белой рубашке и коричневом фартуке. Черты лица были слегка восточными, волосы длинные и тёмные. Она держала в руках чашку с кофе и улыбалась.

— Душа не где-то в океане. Душа — не рыжий кот, не океан, не говорятор. Душа — только тот, кто смотрит на всех них. И конечно же, любит безусловной любовью. Иначе зачем бы всё это было нужно. Моя суть — океан сознания, а не форма, которую ты привык видеть. Я не рядом с океаном. Я и есть океан. Когда я варю кофе, это океан играет в баристу. Когда я беру деньги за кофе, это океан учит тебя честности. Когда я молчу, это океан молчит. Когда я смеюсь, это океан смеётся.

— Значит… — попытался он хоть что-то сказать, но не успел.

— Ну что, твой юный переводчик океана всё ещё мечтает о рыбе? Как тебе у меня в гостях?

— Зачем нам переводчик, если есть ты? — наконец-то он облегчённо вставил пару слов.

— Ну я не могу быть рядом двадцать четыре часа в сутки. Многие вселенные ждут меня. Это тебе не круглосуточный магазин продуктов, хотя определённое сходство есть.

Лахесис протянула ему кружку с горячим кофе и молочной пеной сверху. Он подумал, что всегда путал пену с океаном, божий дар с яичницей и погоду говорятора с игривым настроением вселенных и выпил глоток обжигающего кофе.

Продолжение следует.