Лесной портал в 1795 год

     В 1795 году, пока революционный Париж захлёбывался в терроре и обесцененных ассигнатах, Чёрный Перигор выбрал изоляцию. Отрезав себя от государства, наш край погрузился в привычную стойкую тишину, пахнущую дубовой корой, трюфелями, каштанами, землёй и костровым дымом.

     Моя фамилия — Шатеньри. Она почти явственно нашёптывает о каштановом оттенке. В ту осень я чувствовал эту связь как никогда раньше обострённо. Каштановые рощи и непроходимые дубовые чащи Перигора стали нашей неприступной цитаделью. Жизнь Франции рушилась, законы менялись каждую неделю, а здесь, под кронами вековых деревьев на берегах великой реки и множества притоков, время словно замерло. Мы отказались от парижских денег, превратившихся в бесполезный мусор, и вернулись к тому, с чего начиналось человечество — к чистому натуральному обмену. Меняли дичь, каштаны и драгоценные трюфели на мешки серой соли и муку.

     Нашим главным укрытием стали речные долины. Величественная, тихая в этих местах Дордонь веками вымывала глубокие каньоны в высоких известняковых скалах. Но если Дордонь была открытой, широкой и несла свои воды мимо гордых средневековых замков, то её правый приток, угрюмый Везёр, был совсем другим. Он казался более узким, скрытным, с тёмной, коричневой водой над глубоким илистым дном. Именно долина Везёра, эта Долина Человечества, изрытая тысячами доисторических гротов и пещер, стала для нас в 1795 году настоящим домом. А вдоль её малого притока, тихой речушки Бён, петляющей в густых зарослях папоротника, можно было спрятаться так, что никакие жандармы не сыщут.

     Там, где наши предки прятались от англичан в Столетнюю войну, мы прятались от сборщиков налогов и солдат Республики. Мы обживали скальные навесы Ла-Рок-Сен-Кристоф, нависающие прямо над водами Везёра. Мы называли себя лесной общиной, угольщиками, свободным народом. Мы пропитались дымом печей, выжигавших древесный уголь. Сизый туман написал над кронами и речной гладью, как защитный купол.

     Жандармерия из Бордо панически боялась соваться в наши дебри. Лес и реки жили своей тайной ночной жизнью. У нас была своя система знаков. Если на прибрежной дороге показывались синие мундиры республиканцев, по лесу проносился глухой гул. Мы подражали крику сов, били камнями по полым стволам старых дубов, и этот сигнал летел от холма к холму, отражаясь эхом от речных скал. Буквально за полчаса каменные деревни пустели. Люди уводили скот, забирали детей и растворялись в тумане Везёра и Дордони. Солдаты входили в мёртвые, затихшие дворы, где остывали печи, и натыкались на гробовую, давящую тишину. Лес и вода смотрели на них тысячами невидимых глаз, и они убирались восвояси, крестясь от страха.

     Я до сих пор помню, как сидел у костра в скальном гроте, глядя, как внизу, в темноте, сливаются в один поток Везёр и Дордонь у городка Лемёй. В руках был горячий, только что испечённый на углях каштан, пальцы испачканы в саже, а в груди дрожало невероятное, ни с чем не сравнимое чувство дикой, опасной и абсолютно чистой свободы. Это был наш порт в ночи, наше укрытие от человеческих драм. Пусть мир вокруг сходил с ума. Чёрный Перигор хранил своих детей в тишине и покое, укрывая их золотистой листвой, каштановыми лесами и каменными объятиями речных скал.

См. раздел "Легенды Чёрного Перигора"