Анонс. Часть 3 - гл. 1

   И день прошёл,и день грядёт. Часть третья

 1.

 Отдых в Адриатике не поднял Михаилу ни бодрости, не прилива сил, чувствовал он себя утомлённым и разбитым. Ожидание благотворной перемены настроения от смены впечатлений не оправдалось. Квартира с румынской мебелью с давно не стираными тяжёлыми и плотными гардинами, в которой всё было пропитано мелочным мещанским вкусом матери, — стенами в цветастых обоях, с разошедшимися кое-где стыками и поблёкшим расписным потолком, давила.
 
  Он вновь оказался в клетке бессонниц, душевной маеты, одиночества, кошмарно тягучих светлых вечеров в разгар белых ночей, шумных толп на улицах, дневной жары и томительных полуночей – полурассветов.
 
 Решив однажды вечером выползти из норы, прогуляться, развеяться, съездить на Крестовский остров, он тут же отмёл решение, апатично думая: «Чего я там не видел? Толпы зевак, гам детей, зонт придётся тащить с собой, дождь в Питере явление непредсказуемое». Даже пить ему не хотелось — не шло, алкоголь «не забирал», пил он понемногу, больше пиво, а не крепкие напитки.

  Размышляя об отдыхе в Подгорите, он раздражённо посчитал его бессмысленным убиванием времени, а через минуту уже зло сказал вслух: «А где же не убивание? Здесь — в этом аду с тенями родителей, где из углов слышны их вздохи, а из спальни бубнёж и ругань отца? Дожитием даже не назвать — слово жизнь в этих стенах никогда не звучало!»
 Пересилив себя, он решил заняться анализом присланных ему отчётов бухгалтера. Распечатал файлы, но через полчаса отбросил бумаги, ярко вспомнив наглую, ничем не пробиваемую рожу Головчина. Волной накатила ярость, и он сорвался, — стал тушить её водкой.
  Дождливым утром, когда он ещё валялся на диване, глядя в потолок, зазвонил телефон. Он долго не мог понять, кто говорит: женский голос выстреливал слова пулемётными очередями, называя его Мишей. И лишь когда он услышал: «Миша, ты чё, в натуре, не узнаёшь меня, чё завис-то?» — «Илона, Подгорица, бледнолицая русалка, — дошло до него, уплывшая после ночи с ним»

   Он даже обрадовался, а она тараторила: «Я сейчас у тётки, еле слиняла от борова. Вонючка пьяная, лезет и лезет, все руки в синяках, еле вырвалась. А ты как…» — «Телефон мой откуда? — оборвал он её.  «Ты визитку выронил, на полу валялась. Давно хотела позвонить, да телефон то ли потеряла, то ли вытащили из заднего кармана джинсов. Боров денег дал своей ненаглядной половине на самый дешёвый. Симку восстановила, я все свои контакты держала на ноутбуке, вот перенесла в телефон…»


  Михаил, вспомнив встречу с «боровом», его жирные, лоснящиеся губы, паузы, которые он делал, замедленно осмысливая свои ответы. Перед ним был типичный образчик быдло-торгаша, недоверчивого, никому не доверяющего, вечно поглощённого в расчёты, фильтрующего «базар», подозревающего всех в хитрости и подлости и, скорее, пьянь несусветная.
 
  Помолчав, он хмыкнул: «Больно ты худа для половины борова, поросят с ним не собираетесь завести?» — «Да ладно троллить. Господь, сотворив его кабаном, благоразумно не дал ему живое семя, или аборты мои виноваты. И … Миша, извини, пожалуйста, сотнягу американскую я не стырила, по привычке сунула в карман, не обижайся, не виноватая я…» — «Он сам пришёл», — ядовито вставил Михаил.

 «Ну, не обижайся, Миша… давай пересечёмся? Такая тоска, прости, прости, так просто, посидим, попьём чего-нибудь, киношку посмотрим, ты на меня и смотреть-то, наверное, не сможешь, но честное слово стыдно, хочу в глаза у тебя прощения попросить и… с тобой спокойно, честное слово, не утомляешь шнягой всякой. Я в таком обломе диком, боров на дачу уехал крышу перестилать, ему бы, блин, свою голову починить. Прости, Миша, ну не вру я, правда стыдно очень было… ну, прости, прости, плиз».

