В. Аксенов, Сухой закон 1914 года. Краткий обзор

«Сухой закон» Российской Империи 1914 года, принятый по высочайшей инициативе Его Императорского Величества, несомненно, был весьма нетрадиционной для своего времени мерой и явлением достаточно комплексным, чтобы его сложно было рассмотреть единовременно со всех значимых сторон. Статья В. Аксенова, которую я планирую здесь абозревать, имеет своей основой «придворные причины» и всяческие ярко выраженные негативные следствия принятия «необдуманного» решения в контексте начавшейся тогда Великой войны.
Статья поделена на несколько сегментов: участие В. Н. Коковцова, князя В. П. Мещерского и П. Л. Барка во взаимодействии с императором в отношении «пьяного вопроса» (эти два сегмента внутри статьи я рассматриваю как один — «придворные интриги»), проведение мобилизации в условиях сухого закона, правительственная политика с учётом «вечности» нового закона, народная реакция на закон (самый объёмный и интересный сегмент), а также борьба за трезвость с участием местных властей (тоже два несколько отдалённых внутри статьи сегмента, которые я рассмотрю как один).

Стоит отметить, что автор рассматривает «сухой закон» в данной статье как уверенно негативное явление, в подробностях описывая всевозможные провальные мероприятия властей гарантировать соблюдение народной трезвости, а также народные исхищрения в самоодурманивании в условиях принудительного «сушняка». Не зная ничего о том периоде, читатель может сформировать мнение, что правительство как будто осознанно и внезапно решило окончательно раззадорить подданных для случившейся три года спустя революции. Были ли у сухого закона сторонники, положительные стороны, реальные предпосылки, почему Г. Распутин побуждал царя избавить страну от винного пьянства — статья ответа не даёт.
Флагман русского трезвеннического движения, академик Ф. Г. Углов в своих работах (например, «Правда и ложь о "сухом законе" (1914-1925 гг.)», напротив, преуменьшал размер «компенсаторного»  пьянства (посредством употребления суррогата, денатурата, а также самогоноварения) и преувеличивал позитивный отклик народа. К сожалению, не преуменьшая заслуг академика как в медицине, так и отрезвлении нации, скажу, что использовать упомянутую статью как дополнение к статье В. Аксенова было бы не очень удобно из-за слишком очевидной пристрастности Ф. Г. Углова в рассмотрении пьянства как явления. Вместо этого я использую отклик на упомянутую работу Углова, статью А. А. Иванова «Спас ли "сухой закон" Россию от пьянства?» как дополнение, чтобы развеять впечатление однозначной внезапности и провальности противоалкогольных мер того времени. Возможно, по ходу абзора будут использованы и другие источники, названия и авторов которых я укажу для возможности читателя самостоятельно ознакомиться с ними в WWW. Разумеется, за читателем все ещё будет оставаться выбор, читать ли хотя бы одну из упомянутых статей или ограничиться лишь этим абзором. И, как и в прошлые разы, абзор по-прежнему будет в жанре «letsread» — последовательным рассмотрением описываемых событий и тезисов с попутным комментированием.

