Глава 11. Дом в котором я живу

Каждый дом, как и человек, обладает своей неповторимой историей. И эти истории, оживая в нашей памяти, способны наполнить нас как светлой радостью, так и тихой, но глубокой грустью.

Мой дом ничем не выделялся среди других четырёхэтажных панелек — такая же серая, монолитная громада. Но я очень хорошо помнила, как он рождался на пустыре. Однажды мама показала на экскаватор, который ковшом выгребал землю, и сказала: «Здесь будет наш дом».

Я ходила в детский сад неподалёку и каждое утро проходила мимо стройки с живым интересом. Вместо заброшенного пустыря сначала появился глубокий котлован. По мере того как шла стройка, вырастали этажи — сначала первый, потом третий, четвёртый. Вокруг тоже росли дома, и, наверное, поэтому их не обносили глухим забором.

— Как же здорово видеть, как растёт наш дом, — думала я, вспоминая мамины слова.

Моя мама, работала маляром. Я часто видела  их бригаду из-за забора детского сада: как они, в серых рабочих робах, перепачканных побелкой и краской, шли переговариваясь к стройке. Я подбегала к забору и махала им изо всех сил. Но дорога была далеко от садика, мама, среди множества детей не замечала меня.

Я долго машу рукой и хвастаюсь перед своей лучшей подружкой, Сонечкой.

— Моя мама строит дом! — гордо говорю ей я.

— Какой дом? — с интересом спрашивает меня Сонечка.

— Наш новый дом! — поясняю я.

— Сама строит?! — удивляется подружка.

— Нет, она маляр! — хвастаюсь я. — Когда я вырасту, я тоже буду маляром. Но вот только боюсь, что не получится. Ты не представляешь, как это трудно работать по-малярному!

После моих слов Сонечка решительно заявляет:

— Тогда я тоже буду маляр!

Мы с Сонечкой клянёмся, что когда вырастем, обязательно станем малярами.

Мы с усердием учимся рисовать.

Сонечка всё время волнуется:

— Гуля, а если у меня совсем не получится быть маляром?

— Да брось, — отмахиваюсь я. — Это же просто! Главное – побольше красить!

Через пять минут я показываю Сонечке свой альбомный лист. Там красовалось… В общем, что-то красовалось.

— Смотри, я уже настоящая малярка! — хвастаюсь я.

— Ага, — завистливо вздыхает Сонечка, разглядывая мой «шедевр».

Она встревоженно  уточняет, — А вдруг я покрашу слишком много? Нас ведь не выгонят тогда с работы?

Я удивлённо смотрю на неё.

— Ты чего? Мама говорит, что маляры как раз много красят.

— Ну тогда ладно, — Сонечка заметно повеселела.

— Покажи, что ты там нарисовала?

— Не скажу! — Сонечка закрывает свой рисунок рукой. — Это секрет!

Но я всё равно выхватываю лист и  долго смотрю на разноцветные пятна, а потом говорю:

— Это похоже на корову!

Сонечка обиделась.

Потом я протягиваю ей свой лист. В самом уголке, притаилась еле заметная, маленькая зелёная клякса.

— Это травка, — поясняю я. — Для твоей коровы.



***

Однажды, в ясный и солнечный апрельский день — ну скажите, разве может быть иначе? — к нам пришёл долгожданный переезд. Мы всей семьёй поднялись на самый верхний этаж нового дома. В подъезде ещё витал запах свежей краски, а на ступенях то тут, то там белели капли побелки. Папа торжественно распахнул дверь, и мы гурьбой ввалились в нашу новенькую квартиру.

Правда, сначала мы с Эльзой робко замерли на пороге и вопросительно посмотрели на маму. Мама приподняла бровь и многозначительно посмотрела на папу. Он улыбнулся и пригласил нас жестом. Мы переступили порог. Длинный коридор вёл в три комнаты и на кухню. Квартира оказалась такой светлой и просторной, что мы с Эльзой, ошалевшие от восторга и вопя что есть мочи, забегали по комнатам:
— Ух ты! Мама, папа, да это же настоящий дворец!

