Ведёркин

Иван Трофимович Граблин, капитан КГБ, находился в жидком агрегатном состоянии. Не растечься ему позволяло ведро, в котором он, собственно, и находился. Точнее, находился его мозг, покоившийся на дне. От мозга вверх уходили два длинных-длинных нерва, соединённых с глазами, плававшими на поверхности. Чтобы они не засохли, мозг научился «моргать»: нервы периодически дёргались, утягивая глаза в жидкость, которой стал остальной Иван Трофимович.

Не совсем понятно, чем он слышал, но слышал определённо, мог даже отвечать с помощью «морганий». Жил капитан в здании на Лубянке, прямо на месте работы. Получал «Ведёркин», как его звали сослуживцы, триста рублей в месяц, которые заботливая уборщица заносила в его кабинет. За год своего жидкого существования Иван Трофимович заработал три тысячи шестьсот рублей — и ни копейки не потратил, жил скромно, не отрываясь от работы.

В кабинет часто заходили люди — та же уборщица, ещё частенько сослуживцы. В первые дни заходили ещё товарищи из НИИ — именно они были ответственны за нынешнее состояние Ивана Трофимовича. Зла он на них, конечно, не держал, всё ведь делалось на благо Советской Родины! Правда, в чём для родины польза от того, что он находился в жидком состоянии, капитан не понимал.

В общем, так товарищ Граблин и существовал — мозг в банке, жидкое «тело» да два глаза. При этом был на посту. Постоянно. Он присягу давал, обещал «не щадя крови...»... Кстати, а кровь-то у него была? Капитан не знал, а спросить не получалось.

В это утро в кабинет Ивана Трофимовича как обычно заглянула уборщица. Протёрла стол, ведро, кивнула плававшим на поверхности глазам и вышла. Как и всегда. Однако затем начались события, в корне поменявшие его жизнь...

В кабинет забежал Лёшка — молоденький лейтенант, вежливый, приятный паренёк, с простым лицом.

— Здрасьте, товарищ капитан! — бодро крикнул паренёк, кивнув ведёрку. Иван Трофимович же «кивнул» глазами, погрузив их в жидкость. Лёша же, потоптавшись в середине кабинета, проговорил:

— Вами это... Там майор какой-то интересовался. — Лёшка вздохнул. — В общем, вы готовы будьте. Что, ну... Зайдёт. А вы... — лейтенант обвёл глазами банку. — Сами понимаете.

Иван Трофимович снова кивнул, дождался, пока парень выйдет, и крепко задумался. Майор, значит? Может, из НИИ? По поводу его состояния? Да нет, почему майор тогда? Если бы из НИИ — значит, учёный какой-нибудь приехал. Тут что-то другое...

Мозг в ведре, как показалось Ивану Трофимовичу, аж зашевелился. Он усердно размышлял.

Награждать? А за что? За участие в эксперименте? Возможно, возможно... А может, повышение или благодарность какая? Тоже вполне возможно...

Размышления капитана завершились на такой приятной ноте — скорее всего, неизвестный майор прибыл для объявления ему благодарности. Мыслительный процесс завершился, и Граблин впал в привычное ему состояние полудрёмы — глаза спокойно расплывались по поверхности, словно кувшинки, мозг всё так же спокойно покоился на дне.

Вдруг дверь открылась — вошёл грузный начальник Ивана Трофимовича — Лапин, обычно улыбчивый мужчина, но сейчас его лицо было каким-то бледным. Начальник кусал губы, а глаза его суетливо бегали по кабинету — по столу, по пачкам денег, но как будто не хотели смотреть на Ивана Трофимовича. Следом вошёл высокий, бледный юноша с противным, словно вампирским лицом. Он как раз-таки смотрел прямо на ведро. На плечах у него неприятно поблёскивали майорские звёздочки — как это, такой молодой, а уже майор?

— Граблин Иван Трофимович? — спросил майор тихим голосом. Дождавшись кивка от глаз, он продолжил:

— Вы арестованы. По обвинению в шпионаже в пользу Соединённых Штатов. — отчеканил он. Лапин в этот момент стоял рядом, потупив взгляд.

— Данную денежную сумму, я полагаю, вы копили с целью бегства, — продолжил майор, взяв одну из пачек с деньгами и взвешивая её на ладони. Потом, отбросив деньги в сторону, он подошёл к шкафу, стоящему рядом со столом.


— Кроме того... — будто выплюнул майор, открывая дверцы. Те со скрипом поддались. — В вашем кабинете хранится ряд документов, загадочным образом исчезнувших из нашего архива... — Майор грохнул на стол целую кипу каких-то папок — аж ведро подпрыгнуло, а мозг неприятно стукнулся о его стенку.

— Вы понимаете, что вам светит?! — неожиданно истерично взвизгнул бледный майор. — Это даже не трибунал! Это расстрел! Я даже оправданий слушать ваших не желаю... — Юноша развернулся и, чеканя шаг, вышел из кабинета, на прощание бросив:

— Сообщу. Куда и кому надо. И получите вы. Что надо.

Иван Трофимович, всё ещё пытающийся оправиться от удара о стенку банки, хотел закричать. Закричать, что он уже год как в этот шкаф проклятый не заглядывал, а уж тем более — в архиве не был! Что деньги ему вообще не нужны, что он бы от них и отказаться мог — да только сказать не мог! О, сколько бы он отдал за право хоть на секунду открыть рот... Он бы всё этому сопляку высказал! Как он вообще посмел?!

За гневными мыслями капитан даже не заметил действий Лапина. А тот тем временем куда-то нёс ведро с Иваном Трофимовичем.

— Ладно, Трофимыч, ты потерпи... Отмучался уже, всё... Хватит... — бурчал под нос начальник, подходя к какой-то двери — это Иван Трофимович заметил, извернув глаз в крайне неудобное положение. Лицо Лапина нависло над ведром, прямо над глазами подчинённого.

— Ну, бывай, Трофимыч. Все там будем. — С этими словами он перевернул ведро, и только сейчас капитан понял, что происходит.

Мозг с громким неприятным звуком шлёпнулся в унитаз. Глаза, всё ещё держащиеся на нервах, шлёпнулись рядом. Теперь Иван Трофимович одним глазом видел белую стенку унитаза, а другим — собственный мозг. Пришло осознание, что теперь он ничего не слышит — видимо, жидкость, которой раньше было его тело, проводила звук. А теперь её не было. Поэтому капитан не услышал, как прозвучал смыв, не почувствовал, как то, что было его мозгом, всасывает в трубу вместе с глазами, которые наконец-то оторвались.

Товарищ Ведёркин умер. Умер в любимом здании на Лубянке. В сортире.