 Представив очередную тягучую и пьяную ночь в одиночестве, он дал ей домашний адрес. Она приехала на следующий день вечером. Чмокнув в небритую щёку, приняла душ, нашла у него длинную майку, одела на голое тело, расположилась на диване, бросив: «Я тут немного прихватила, смотрю, ты тоже в депрессняке, могу поделиться».

  Михаил вспомнил ночь с ней, тот удивительный прилив сил, настроение было паршивое, водка угнетала, вводила в тоску и он согласился. Они пили вино, смотрели фильм, он вскоре заснул рядом с посапывающей Илоной. Давно уже не спал он так сладко! Рядом дышало живое тело, и не просто сладко: во сне он был с юной Агнессой, она была нежна и ласкова, но проснулся он со странным чувством пустоты в себе.
 
  Илона спала с напряжённым лицом, веки иногда болезненно помаргивали, как у человека собирающегося проснуться и она, в самом деле проснулась. Испуганно озираясь, села, поджав под себя ноги, обхватив колени руками, похожая сейчас на худенького подростка и сипло проговорила: «Чёрт знает, что снилось всю ночь. Убегала от какой-то мерзкой желеобразной гусеницы с зубами. Поскальзывалась на слизи, тварь догоняла, я вставала, падала и бежала, бежала, бежала».
«Это действие квартиры, фантомы прошлого прячутся в углах», — уронил Михаил и ушёл в душ.
  Когда вернулся с чашками кофе, Илона растирала ноздри, извиняюще бросив: «Мишель, извини, что не поделилась, у меня тут на один всего заход осталось». Присев на диван, он пристально глянул на неё: «Крепко ж ты подсела, детка. Давно сидишь?». Илона потёрла виски: «Чуть больше года». Он отпил кофе: «Где деньги, Зин?» — «Боров нет-нет на карту подкидывает. Ну, немного, я у него чуток подтыриваю налички из бумажника. У него провалы в памяти, стырить у него не грех, а премия». — «Он тоже?» — «Ты чё! У него свой кайф, водка, пиво и мясо, много, много жирного свиного мяса. Рульку целую может сожрать, чавкая, как свинья», — фыркнула она.   «Выходит ты не только раба кокса, ты ещё и рабыня борова», — усмехнулся он. «Рабыня, рабыня, — раздражённо и быстро проговорила она, — а что делать? Кассиром в «Дикси» идти? Пробовала уже — выперли. Я отличницей в школе была, в институт с первого раза поступила, покуривать стала, подсела на травку, компашки, гульба, закружилась. Выперли, естественно. Безнадёга, беспросвет, друзья ханурики…».
 
  Она ушла в себя, долго сидела задумавшись, он закурил, молча глядя на неё. Неожиданно вздёрнувшись, она тряхнула головой, полные слёз глаза злобно блеснули. Сжав побелевшие кулачки, чуть ли не выкрикнула: «Ненавижу! Знаешь, сколько раз на меня накатывало убить его, убивать медленно и с наслаждением? А какие я придумывал способы убийства! Ха-ха-ха, выколоть спящему глаза, чтобы он окровавленный и слепой бегал, а я бы хохотала, бегала бы вокруг него и тыкала его, куда придётся ножом, или можно было разогреть масло до кипения и вылить в его слюнявый рот, когда спит, тоже прикольно».