Согласно Аксенову, борьба за трезвость в начале XX века велась преимущественно органами местного самоуправления, и не слишком успешно, не встречая существенной правительственной поддержки. Отмена статьи доходов, приносящей более четверти всех поступлений в бюджет, не выглядит привлекательно ни сама по себе, ни тем более на фоне начала крупного военного конфликта, тем более такого как тогда ещё не выглядевшей Великой войны. В чём же выражалась эта борьба?
Согласно Иванову, основными противниками употребления в пищу этанола были русские правые. Именно алкоголизм ими мнился как одна из главных причин материального неблагополучия простонародья. Подобного мнения в более радикальной форме придерживались и академик Углов, и упоминаемый им министр финансов Великобритании начала XX века Дэвид Ллойд Джордж, который восхитился решением Николая II создать первую в мире трезвую нацию и которому приписывается фраза «Мы сражаемся с немцами, австрийцами и пьянством, и, насколько я понимаю, самый смертельный враг среди них — пьянство». Правые вели непрестанную борьбу с русским пьянством, публикуя специальную антиалкогольную литературу для просвещенных слоев населения, читая лекции и организовывая чайные (считалось, что чай, являясь в некотором роде психоактивным напитком, помогает заменить алкоголь — это, однако, аукнулось при введении сухого закона, так, Аксенов пишет, что пытались запретить даже продажу чая, который поставили в один ряд со спиртом), поддерживая законопроекты, направленные на борьбу с пьянством, наконец, выступая ярыми противниками государственной монополии на продажу спиртных напитков с мнением «пьяные деньги — грязные деньги».
При этом интересно, что Первый всероссийский съезд по борьбе с пьянством и выдвинутый правой фракцией Государственной думы законопроект «О мерах борьбы с пьянством» особого внимания императора и правительства в целом не получили. Сами «правые» при этом не были столь радикальны, чтобы предложить единовременно запретить продажу алкогольных напитков и их употребление — так, князь Д. П. Голицын-Муравлин считал, что проблема пьянства слишком широка и стара, чтобы решить её одним махом без вредоносных последствий для государства. Он призывал борцов за трезвость, как минимум, признать, что решение проблемы требует долгой миссионерской и воспитательной работы со стороны тех, кто ведет трезвый образ жизни, и планировать её как элемент общей борьбы за высокую нравственность народа наряду с его общим просвещением. Если же радикально изъять спиртное из употребления, есть опасность убить и рабов этой привычки, которые далеко не всегда являются маргинальными членами общества и коих в России слишком много. При этом князь, согласно Иванову, справедливо указывал критикам винной монополии, что проблема пьянства коренится не в ней, что монополия лишь растение, принявшее исполинские размеры потому, что попало на благодатную почву, а значит и отмена ее ничего, кроме перетекания дохода от продажи алкоголя в частные руки, не даст — по словам самого Голицына-Муравлина, «Пьянство пошло у нас не от казенной продажи питей, пьянство привело нас к казенной продаже питей, как к самой повелительной необходимости».
Возвращаясь к исходной статье, задамся логичным вопросом — даже предполагая, что до введения сухого закона все меры борьбы с пьянством считались «правой блажью», что могло побудить императора принять такое решение, особенно перед лицом предстоящей мобилизации для дальнейшей войны, учитывая потенциальные негативные последствия для экономики и народного духа? Этим же вопросом во вступлении статьи задаётся и сам автор, поэтому перейдём к рассмотрению непосредственно её содержимого.

Первые два сегмента статьи «Интрига» и «П. Л. Барк и винная реформа» можно прорезюмировать следующим образом. До 1914 года важнейшей статьёй доходов России была государственная винная монополия, приносившая до четверти всех средств в казну (так называемый «пьяный бюджет»). Председатель Совета министров и министр финансов В. Н. Коковцов оказался на своём месте во многом благодаря протекции ряда высокопоставленных лиц, которые к середине 1913 года были уже мертвы, а обзаводиться новыми знакомствами Коковцов не желал. При этом как министр финансов он категорически отказывался ограничивать продажу водки, мотивируя это тем, что без этих денег империя обанкротится, особенно в условиях надвигающейся войны. У В. Коковцова были множество недоброжелателей (и достаточно влиятельных — таких как министры земледелия и землеустройства и юстиции, военный министр), из наиболее значимых — князь В. Н. Мещерский и Г. Е. Распутин.
Мещерский, являясь публицистом, в вопросах мнений о людях преследовал преимущественно собственные цели и, какое-то время хорошо отзывавшись о Коковцове на страницах своего журнала «Гражданин», сменил своё мнение после вмешательства Коковцова в дела Мещерского, а именно — в вопросы карьерного характера, связанные с министром внутренних дел Н. А. Маклаковым и «биржевым королём» И. П. Манусом.
Распутин ненавидел Коковцова (который пытался удалить «старца» от двора). Коковцов, как и его предшественник Столыпин, считал присутствие Распутина при дворе позором для монархии, уничтожающим авторитет Николая II в глазах Думы и общества. В феврале 1912 года Коковцов добился личной аудиенции у императора, на которой прямо заявил, что слухи о «старце» губят престиж царской семьи. Кроме того, именно по его распоряжению (и при поддержке Столыпина ранее) за Распутиным была установлена негласная, но круглосуточная агентурная слежка. Доклады об аморальном поведении Распутина ложились на стол Коковцову, который затем пытался использовать этот компромат, чтобы открыть глаза императору. Для Распутина Коковцов был олицетворением тотального контроля, мешавшего ему жить в Петрограде.
Таким образом, против Коковцова сформировался тройственный союз из Мещерского, Маклакова и Распутина, увенчавшийся отставкой Коковцова в начале 1914 года.

