Ялта - город любви

  Приехал в очередной раз в санаторий, где бывал уже не однажды. Глянул налево, глянул направо — на горизонте никого не приметил. Не то чтобы совсем никого: народу хватало, да всё не по вкусу — то старенькие, то вовсе древние. Так и провёл почти половину срока не целованным. Через неделю всё-таки дождался процедуры под названием «массаж». Талонов у лечащего врача было наперечёт, и один чудом достался мне. Из всех назначений я посещал только это. Сколько раз бывал в здешнем санатории, а где кабинет моего массажиста, узнал лишь теперь. Массажных кабинетов хватало — мужчины, женщины, — но мой оказался в отдалённом корпусе. Проходя мимо здания, я обратил внимание, что стоит оно на отшибе, утопая в оазисе из деревьев всех пород и со всех континентов. Я тогда, честно говоря, позавидовал этому месту — здесь так славно было бы заняться любовью. Тут можно укрыться от посторонних глаз надолго. Но с кем — вот вопрос. Пришёл на процедуру рано, с запасом минут на пятнадцать. Просидел у двери почти половину этого времени, когда появилась она — та, которую я дожидался большую половину срока пребывания в оздоровительном заведении. Разговорились. Она приехала издалека, с самого материка, а не как я — местный, крымский. Так и просидели, проговорив сеанса три, пока я не предложил вечером прогуляться по набережной. Прогулялись, а затем свернули в укромное место с оазисом и там расположились. Я прихватил с собой шкалик крепкого для себя и бутылочку красного для подруги — предусмотрительно купленные при дефилировании у моря. Расположились, употребили. Не хочу сказать «выпили». Пьют пьяницы, а мы благородно употребили и перешли к прелюдии. Честно сказать, перешёл я один, ибо вторая половина была ещё холодна для подобного.
  Я не стал форсировать события. Мы просто лежали рядом на скамеечке, подстелив куртку, и смотрели, как сквозь листву проглядывают редкие звёзды. Она рассказывала о своей жизни там, на материке — о муже, с которым давно уже не жила вместе, о взрослых детях, которые обзавелись своей семьёй и звонили раз в неделю по воскресеньям. Я слушал и удивлялся, как легко она об этом говорит — без надрыва, без жалоб, просто как о чём-то, что было и прошло. Ветка над нами качнулась, и на лицо упала капля — то ли роса, то ли остаток дневной влаги. Она вздрогнула и засмеялась, и этот смех вдруг всё переменил. Я потянулся к ней, и на этот раз она не отстранилась.
  Рука моя легла ей на плечо, потом скользнула ниже. Она дышала чаще, но не отталкивала. Я расстегнул пуговицы на её блузке — одну за другой, не спеша, давая ей время передумать. Она не передумала. Когда я коснулся губами её шеи, она тихо выдохнула и запустила пальцы мне в волосы. Красное вино сделало своё дело, но не только оно — было что-то ещё, какая-то усталость у обоих, которая искала выхода и находила его друг в друге. Мы больше не разговаривали. Слова стали лишними. Где-то далеко за деревьями шумело море, и этот шум заглушал всё остальное.
  Потом мы лежали молча, и я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Вдруг по асфальтированной дорожке послышались шаги женских ножек. Их обладательница прошла около нас несколько раз, всё время останавливаясь и выбирая место, как я понял, для своего «междусобойчика». Надо было показать ей, что здесь всё занято и надо двигать своё тело в другом направлении, искать фьорд, чтобы зашхериться. Я громко закашлял. Женщина на дорожке вздрогнула, но не ушла. Сделала ещё один тур и только тогда удалилась. На другой день то же самое проделал мужчина. Кавалер её, тоже беспризорники, как и мы, подумал я.
Она первой нарушила тишину — спросила, который час. Я посмотрел на телефон: было начало одиннадцатого вечера. Санаторий скоро закрывался, но мы были на его территории, и это меня не беспокоило. Беспокоило другое — как теперь быть. Мы ведь оба понимали, что это не начало романа, а скорее его завершение, короткое и яркое, как вспышка. Она приехала сюда лечить нервы, а я — убивать время. И вот время оказалось убито, а нервы, кажется, у обоих остались невылеченными.
Она встала первой, поправила одежду, собрала волосы в хвост. Я помог ей отряхнуть куртку. Мы вышли из оазиса на освещённую аллею и пошли к корпусу. По дороге она взяла меня под руку — просто, без церемоний, как берут старого знакомого. У дверей мы остановились. Она сказала, что завтра у неё процедуры с утра, и что если я захочу, мы можем встретиться после ужина на том же месте. Я кивнул. Она ушла, поднялась в свой номер, приняла душ и стала смотреть на себя. Руки и ноги немного подрагивали. Когда посмотрела на себя в зеркало, то обнаружила на спине несколько синяков. Когда они появились? Наверное, привезла их из дома и не замечала до сих пор, а возможно, массажист перестарался. Об этом думать сейчас не хотелось. Она легла на кровать и стала мечтать…
  А я остался стоять, глядя на закрывшуюся дверь, и думал о том, что до конца срока осталось всего ничего — дней пять, не больше. На свой этаж я шёл медленно, лифт уже не работал, идти было порядочно, четвёртый этаж. Ночь была тёплая, южная, с запахом магнолии и ещё чего-то, чему я не знал названия. Я вспоминал её руки, её голос, то, как она сказала «не надо» — и не отстранилась. В голове было пусто и легко, как бывает после хорошей бани. Уже у своей двери номера я понял, что не спросил даже, понравился ли ей сегодняшний вечер. Впрочем, это было неважно. Важно было другое: Ялта снова сделала своё дело. Она умела принимать людей такими, какие они есть, и давать им то, чего они даже не просили.