 Михаил ошеломлённо мотнул головой: «Ну. ну, образцовая российская семья. Опасные мысли, Илона, они однажды могут воплотиться. Ты меня пугаешь, мне ты ещё не придумала казни?». Илона хрустнула пальцами: «Ты меня не обижаешь, ты другой породы, умный, не злой, не жлоб, не хамоватый и… несчастный». — «Ну, спасибо. И почему же я несчастный?» Она немного подумала: «Ты дико одинок, всё время морщишь лоб, куда-то уползаешь мыслями, говоришь, а думаешь о чём-то тяжёлом». — «И о чём же я думаю, по-твоему?», — усмехнулся он. Она пожала плечами: «Как все после сорока, когда с ярмарки пешком идут — о просранной жизни». — «Тебе завязать нужно, — раздражённо бросил он, больно уколотый правдой, — не то станешь Вангой и упекут в психушку или дилеры на счётчик поставят. И, в конце концов, почему не попросишь борова, чтобы он тебя в клинику положил, не бедный же? Ему это дешевле обойдётся, чем поддержка твоей, г-мм, страсти…». Тут он сбился, пытливо глянул на неё: «И, кстати, он, что полный дуб и до сих пор не врубился о твоей страсти?   
 
 Илона с мрачным видом расхохоталась: «Златая цепь на дубе том. Знает давно, поймал как-то с коксом, Шерлок Холмс». — «И…протянул Михаил непонимающе». — «Что и? Подловил и на этой золотой цепи и держит, — скривилась Илона, — говорит, что любит, ты, говорит, сама должна понять и завязать, типа, лучшее лечение вера, в храм сходи, ха-ха-ха». Михаил на миг онемел, пробормотав, — пользуется тобой, держит, как собаку на цепи, зная, чем это может для тебя закончиться и морализирует при этом, упырь какой-то».

  «Во, во, — усмехнулась Илона, — странные эти русские. А знаешь… может быть он понимает, что без кайфа я ему давать не стану и сбегу, от него же любая девка на второй день сбежит. Соседи мне рассказали, что он дважды типа женат был. Девки молодые зависли на крутого предпринимателя, решили, что в масле кататься будут, да через месяц обе ноги сделали. К чёрту! Давай куда-нибудь сходим, оттопыримся где-нибудь вечером?» — «Сегодня мне нужно поработать с документами, я запустил дела», — устало ответил он. — «Ну, не обижайся, не обижайся, — вяло проговорила она. — Давай чего-нибудь выпьем тогда, к тётке Маше поеду, больше некуда, жилья-то своего нет, родных нет, не дожили до счастья Илоночки-красатулечки, а комнату у них барыги отжали». У тётки сын инвалид, муж помер, она консьержем работает в элитной высотке, сутки через трое за полторы штуки в смену, я как могу маленько подогреваю её баблом».

  Они поели, выпили немного. Когда она уходила, Михаил спросил у неё, где она берёт кокаин, и не боится ли попасться с ним в кармане. Илона рассмеялась: «Партизаним. Есть надёжные люди. Бабло всё решает».
Думая: «Дурочка, надёжные люди первыми и заложат, когда их прищучат», он проводил её до двери. После её ухода минуты две стоял у двери. Из головы не выходил рассказ Илоны, бормоча: «А ведь и впрямь Илоночка может выколоть глаза упырю, такую рожу видеть изо дня в день. Питерский триллер, чёрт возьми, здесь такое случается».


  Часа два он просидел с карандашом за просмотром бумаг, после анализировал. Отодвинув бумаги, закурил, и не смог сдержать ироничной усмешки, процедив: «Рачительный хозяин, тварь зубастая». В отчёте он хорошо увидел крохоборскую сущность партнёра, мелочную, противную и лисью. Повышение зарплат и премий работникам, денежные дела, обновление оборудования, расходы, они всегда обсуждали.  И он никогда не был против прибавок, но прибавки работникам были до смешного мизерны, даже Матвею, который выполнял довольно большой объём работ, прибавка была незначительной, хотя баланс предприятия постоянно был положительный и приличный.
 