Стоит отметить эффективность этого союза. Его главным оружием в борьбе за отставку премьера стала жесткая критика винной монополии.
Мещерский использовал в этих целях свой журнал «Гражданин», который регулярно читал Николай II, а также еженедельно отправляемые императору личные конфиденциальные письма-«дневники». В этих материалах он развернул масштабную информационную атаку на Коковцова. Мещерский обвинял премьера в «узурпации царских полномочий», системном бюрократизме и неуважении к самодержавной власти, выставляя его диктатором, который пытается затмить самого государя (аналогично тому, как ранее Мещерский критиковал Столыпина). Помимо этого, наравне с Распутиным, в своих записках царю Мещерский искусно подыгрывал религиозным чувствам Николая II и Александры Фёдоровны, утверждая, что финансовое благополучие страны, построенное Коковцовым на доходах от продажи водки, аморально и губительно для русского народа, а также доказывая царю, что Коковцов как министр финансов бездарен, поскольку не способен наполнить казну ничем, кроме «слез и разорения» крестьян, и блокирует назревшую реформу трезвости.
Маклаков официально поддерживал кампанию за народную трезвость, декларируя борьбу с хулиганством и пьянством среди крестьян. В своих докладах царю он утверждал, что полиция фиксирует деградацию деревни из-за доступной водки, этим выставляя Коковцова, державшегося за винную монополию, бездушным технократом, который ради пополнения казны губит русский народ и подрывает основы самодержавия. В то время как Коковцов пытался выстраивать рабочий диалог с Государственной Думой ради стабильности в стране, Маклаков занимал позицию жесткого закручивания гаек, выступая за разгон Думы, ограничение прав земств и введение жесткой цензуры, своими демонстративно грубыми и реакционными действиями намеренно провоцируя конфликт правительства с парламентом. В глазах Николая II это выглядело как «слабость» Коковцова, который не может навести порядок и позволяет депутатам слишком много говорить.
Григорий Распутин влиял на императора Николая II главным образом в рамках своей роли религиозного наставника и «целителя». Стоит отметить, что несмотря на спорный образ Распутина, он единственный из троицы «заговорщиков» имел личный интерес в введении сухого закона — сам устраивавший регулярные кутежи с алкоголем и женщинами, уроженец Тобольской губернии осуждал повальное пьянство крестьян, приводящее к деградации и запустению деревень. При этом в его поведении не было противоречия с его собственной точки зрения, так как он разделял алкоголь на «разрушительный» для простых людей и «сакральный» для себя. Распутин постоянно внушал Николаю II и Александре Фёдоровне мысль: «Нельзя строить благополучие великой христианской державы на спаивании собственного народа и слезах крестьянских семей». Особенно он усердствовал в отношении императрицы, поскольку та, имея иностранное происхождение и особое отношение к русскому православию, видела в Распутине истинного старца-аскета, который способен помочь в построении идеальной православной державы. Из-за этого Александра Фёдоровна испытывала к Коковцову неприязненные чувства, поскольку тот считал Распутина простым проходимцем.

Закончить рассмотрение «придворной» части можно рассмотрением назначения на пост министра финансов П. Л. Барка. Казалось бы, после свержения неугодного многим Коковцова можно было забыть про винный «аргумент» и вновь перевести борьбу за трезвость в разряд «правой блажи». И действительно, современники не очень верили, что император решится ликвидировать самую доходную статью бюджета. Премьер И. Л. Горемыкин, рассуждая о перспективах сухого закона, говорил: «Все это чепуха, одни громкие слова, которые не получат никакого применения. Государь поверил тому, что ему наговорили, очень скоро забудет об этом новом курсе, и все пойдет по-старому». Однако Николай II спустя 4 дня после назначения Барка прямо продублировал риторику Распутина, написав в высочайшем рескрипте: «Нельзя поставлять доход в казне в зависимость от разорения духовных и экономических сил множества моих верноподданных». От Барка потребовали радикально реформировать финансовую систему так, чтобы государство больше не зависело от продажи водки. При этом многие экономисты того времени разделяли идею постепенного искоренения употребления алкоголя в России (зачастую — обычного уменьшения его оборота) — но не Григорий Распутин, имевший колоссальное влияние на царскую семью.