Мы носились по квартире, заливаясь счастливыми криками: «А-а-а-а-а!» Наши голоса эхом разносились по пустым комнатам, добавляя веселья. Выйдя на балкон, чтобы получше рассмотреть окрестности, я встала на цыпочки. За насыпью, заросшей высохшими стеблями, виднелась моя будущая школа. Чуть поодаль возвышались какие-то старинные постройки — город вплотную подошёл к селению.

Пока родители поднимали вещи на наш этаж, мы с Эльзой устроились на скамейке, наблюдая, как другие жильцы выгружают свои пожитки из грузовиков. Солнце пробивалось сквозь ветви, и на лицах соседей играли солнечные блики — казалось, весь мир только и ждал этого дня, чтобы стать частью нашего нового начала.

Рядом с моей школой стояла точно такая же — словно миниатюрные башни-близнецы. Разница была лишь в языке: в моей учились на русском, а в соседней, за арыком, — на узбекском.

Старшеклассники занимались в корпусах с отдельными выходами, поэтому мы с ними почти не пересекались. А вот дворы младших классов буквально упирались друг в друга, разделенные лишь широким бетонным арыком. В нём текла мутная, красноватая от местной глины вода. Летом мы, не делясь на «своих» и «чужих», с визгом плескались в этом потоке, а потом подолгу сидели на раскаленных бетонных плитах, болтая ногами над водой. Но стоило начаться учебному году, как эта стихийная дружба сама собой сходила на нет.

На переменах мы, младшеклассники, носимся по широкому школьному двору. Корчим рожи и глупо кривляясь, ошалело орём через арык, в сторону соседней узбекской школы:

— Узбек-калабек, на коне катался, руки-ноги поломал, без штанов остался!

Малыши из той, узбекской школы, высыпали на двор как горох и не отставая от нас в гримасах, оголтело кричат в ответ:

— Эй, каля каду! Ты каля бодринг!

В переводе с таджикского это означает «голова-тыква» и «голова-огурец». Почему именно таджикский? А всё просто: в моем городе бок о бок жили таджики, узбеки и бухарские евреи. Так что персидский язык Омара Хайяма здесь звучал на каждом шагу.

Мы не понимали ни слова из их криков, но в долгу не оставались. Начиналась шумная перепалка: мы паясничали сгибаясь пополам, изображая придурковатый смех, и тыкали в соперников пальцами:

— Говоришь на меня — переводишь на себя! Химия-химия, вся пиписька синяя!

Выкрикнув дразнилку, мы, толкаясь и хохоча от возбуждения, вваливались в школьные двери. Соперники тоже не отставали. Они прыгали, как обезьяны, поворачивались к нам спиной и хлопнув себя по пятой точке, выкрикивали вслед через сложенные рупором ладони:

— Шарманда, ок кулок! Урус-папурус!

«Шарманда» это плохое слово. Означает позор. «Ок кулок» — обидное прозвище буквально «белое ухо». Ну а «урус-папурус» в переводе не нуждалось: так они называли всех нас, учеников русской школы.

В нашей «русской» школе учились и русские, и татары, евреи и корейцы, чуваши и болгары, немцы и молдаване — кого только там не было! Впрочем, разве могли узбекские малыши разобраться в этом многонациональном хитросплетении нашей страны, если взрослые и сами порой пасовали перед этим пёстрым узором?

Хотя в нашей русской школе учились и узбеки. Как Юса, например. Впрочем, надо признать, Юса был не чистым узбеком. Вернее, вообще не узбеком. Юсин папа был памирским таджиком. Вероятно, от отца Юсе достались рыжие волосы, зелёные, как спелый виноград, глаза и задиристый нрав.

А мама Юсы была русская. Русская мама жила по настоящим узбекским законам. Родила, один за другим, мужу десятерых детей и носила только широкие шальвары и яркие платья из хан-атласа. Брови густо сурмила, голову неизменно повязывала платком, тщательно пряча под ним светлые волосы. Так что русского в ней совсем ничего не осталось. Всё вытравилось в многочисленных родах и череде забот.

Вообще-то его звали Юсуф, но мы всегда звали его просто Юса. Ради интереса я заглянула в толкование имени: оказалось, оно сулит мудрость, духовную глубину, честность и доброту.