  Себя Головчин не обижал ни в зарплате, ни премиях, не обижал и бухгалтера с нотариусом. У Михаила в голове сложилось: «Стратег! Конвертики подкидывает, прибрал к рукам ручных приближённых. Компьютеры, ноутбуки куплены самые дешёвые, принтер и копир ремонтировались, а на время ремонта пользовались арендными, наконец-то была куплена новая кофе-машина и напольный кулер. И чего?» — спросил он себя. — Зачем мне всё это, в самом деле?» И себе же ответил: «Головная боль и эта рожа, от которой можно ожидать любой подлости, удара в спину и навара особенного нет. Деньги на эту юридическую лавку мне давал Стас, я свои не вкладывал. Его нет, я хозяин, и не нуждаюсь. Пакет у меня, время прошло, когда я без зама не мог справляться, жил в самолётах, зарплата мне особо не нужна была, да и сейчас тоже. Зачем мне эта канитель сейчас? Пшека нет, я не голодаю, с Агнессой разрыв, ро;жу Домкратыча видеть не могу. Боюсь, что как Илона, начну придумывать меры воздействия. Хотя… он-то, скорей всего, уже давно держит в голове адовы способы меня загнобить».

  Раздражённо смахнув бумаги со столика, он провёл рукой по колючей щеке и зашёл в ванную комнату. Стоя у зеркала, он рассматривал осунувшееся усталое лицо: гусиные лапки у краёв глаз стали рельефней, припухшие глаза тусклы, безжизненны, седины на висках прибавилось, с обеих сторон подбородка щетина начала белеть, вспомнилось: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка полная задора и любви?» Он провёл пальцем по брови, думая: «Седина и сюда обязана добраться». Отодвинувшись от зеркала, сузил глаза, иронически усмехнувшись, он пробормотал: «Почти дубликат матери, с примесью каких-то чужих черт, ничего отцовского. Что-то от каких-то дальних родственников времён Самсона и Далилы».
 
  Семейную тайну его рождения мать унесла с собой в могилу на Волковском кладбище, где лежала рядом с мужем. Первый раз Михаил увидел своего настоящего отца ещё школьником младших классов, когда мать привела его на юбилейный концерт композитора в филармонию. Породистый красивый мужчина подошёл к ним после концерта, потрепав его по кудряшкам, зачем-то мясисто ущипнув за щёку, а он, вспыхнув, откинул его руку.

  Сахарным, мягким, приторно ласковым голосом и смеющимися глазами он вызвал у него неприязнь и отторжение. Мать же смотрела на композитора с обожанием, краснела, говорила тихо, а он, ещё ничего не зная, чувствовал злобу и смотрел на мэтра вызывающе, как хорёк.
 
  Мэтр у них в квартире не появлялся, но пришёл, когда Миша «попал» в передрягу с той малолеткой. Как-то он попал в компашку со студентками консерватории, в постели студенточка ему рассказала, кто известный композитор нагло таскает своих студенток в  постель. Что он женат, двое детей, а половина Ленинградского музыкального бомонда давно судачит о связи его матери с любвеобильным композитором. Второй раз он видел его на похоронах отца, его наглое появление вызвало в Михаиле приступ ярости, он еле сдержался, когда уже седой композитор подошёл утешить мать и приобнял его отца. Правда, мэтр испарился так же быстро, как и появился на траурном мероприятии. По всему, он увидел сжатые кулаки сына и его горящие ненавистью глаза.

  Михаил взялся было за бритву, но швырнул её обратно в шкафчик. Злая тоска вцепилась в горло, сбив дыхание, на глазах выступили слёзы, он выбежал в кухню и открыл холодильник. Дружный ряд из четырёх бутылок водки «Белуга» смотрел на него ожидающе, две запотевшие упаковки баночного пива игриво подмигивали. Он выключил телефон, телевизор переключил на спортивный канал, загрузил столик пачкой томатного сока, бутылкой водки, двумя банками пива и переселился на диван.

— — —

  После разрыва отношений с Белоцерковским и начавшегося форс мажора в семье, Головчин отрывался на сотрудниках. Первой разнос получила бухгалтер за то, что предоставила отчёт Михаилу, не уведомив его об этом. Женщина краснела и только бормотала: «Но он же… но он же». — «Он же, он же, — кричал Головчин, — дерьмо на палочке! Мы тут пашем, а он купоны стрижёт, дармоед». Досталось и сотрудникам и даже уборщице. Матвей ходил поёживаясь под не предвещающим ничего хорошего взглядом босса, ожидая неприятностей.

