Окно

Он шел по влажной улице, откуда доносились липкие звуки клавиш, облизывающие его уши. Звук был плотный, как лента, мягкий, без острых углов. Дождь, немного задержавшись в его волосах, медленно сползал ко лбу, потом к губам. Пальцами он вытирал воду с лица, как будто пучком палок рисовал на песке, капли послушно становились в ряд, в очередь, как танцоры, что вставали на указанные хореографом точки, как только пальцы проводили по лицу, словно рисовали маску из капель. И эта бессмысленная ходьба, далекий от минувшей жизни шаг. Где он идет, за чем следует, и что он слышит? Все, что лепилось рядом с ним совсем еще недавно, все, что не давало ему передышки и возможности послушать то, что внутри... Где оно все сейчас? Так легко сместилось. Таким мелким стало. Обычно неважно все то, что нам кажется важным, обычно не важно все то, за что мы беспокоимся. А сейчас земля под ним незыблима. Сейчас он ее не проломит, сейчас он недосягаем для нас.

Я выпрямил спину, он уходил от меня все дальше и только так я мог его увидеть. Честно признаюсь, до того как он вступил в мое поле зрения эта улица была пустынна. Я спустился из дома, сел на мокрую лавочку, хотел вникнуть в буквы, что бежали в газете... И такой пустой шум они источали, однако затыкали всякие мысли, потому то я к ним и обращался. Но как только этот парень появился, я даже сам не заметил как руки мои отложили газету, а разум, а точнее неукротимая его часть - полностью отдалась размышлению, наблюлению за этим парнем. Я словно нырнул в океан. И не хотел на сушу. Дождь капал на бумагу. Буквы плыли, и я был рад этому. Я не запомнил ничего из того, что прочитал, я не узнал ничего нового, я просто убил мысли, и их трупы сейчас медленно восставали.

Парень слишком долго стоял на самой дальней точке из которой я еще мог его разглядеть, он смотрел в какое-то окно, долго смотрел, не отрываясь, не хотел уходить. И тут любопытство и неограниченное колличество свободных минут взяли верх, я решил довольно скорым шагом приблизиться к нему, узнать на что он так уставился. Я намеревался сделать вид, что просто гуляю, взаимодействовать с ним никак не хотел. Я отложил газету, чуть протер зернистые от воды очки, и пошел прямиком на него. Дома могуче смотрели на меня, их фигуры плыли по бокам, словно я в реке, а вокруг деревья... Словно я где-то далеко, в обнимку с чем-то первобытным и вечным молчаливо гребу, наблюдая, впитывая, воспараясь над самим собой. Как мне не казалось, что парень вот-вот сдвинется с места, он стоял, недвижим как небо, казалось, он беспрерывно стоял так и день, и ночь на протяжении тысячалетий, а птицы без всякой боязни могли на него садиться, ведь знали, что он не шелохнется. Как только я приблизился к нему настолько, что он мог меня услышать, я замедлил шаг. Даль рябилась, небо казалось пропастью, или же потолком над горящими от фонарей домами, текли редкие звезды, челюсти облаков смыкались, поглощая их. Я уже буквально стоял и видел как на нем оседала пыль времени. Ничего у этого человека не болело, ничего не шло "не по плану". У него все было как надо. Он в одночасье казался неодухотворенным предметом, и самым живым существом из всех воспроизведенных на свет. Я медленно подошел и наконец закинул взгляд на тот объект, на который он уставился. Обшарпанная деревянная оконная рама, мутное стекло, и к нему приклеен плакатик, на котором детской гуашью было написано: "улыбнись, если любишь жить; уходи, если бегство - твое все". Парень посмотрел на меня. Улыбнулся. И я не сдержался. Тоже улыбнулся. Мы не сказали друг другу ни слова. Мы смотрели и улыбались, а дождь все капал, поливая свежестью наши души, что маленькими детьми, сцепившись крепко за руку смотрели на это старое, как мир, окно.