К чему это я? Да к тому, что Юса был полной противоположностью библейского тёзки — Иосифа. Никакой мудрости — сплошное ехидство, злость и задиристость. Впрочем, возможно, он озлобился после той страшной трагедии.

Мы только что переехали в новый микрорайон, где повсюду кипела стройка. Вокруг грохотали краны, день и ночь ревели бульдозеры. Дома росли как грибы, и мальчишки целыми днями пропадали на котлованах. Пока однажды, прыгая по фундаментным ямам, Юса не угодил под ковш бульдозера. Ему было всего лет восемь-девять, когда машину сорвало с тормозов и мальчику отрезало ногу. До самого паха.

Дом Юсы стоял перпендикулярно нашему — со стороны балкона, как раз по дороге к школе и продуктовому магазину, куда я каждый день бегала за хлебом. Сначала нужно было пересечь весь наш дом, вытянутый вдоль дороги, потом завернуть за угол, спуститься вниз и пройти через Юсин двор с большой спортивной площадкой в центре. От его дома до магазина оставалось совсем чуть-чуть.

Если идти спереди его дома, то на скамейках перед подъездом часто сидел Юса с мальчишками. Завидев издалека проходящую девчонку — он обязательно выкрикивал ей вслед какую-нибудь глупость. «Проходящей» девчонкой, например, была я.

Если зайти за Юсин дом с обратной стороны, открывались аккуратные огороды. Восточные люди трудолюбивы и любой свободный клочок земли тут же обустраивали под различные посадки,  с уютными террасами увитыми виноградниками. В знойные дни здесь можно было спастись от палящего солнца в прохладной тени, укрытой густыми листьями винограда.
Долгими летними вечерами мы с подружками бродили вдоль домов, с любопытством заглядывая в палисадники под окнами.

Жители первых этажей нередко прорубали в балконных стенах двери и пристраивали к квартирам веранды. Это давало им ощутимую фору: не нужно было обходить весь дом, чтобы сразу оказаться по другую сторону. Именно такая веранда была и у Юсы.

Из-за этого моя дорога в магазин или обратно всякий раз таила опасность: куда бы я ни направилась — впереди дома или позади, — я могла столкнуться с Юсой. Стоило ему заметить меня, как он тут же прибегал к своему излюбленному приёму: издалека начинал дразнить.

Но не просто обзываться, а издавать эти дурацкие звуки — свистеть, улюлюкать, ржать. Прямо как молодой жеребец, которого выпустили на зелёный луг после долгой зимы в стойле. Он стоял и веселился, пока я не скрывалась за углом. Обратный путь домой тоже неизменно сопровождался его гоготом и свистом. Из-за этого ходить в магазин становилось для меня мучительным испытанием. Но хлеб был нужен каждый день, и, тяжко вздохнув, я отправлялась в путь.

К моему удивлению, Юса всегда безошибочно угадывал, какой именно дорогой я пойду — спереди или сзади дома. Иногда мне даже казалось, что он не следит за мной сам, а подсылает своих младших братьев, чтобы те подслушивали и подсматривали. И каждый раз, когда я шла по дороге, придурковатый смех Юсы неизменно сопровождал меня — причём именно с той стороны дома, откуда я только что появилась.

Собираясь в школу по утрам, я стояла на балконе и расчёсывала волосы, заплетая их в косы. Отсюда отлично просматривались окрестности: во дворе девчонки прыгали через скакалку, а мальчишки собирались в группы — громко переговаривались или подкидывали лянгу. Лянга — древняя восточная игра: правила чем-то напоминали подкидывание футбольного мяча ногой. Сама лянга делалась из куска козьей шерсти и круглого свинца, из-за чего напоминала небольшой волан.

А в это время с балкона мне было видно, как Юса во дворе своего дома занимается физкультурой. Он крутил «солнышко» на турнике. Чтобы выполнять такой элемент, нужна была недюжинная сила в руках. Каждое утро Юса приходил сюда и понемногу набирался сил — словно тоненькая лоза, которая, впитывая солнечное тепло и свет, постепенно превращается в тяжёлую, налитую соком виноградную гроздь.






Продолжение следует http://proza.ru/2026/10/16/1849