В книге «Григорий Распутин-Новый» (серия ЖЗЛ) историк и писатель А. Варламов подробно рассмотрел парадокс «пьяницы, придумавшего сухой закон». Он подчеркивает, что Распутин, будучи плотью от плоти русского крестьянства, видел в водке абсолютное, разрушительное зло для деревни. Распутин внушил государю простую и понятную, но экономически самоубийственную мысль, что величие России не может зиждиться на спаивании собственного народа. Для глубоко верующего Николая II этот довод, шедший от "человека Божьего", оказался сильнее любых выкладок министра финансов и мнений чиновников. Царь поверил, что закрыть кабаки — это воля Самого Господа, переданная через «старца». При этом вино для самого Распутина, как и оргиастические практики, являлось катализатором духовного экстаза, способом раскачать душу до мистического исступления. «Выпивка — это искушение, — объяснял он своим почитательницам. — Я пью, чтобы дьявола из себя выманить и прилюдно его растоптать». Мужику на селе такая «борьба с дьяволом» была недоступна — мужик от водки зверел и нищал, а потому мужика, по мнению Распутина, следовало держать в абсолютной трезвости. Именно поэтому Распутин настаивал на тотальном и решительном устранении алкоголя из народной доступности, поскольку «с грехом не может быть компромиссов». И именно на основании его «увещеваний» царь не только стремился избавить от алкоголя народ, но и избавился от него в своей жизни сам, до скорого конца своей жизни употребляя в пищу только воду и квас.

Тем временем, сам Барк прекрасно понимал Коковцова и разделял его мнение (как и упомянутое ранее мнение князя Голицына-Муравлина) в отношении этого вопроса. Поначалу Барк продолжал прежнюю политику даже после начала мировой войны: законом от 27 июля 1914 г. цена водки была поднята до 12 руб. 80 коп. за ведро; государственный бюджет на 1914 г. также был построен на доходах от казенной продажи спиртного, запланированных в размере 936 млн руб. (26,2;%), при сумме всех доходов – 3 млрд 572 млн. Позже после начала войны и введения ограничительных мер на спиртное казна не досчиталась почти 700 млн. доходов, на что Горемыкин в беседе с Коковцовым в 1914 г. смог лишь легкомысленно заметить, что любой недочёт «можно просто напечатать». В совокупности с ухищрениями Барка в оттягивании неизбежного это, несомненно, лишь указывает на явное витание Его Величества в облаках относительно реальности дел в ведении экономики государства.