  Головчин бесился. Размеренная жизнь налима, спрятавшегося под корягой, закончилась когда Тамара сказала ему о разводе. В глазах жены он видел ненависть и отвращение. Она не общалась с ним, старалась не видеться, спала в гостиной на диване. Дочери смущались при встрече с ним, хотя обнимали и целовали, но как-то сковано, смущённо. Верочку он давно не видел, знал, что она сошлась с мужчиной, живёт на площади Труда. Дела Надежды от него скрывали, к обеду не звали, он мог есть приготовленную Тамарой еду, но обслуживать должен был себя сам. Тёщу ему хотелось убить. Она молчала при его появлении, ему казалось, что старуха торжествует победу, это бесило, поднималось давление.
 
 Но вначале, всё же, теплилась надежда, что всё уладится, как это бывает в семьях, долго проживших бок о бок. Тамара и прежде ссорилась с ним, случались долгие охлаждения, но всё как-то утрясалось. Думалось, повинюсь слёзно, волосы рвать на голове не буду, изображу смирение, раскаяние, покажу готовность изменить образ жизни и поведение. Но он быстро понял, что этот номер уже не проходной. Ярость, которую он видел в глазах Тамары, была не яростью ревнивой, но любящей женщины, которую можно было растопить поцелуями, покаянием, лаской, ползаньем на коленях — это была ярость люто ненавидящей женщины, беспощадной воительницы. «Чёртова кавказская кровь и спесь, прежде, чем жениться нужно было подумать и об этом», — думалось ему, — отец это предвидел и тёщу раскусил, старый чекист».
 
  Ему уже звонил и представлялся юрист нанятый тёщей заниматься бракоразводным процессом.  Это был её знакомый, с ним когда-то она сотрудничала. Известного юриста знал и Головчин, понаслышке знал о его победных выигрышах в весьма сложных имущественных делах богатых людей. Это заставляло нервничать, схватка предстояла серьёзная, сам он ещё не решил, что делать.
    
  Ничего ему не сказав, семья съехала на дачу, он остался один в пустом доме, сказав зло: «Всю бутылку и в одну тару». Но уже утром, встав не с той ноги, он представил себе торжество проклятой старухи и решил: «Ни пяди не уступлю твари, подам встречный иск, попью крови дохлятины, сбила, сука старая, с толку Тамару дуру, настрополила, напоила ядом, отомстила!»
 
  Ему легко и обычно было так думать, поскольку хорошо о людях он никогда не думал и это было, как ему казалось, его охранной сигнализацией, оберегом, самым правильным Modus vivendi. Подпольная жизнь давно утвердила его в мнении, что действительность враждебна и он всегда был готов переступить существующие табу. Выбор поведения в таких ситуациях лежал для него на поверхности: все средства хороши в борьбе с врагом.

  Иск он подал, бесясь и понимая, что старуха ни пяди ему не уступит, но как-то не подумал о том (или отогнал от себя в ярости), справедливый постулат, что злоба не лучший помощник в решении серьёзных проблем, что в это будут вовлечены дочери, произойдёт непременная огласка некрасивой тяжбы. Старуха, проклятая старуха — она источник его бед!
 
  Где-то в подкорке бродила правдивая мысль о будущем фиаско, но он прогонял её сумасшедшим доводом: горит сарай — гори и хата, забыв справедливую южнорусскую поговорку — «Что зроблено в гузне, не перекуёшь в кузне», которую любил повторять его покойный отец. Любой психиатр в таких случаях желал бы подобного пациента изолировать от общества. Беда была в том, что Иван Панкратович считал себя абсолютно здоровым, а позволить считать себя дураком не мог.

  После памятного прихода Михаила в офис с вестью о том, что он нашёл клиента и его унизительных слов в свой адрес, он не находил себе места. Пересилить себя, позвонить Белоцерковскому он не мог, услышать очередные оскорбления осмелевшего компаньона не хотелось. Он ломал голову над придумыванием контрмер, голова была забита разными вариантами решений проблемы, но каждый раз приходил в отчаяние, ругая себя за неосмотрительность, при заключении договора с Михаилом и руки опускались.
 