На следующий день я пришёл на то же место пораньше, чтобы подготовиться. Её не было. Разложил всё по своим местам и стал ждать. Скоро появилась и она, а вместе с ней и хорошее настроение. Сегодня всё обещало быть таким, каким мы его пожелаем. С тех пор Ялта стала моей любовью.
  Мы встретились как договорились — после ужина, у того же поворота на аллею. Она пришла в лёгком платье, волосы распущены, и я сразу заметил, что сегодня она другая: спокойнее, мягче, будто вчерашняя ночь её отпустила. Мы не стали засиживаться в оазисе, а пошли дальше, к морю. Набережная к вечеру опустела, только редкие парочки да собачники. Мы дошли до пирса, сели на тёплые доски, свесив ноги. Вода была чёрная и гладкая, как стекло, и в ней отражались огни города. Она положила голову мне на плечо и сказала, что давно так не сидела — просто так, без цели, без расписания. Я не стал ничего отвечать, только обнял её за плечи. Так мы просидели, наверное, с час.
  Потом начались дни, которые я теперь вспоминаю как один длинный день. Утром я ходил на завтрак один, потому что она была на процедурах. Днём мы встречались у корпуса, шли в город, ели чебуреки на рынке, пили кофе у хозяйки ларька, которая знала меня в лицо и каждый раз спрашивала, где пропадал. Я не отвечал, только улыбался. Она покупала магнитики и открытки, хотя говорила, что отправлять их некому. Вечером мы возвращались в наш оазис. Скамейка стала нашим местом, и мы уже не удивлялись, если кто-то проходил мимо, — просто ждали, пока шаги стихнут, и продолжали с того места, где остановились. Иногда мы не занимались любовью, а просто сидели и разговаривали. Она рассказывала про свою работу, про то, как любит перебирать старые книги и находить в них забытые закладки. Я рассказывал про свою родину, про то, как мальчишкой лазил по садам и однажды чуть не сорвался с инжира. Она слушала внимательно, не перебивала, и в её молчании было что-то такое, чего мне не хватало много лет.
  Однажды вечером пошёл дождь. Мы не успели добежать до корпуса и спрятались под навесом у летней эстрады. Она промокла, платье прилипло к телу, и она смеялась, стряхивая воду с волос. Я снял куртку, накинул ей на плечи. Мы стояли близко, и я чувствовал, как от неё пахнет дождём и чем-то ещё, тёплым и родным. Она подняла голову и посмотрела мне в глаза долгим взглядом. Я понял, что она хочет сказать что-то важное, но не решается. Я не стал торопить. Она вздохнула и сказала: «Через три дня я уезжаю». Я кивнул. Мы оба знали это с самого начала, но до сих пор старались не думать. Дождь шумел по крыше, и в этом шуме было что-то похожее на прощение.
  Последние дни мы провели так, будто времени у нас не осталось вовсе. Я взял напрокат машину, и мы поехали в Алупку, гуляли по парку, смотрели на Ай-Петри. Она впервые была в Крыму и всё удивлялась, как здесь всё рядом — море, горы, степь. На обратном пути остановились у придорожного кафе, пили вино из пластиковых стаканчиков, ели виноград. Она сказала, что не жалеет ни о чём. Я не спросил, что она имеет в виду, потому что боялся услышать ответ. В ночь перед её отъездом мы снова были в оазисе. Она не плакала, не устраивала сцен, только крепче прижималась ко мне. Утром я проводил её до автобуса. Она поцеловала меня в щёку, села и не обернулась. Я стоял, пока автобус не скрылся за поворотом, потом пошёл на пляж и долго сидел на камнях, глядя на воду.
  Санаторий опустел для меня в тот же день. Я дожил до конца срока, но уже не находил себе места. Ходил на массаж, но теперь это была просто процедура. Врач спрашивал, как самочувствие, я отвечал, что лучше всех. Скамейку в оазисе я больше не посещал — не хотел тревожить то, что там осталось. Перед отъездом я зашёл на рынок, купил у той же хозяйки кофе и магнитик. Она спросила, куда пропала моя подруга. Я сказал, что уехала. Она понимающе кивнула и дала мне лишнюю пахлаву. Домой я ехал с пустотой, которую не хотел заполнять. Ялта осталась со мной, но уже не как место, а как время, которое я провёл с человеком, случайно оказавшимся рядом. С тех пор прошло несколько лет, а я всё ещё приезжаю сюда каждое лето. Хожу по тем же аллеям, сижу на том же пирсе и знаю, что однажды она вернётся. Не ко мне, так к морю. А я буду рядом, чтобы просто увидеть, как она улыбается.