Военный министр В. А. Сухомлинов помнил волну винных погромов, устроенную призывниками во время мобилизации 1904 года, что совсем не помешало ему порекомендовать Маклакову во время новой мобилизации полное прекращение торговли спиртным везде, где до него могли добраться мобилизованные. Более логичным было бы полное уничтожение запасов спиртного до поставления в известность народа о предстоящих ограничениях, чтобы народ не смог «запастись» алкоголем из разгромленных лавок и складов. После особенно тревожных новостей из Томской и Рязанской губерний начался вывоз и уничтожение запасов спиртного, что являлось запоздалой мерой. Конечно, погромы не могли не сказаться на эффективности мобилизационных мероприятий — занятые погромами призывники явно были далеки от состояния боевой готовности.
Из статьи не ясно, проводились ли погромы как меры «грабежа с обогащением» или всё-таки как «народный» способ поскорее решить проблему пьянства путём уничтожения спиртного. А. А. Иванов в своей статье пишет, что многие «правые» удивлялись тому, что одного слова, произнесенного с высоты царского престола, так подействовавшего на психику русского народа и «превратившего его к всеобщему удивлению не только в глубоко убежденного, но прямо в фанатика-трезвенника», оказалось достаточно, чтобы народ возжелал, «чтобы этот высокомудрый и достопамятный царский запрет не был снят по окончании войны». Кроме того, член правой группы Государственного совета А. И. Мосолов отмечал, что царский запрет на продажу спиртного позволил, в отличие от событий Русско-японской войны, спокойно (!) и без эксцессов провести мобилизацию — того же мнения придерживался и министр Сухомлинов. По словам Мосолова, произошло настоящее чудо — хулиганство в стране прекратилось, семейная жизнь наладилась, «прекратились грабежи, драки и скандалы. Не стало слышно безобразной ругани. На улицах исчезли босяки и нищие стали редким явлением». Помимо этого, согласно Мосолову (этого мнения придерживался и академик Ф. Г. Углов), благосостояние протрезвевшего народа, несмотря на войну, выросло, о чем свидетельствует увеличение к 1915 г. банковских вкладов и статистика по Московской губернии: если до войны, население губернии потребляло алкоголя на 48 млн руб. в год, то теперь эти деньги остаются в семьях.
Позволю себе привести цитату из труда современника сухого закона, врача И. Н. Введенского «Опыт принудительной трезвости» 1915 года, чтобы читатель смог подробнее представить популярное тогда мнение «правых» о первых следствиях принятия сухого закона. Я также рекомендую читателю прочитать эту работу самостоятельно для более подробного понимания темы абозреваемой статьи. На этот труд ссылается и В. Аксенов.
«Огромное большинство населения приняло отрезвление спокойно, с удовлетворением и радостью, особенно трудовые массы, так много и тяжело страдавшие от алкоголя. Такое отношение не только не изменилось с течением времени, но несомненно упрочилось под влиянием опыта прожитых месяцев. Это положительное отношение обнаружилось с самого начала и ярче всего выразилось в бесчисленных ходатайствах общественных организаций и групп обывателей. Эти ходатайства и постановления исходили от губернаторов и уездных земских собраний, городских дум, биржевых комитетов, торгово-промышленных обществ, волостных и сельских сходов, кооперативов, рабочих организаций, ученых обществ, университетов, обществ трезвости и антиалкогольных организаций, присяжных заседателей сессий окружных судов, епархиальных съездов духовенства, отдельных групп обывателей и т. д. Передать, хотя бы и кратко, содержание всех этих ходатайств и постановлений нет возможности, так как простое перечисление их отняло бы много времени. Во всех приветствуется решение правительства запретить продажу спиртных напитков, отмечаются благодетельные результаты этой меры и высказывается пожелание, чтобы запрещение было продолжено и впредь, в некоторых — до конца войны, в большинстве же навсегда. Признавая значительность связанных с запрещением материальных потерь для государства и представителей алкогольной промышленности, ходатайства тем не менее убеждают не считаться с этими жертвами, в уверенности, что отрезвление явится источником небывалого развития экономической мощи страны и подъема духовных и творческих сил народа. Во всех этих ходатайствах и постановлениях, выражающих подлинный голос страны, впервые получившей возможность открыто и беспрепятственно определить свое отношение к вековому злу, звучит, однако, нота неуверенности и боязнь за судьбу трезвости. Воспоминание недоброго прошлого слишком еще близки и живы, настоящее благополучие так непривычно велико, что трезвая идиллия естественно представляется непрочной и непродолжительной».
Ликование «правых», впрочем, быстро омрачилось началом потребления народом всякого рода суррогатов — в итоге их попытки всячески модифицировать сухой закон, чтобы он смог соответствовать своему названию, продолжались вплоть до революции 1917 года.
В чём же заключались эти попытки?