  Договор не оставлял ему никаких шансов, в нём чёрным по-белому значилось, что Белоцерковский волен продать свою долю кому захочет. За годы Иван Пакратович проел ему мозги предложениями выкупить долю и Михаил, кажется, был уже готов согласиться на его условия, и вот — пожалуйста! Довёл партнёра своими подколками, зарвался и получил то, чего совсем не ожидал.

  Но взбудоражился он не только от этого. Вчера, в двенадцатом часу ночи, выходя из ресторана, где он встречался с директором лакокрасочной фирмы, в которой имел долю, уже усаживаясь в такси, он увидел Агнессу и Сафрона. Они шли обнявшись, смеялись, остановились, и Сафрон поцеловал Агнессу в губы. «Погоди», — остановил он таксиста, собиравшегося тронуться, за плечо. Он долго смотрел в спины удаляющей пары, и пробормотав: «Вот это да! Сафрон воткнул-таки патрон! Всех обошёл, клоун восточный, — бросил водителю, — поехали».

  Думая сейчас об этом, он даже похвалил Сафрона, по своему разумению за хватку, но и вспомнил, что Мишель, предполагал, что Агнесса может найти хитроумного бой-френда, и как все влюблённые дурочки, доверится альфонсу. Что Сафрон альфонс, да ещё и с придурью, хитрый нищеброд и даже возможно голубоватый, Головчин бесцеремонно заключил ещё, когда впервые его увидел. На именинах Агнессы его мнение о нём немного изменилось. Его придурь он переквалифицировал в тактику человека хитрого и ловкого, а манеру общения — жульничеством и актёрством. Но теперь же, увидев пару вместе в таких обстоятельствах, — хотя он и удовлетворённо поглаживал самолюбие,— думая о своём жизненном опыте, — никогда его не подводившего, в голову закрадывалась и другая мысль, неприятная: о том, что ловкий восточный прощелыга,  несомненно, будет влиять на не бедную клиентку конторы, а из этого могут выйти какие-либо осложнения с ней, к тому же, он любимец тёщи, а она ещё та сволочная советчица.

  Но тяжбу с Михаилом нужно было как-то решать в первую очередь. В его оскорбительное заявление о том, что он нашёл покупателя, верить он не хотел: вальяжный и заторможенный, рефлексирующий слабачок и вдруг такая решительность?! За два дня нашёл покупателя? От сообщества он давно отстранился, связи растерял, да и не было у него связей, всем я крутил, а он королём был только при живом Пшеке. Нет, блефует Мишель, нужно сделать какой-нибудь ход конём.
 
  Мучительно раздумывая над практическим планом, избегая пока «революционных» мер, (а они приходили в голову), он пришёл к выводу, что можно было бы попробовать, как-то подсунуть ему своего фальшивого покупателя, оплаченного зиц-председателя, который предложит Михаилу, чёрт с ним, бо;льшую сумму, чем это стоит. Именно своего, который за вознаграждение и на его деньги купит у Михаила долю и передаст ему.

  Загвоздка была в том, что таких людей он не видел, поскольку никому не верил. План был не бог весть как реалистичен, даже можно сказать без шансов на успех, но он решил попробовать — под лежачий камень вода не течёт. В Матвее, которого он считал бесхребетным исполнительным трусом, он увидел лучшую кандидатуру для своего плана.
 
  Войдя в офис в понедельник, бросив всем обычное: «Пчёлам физкультпривет», он позвал его в кабинет и принялся раскидывать сети в своей кровесосательной манере:
 — Ты не поверишь, Мотя! В это невозможно поверить, если бы я не видел это своими глазами, хотя давно предполагал хитромудрость нашего восточного гостя
Матвей напрягся, тревожно заёрзал в кресле, Головчин ухмыльнулся.
 — Нева не вышла из берегов и Иссакий стоит на своём месте, но на одну, хе-хе, счастливую пару в городе стало больше.