Все предложения как-то повлиять на царя в отношении радикальности принятого решения, включая понижение градуса вин, разрешения на торговлю только слабоалкогольными напитками вроде пива и др. встречали решительный отказ. Кроме того, последняя надежда на то, что сухой закон продлится лишь до конца войны, рухнула уже в сентябре 1914 г. с резолюцией царя навсегда воспретить казённую продажу водки. Органы местного самоуправления, повинуяь воле императора, были готовы не только запретить торговлю спиртным, но и требовать пошлину за запрещённую же торговлю. В 1915 году поднялся вопрос о разрешении торговлей лёгким вином и пивом, который так и не получил ответа. Единственное, к чему это привело, это к возникновению множественных диспутов на тему расширения компетенций городских дум и земств, использовавших сухой закон лишь как повод получить больше власти от правительства.
Штрафы за торговлю спиртным и появление на публике в нетрезвом виде только подливали масла в огонь — с одной стороны, статьи за тайное винокурение давали удобный повод для ложных доносов на недоброжелателей,  с другой, давали повод местным властям использовать случаи «обнаружения нарушений» как способ выслужиться перед вышестоящим начальством.
Характерно то, что никаких эффективных мер по замещению вредной привычки на некие «полезные» так и не было проведено — всё так и осталось на уровне мероприятий, проводимых «правыми» ещё до сухого закона и Великой войны: открытие клубов, проведение лекций о трезвости, проведение концертов и привлечение церкви.
Сложилась странная ситуация — произведенный ранее спирт некуда было деть. Технологического уровня государства явно было недостаточно, чтобы получить из спирта, например, каучук. Это выглядит логичным, ведь технология Лебедева по получению бутадиенового каучука, реализовавшаяся в лабораторных условиях в 1910 году, получила внимание лишь шестнадцать лет спустя в СССР и была поставлена на промышленные рельсы лишь в 1932 году, чему мировое сообщество, включая даже Т. А. Эдисона, вообще отказалось поверить. Использование спирта в качестве топлива также испытывало трудности в реализации — подобные меры ограниченно применялись во время войны путем принудительного перевода техники на этанол в смеси с лёгкими нефтяными фракциями. Только у Германии из-за отсутствия собственных крупных месторождений нефти был большой опыт использования этанола в качестве топлива — не будь Германия противником России в войне, разумным решением могла бы стать продажа спирта немецкому кайзеру.
Инновацией стало уничтожение запасов спирта, которое привело к шокирующим цифрам понижения дохода государства и было реализовано весьма сомнительным образом, например, в Вологде — выливанием в реку, ещё и зимой.
Государство, за исключением, пожалуй, царской семьи, откровенно не понимало, как можно просто взять и исключить спирт из своей жизни одним «усилием воли». Народ, судя по всему, и вовсе не собирался этого делать, вопреки мнению «правых» и академика Углова.

На закуску остались народные способы достигнуть единения с Богом (по Распутину) посредством употребления системных ядов в пищу. Они включали в себя: употребление денатурированного спирта-«ханжи», употребление дистиллята на основе политуры, употребление пивных дрожжей (!) и даже высокотоксичного метанола (!!) в дозах, многократно превышающих смертельную (!!!). В пищу принимали всё, что продавалось в аптеке и содержало спирт: настойки, бальзамы, одеколон. Не помогали и специальные добавки красящего характера, а добавки с рвотным и слабительным эффектом почему-то не практиковались (позволю себе едкое замечание, что с учётом готовности пить яды русского человека эти добавки явно бы не смутили). Логичным выглядит и расцвет самогоноварения — надеюсь, В. Аксенов иронизировал, когда писал о «неожиданности» роста потребления сахара в военные годы, как и министр П. Л. Барк, подобно математику П. Ферма решивший не объяснять очевидность своего заложенного в бюджетную смету за 1915 год увеличения потребления сахара. В целом, наблюдалась довольно трагичная картина — в то время как вологодский губернатор лил спирт в прорубь, русский мужик пил одеколон в тщетных попытках успокоить измученную гремящей войной душу.

Какие можно сделать выводы по статье? Автор сделал акцент на «придворном» компоненте причинности принятия сухого закона и уделил внимание тому, как русский народ этому противостоял, приводя статистику из трагикомичных примеров. Источники, которые он использовал и к которым есть доступ у рядового читателя, позволяют рассмотреть это и с более непредвзятых сторон — например, как отнеслись к этому современники, которые считали, что Его Высочеством было сделано «необходимое зло», такие как И. Н. Введенский.
Какие могу сделать выводы по предмету статьи? Избавление от вредной зависимости любого рода, что человека, что государства, недопустимо в условиях внешних острых конфликтов. Более того, только на основании жёстких идеологических систем, таких как ислам, может быть построена политика защиты от постоянных соблазнов со стороны окружающих — христианство, как в случае с Российской империей, к таким не относится, как и социализм в случае с СССР. Только комбинация спокойных, последовательных мер для постепенного устранения зависимости и жёсткой идеологии для закрепления достигнутой чистоты от ядов может быть успешной — редкие случаи избавления от зависимости из-за шокирующих травматических обстоятельств не берутся мной за принцип ввиду их неприменимости для широких масс равно как и моральной неприемлемости.