  Матвей смотрел на него непонимающе, хорошо зная, что босс любитель долгих прелюдий, а Головчин продолжил:
 — Старших нужно слушать, лошара ты, Мотя. Ведь сколько раз я тебе говорил заняться Агнесской? Богатая невеста, баба не старая, к тебе хорошо относилась, у тебя шансы были, нужно было попробовать. Ну, подумаешь, лысая, ты тоже, вижу, начинаешь терять свои чудные кудри, но все проблемы свои решил бы раз и навсегда. В ответственный момент, — я говорю об именинах, — когда она по-бабьи выясняла мнение мужчин о себе, ты в кусты слинял. Невразумительно изъяснился, ни вашим, ни нашим. Она это просекла, а ей-то хотелось другого от тебя услышать. Нужно было баллады петь о её красоте, а гость восточный какую тираду выдал? Руки к груди прикладывал, Фигаро, со слёзками детскими!  А у неё глазки от счастья повлажнели, потекла от умиления, потекла баба. Прокачанный южанин, стратег, Суворов, что там Альпы! Успел от тёщи моей старосветской кусмище откусить, осмотрелся, всё взвесил и сделал ход конём. Я даже зауважал его, вот я и говорю…


  Головчин многозначительно умолк, зевнул, и перевернул лист календаря на столе. Побледнев, Матвей заморгал глазами, сразу вспомнив под какую подставу он попал из-за него, как стоял перед допрашивающей его Клавдией Дмитриевной, словно школьник, готовый провалится сквозь пол.
Головчин вздохнул.
 — Вот я и говорю… Мавр сделал своё дело, куда умней тебя оказался… видел я их вчера, голубков, вобнимку по улице шли, целовались, как школяры.
Матвей вытаращил глаза, закашлялся.
 — Да, ладно, — махнул рукой Головчин, — кто смел, тот и съел, о делах наших скорбных поговорим.
С это места он не тянул, говорил спокойно и напористо:
 — Короче, Михаил Эдуардович без парашюта решил спрыгнуть с самолёта, м-мм, разосрались мы с ним. Ты знаешь, я давно предлагал ему долю выкупить, толку и пользы от него, как от козла молока. Ты когда его видишь в офисе? Когда за деньгами, козлище, приходит. Мне он не продаёт, вернее, хотел продать, но шибко загнул цену.  Вначале мы вроде шли к согласию, даже пересчитали позиции, но на какой-то компромиссный вариант, скажем, разбить на части, рассрочку, он не шёл. И вот взбрыкнулся, мол, мне не продаст вообще, найдёт своего покупателя. Ты только прикинь, что у нас может произойти, какие новые порядки могут появиться с тёмной лошадкой? Можно будет и меня подвинуть, коллектив разогнать, своих привести. Хреновые дела, Мотя, и твои тоже, кстати…

  Пожевав губами, он уставился на Матвея.
 — Как быть? Что ты думаешь?
Матвей нервно потёр подбородок, развёл руками.
 — Я-то, что могу думать, Иван Панкратович? Наёмный работник, у вас между собой тёрки, как решите, так и будет.
 — А ты чью сторону принял бы, ту, которая платить будет больше, конечно же? — сузил глаза Головчин. — А есть гарантия, что останешься при новом начальстве?  Начальство всегда горы обещает. Сейчас я гарант того, что работаешь, я тебя ценю. А завтра? Пообещать могут много, да и запросто кинуть. Мы с тобой притёрлись, я тебя не обижаю, конвертики подкидываю. М-да, жалование всегда повышаю, вспомни, с чего ты у меня начинал, а я тебя поднял, ты в семью вхож.
 — Иван Панкратович, — умоляюще сложил руки на груди Матвей, — но чего ж вы от меня-то хотите? Я-то чем могу помочь? В ваших тёрках с партнёром я не пришей рукав.
 — У тебя с Белоцерковским хорошие отношения, он тебе доверяет, — сказал Головчин задумчиво. — Слушай, Мотя, а может быть, ты попробуешь купить у него его долю? Прикинь, будешь кроме зарплаты иметь хорошие стабильные дивиденды, ты ведь машину продал, можешь деньги вложить в надёжное дело…
 — Да я ж, Иван Панкратович, в ипотеку влез, — соврал Матвей, — да и не те это деньги, чтобы такое дело купить.
 — Да? — протянул Головчин, — Закабалился значит… что ж, пропадать вместе будем?
Матвей знал, что босс не отвяжется, а разговор не закончился. Он никогда не заканчивал разговор на неопределённой ноте, все его прелюдии были продуманы, а последнее слово всегда должно было оставаться за ним. По его лицу он видел, что тот собирается продолжить разговор и хорошего не ожидал. Ему стало тоскливо, со смиренным видом он ожидал продолжения разговора.
 
  В то же время от предложения Головчина ему стало смешно, настолько нелепым оно ему показалось. Хорошо было понятно, что и сам шеф хорошо понимает это и находится в ярости от проигрышной ситуации, из которой не находит выхода и лепит эту ахинею.
 — Значит, говоришь, ипотека, денег нет, — начал Головчин, — а я тебе дам бабла, договорник составим, купишь долю и мне передашь. Внакладе не останешься, я за тобой десять процентов… пятнадцать, оставлю, компаньонами будем.
 — Иван Панкратович! Он же не дурак, сговор сразу просечёт. Юрист с опытом, тёртый калач, между вами конфликт, спросит про деньги, где я столько нарыл, посмеётся над нами.
 — Смеётся тот, кто смеётся последним. Скажешь, что у тебя со мной давний конфликт, я, мол, тебя достал, хочешь стать на ноги, наказать меня, гада, желаешь, что есть хорошие друзья с деньгами, готовые с тобой вложиться, хочешь меня кинуть, а сумму готов заплатить любую. А я тебе гарантирую, что станем партнёрами, да и что тебе стоит это сказать? — хищно ухмыльнулся Головчин, — деньги не пахнут.
 — Ну не лох же он полный, — жалобно протянул Матвей, понимая, что его слова брошены в никуда.
 — В каждом сидит необнаруженный лох, когда дело с деньгами связано. Попытка — не пытка. Попробовать можно, не убудет с нас.
 — Не знаю, — опустил голову Матвей, представив какую ему жизнь устроит шеф, если он откажется, а сейчас совсем не время было попасть под его пилораму, может быть даже остаться без работы.
 
  — Мотя, в случае удачи, мы партнёры, живём дальше, работаем. Представь себе ещё раз, что к нам вписывается какой-нибудь волчара, будет торчать в офисе, шарить везде, — поднажал Головчин.
Матвей от безысходности тяжело вздохнул, представив тот язвительный каскад обидных слов, который на него сейчас может обрушиться в случае отказа.
Головчин смотрел на него, поигрывая желваками. Думая: «Кобра», — Матвей сказал, вздохнув:
 — Хорошо. Когда звонить?
 — Звони, — равнодушным тоном бросил Головчин, — со мной он не станет говорить. Да, пожалься на меня, поругай, поругай, пообгадь не стесняясь, хе-хе, самыми отборными народными словами.
— Иди, иди, — закончил он, взглянув на скисшего Матвея. Матвей вышел, а он в ярости от ощущения бессилия швырнул на пол какую-то папку.
Три дня Белоцерковский на звонки Матвея не отвечал, ответил, когда вышел из запоя и был в плохом настроении. Матвей бессвязно залепетал по методичке Головчина, заранее понимая, каков будет ответ. К его удовольствию, этот бред он не захотел слушать и почти сразу оборвал его: «Сколько тебе крыса подвальная посулила?» — «О чём вы, Михаил Эдуардович?» — еле слышно пролепетал Матвей. — «Ох, Матвей, Матвей, — сипло проговорил Белоцерковский, — беги ты от этого падальщика трупоеда. Я не мстительный, но именно ему теперь, ни в чём не уступлю. Противно, что ж ты так жалко поступаешь, противно, Матвей. Как можно быть таким сервильным? В твои годы я уже крепко стоял на ногах. Передай подпольщику, продам дешевле любому деляге, но только не ему. Прощай, Матвей, и подумай, как дальше жить».
Белоцерковский отключился, а Матвей, держа телефон у уха, обижено пробормотал: «Сервильный! Мне б твои заботы. Блин, завтра придётся опять выслушивать паучий нудёж Домкратыча.