Одиночка

– Я надеюсь, вы понимаете, по какой причине вы здесь? – поинтересовался суровый мужчина в накрахмаленном халате.
– Да, конечно.
– Тогда приступим.


Он закурил. Сигареты – редкость, их уже давно не достать, – и, выдохнув дым, вытащил из ящика стола дело №3890. На моей робе красовался тот же номер.


– Вас уже ввели в курс, по какой статье вы направлены на принудительное лечение в наше прекрасное учреждение?
– Нет, – ответил я, вдыхая запах «Мальборо» – они сохранились идеально.
– Тогда мне выпала честь вас просветить. – Он ухмыльнулся. – Вы здесь по статье 110 кодекса НиТЕГ, в народе – «статья одиночек», хотя лично мне такая романтизация не нравится.


Я догадывался, в чём дело, но не думал, что это случится так внезапно – без суда и следствия. Ну да бог с ним, отсюда уже не выбраться, лучше послушать, что они со мной собираются делать.


– Не желаете закурить?


Интересно, он так мил со всеми или я ему чем-то приглянулся? Терять нечего, тем более я не курил уже месяц – запасы на даче кончились. А тут, может, последний раз почувствовать ту самую ароматику, хотя читатель, наверное, поспорил бы со мной о вкусовых качествах сигарет.


– Не откажусь, – ответил я с осторожностью.


Он протянул мне пачку и зажигалку. Закурив, я успел разглядеть позолоченную бензиновую зажигалку – такие давно не выпускают. Мой собеседник всё больше удивлял меня.


– Беседа предстоит долгая, так что пачку можете оставить у себя. Мне нужно, чтобы вы рассказали о себе, особенно о последнем годе – максимально подробно. Всё ясно?


Я кивнул, затянувшись. Гораздо приятнее было бы курить на веранде у себя на даче, но надо привыкать к местному быту.


Угрюмый врач тоже затянулся, потом достал из-под стола «Стенографиста» – машинку, напоминавшую одновременно компьютеры начала двадцать первого века и пишущие машинки двадцатого.

– Весь разговор будет записан. Всё, что здесь скажете, пойдёт в ваше дело. И, думаю, вы понимаете: мы в силах заменить лечение вполне реальным сроком.
– Да, вполне.
– Тогда замечательно. Начинайте.
– С чего бы мне начать?..



Отрочество.


Детство прошло спокойно. Отец работал инженером на заводе, где производили большую часть электроники для только что возникшего Единого Государства. Мать присматривала за мной, занималась воспитанием. Она сумела сберечь огромную библиотеку – там были почти все популярные авторы девятнадцатого, двадцатого и начала двадцать первого века. Можно сказать, моё мировоззрение изначально не укладывалось в новые стандарты.


В школе я старался не отсвечивать, говорил, что требовалось, так что обходился без самодеятельности. Хотя иногда возникали конфликты с преподавателями из;за взглядов на те или иные вещи.


С учёбой проблем не было, а вот с личной жизнью – хуже. Со сверстниками я не находил общего языка. Нет, не подумайте, я не был затворником, но разность взглядов не давала сблизиться с кем;либо. Тогда я ещё не очень переживал об этом.


Тут мой рассказ прервал безымянный врач.


– А откуда у вашей матери такая большая библиотека – и довольно редких книг для нашего времени?
– Наша дача находится далеко от городов, пострадавших в День Освобождения, так что все вещи там сохранились в первозданном виде. Там жил ещё мой прадед, поэтому вещей много, и книг в частности.
– Хорошо, я вас понял.
– А позвольте поинтересоваться: я рассказываю вам, по сути, всю свою жизнь, всю подноготную, но даже не знаю, как вас зовут. – Я немного осмелел.
– Ах, простите, куда делись мои манеры. Меня зовут Остап Рихтер. – Он взял из пачки ещё одну сигарету и закурил.


На немца он не был похож – скорее на турка, но в Едином Государстве не имеют значения ни нация, ни культура, поэтому можно встретить человека с островов Японии с еврейской фамилией. Толерантность во всей красе.


– Так что, продолжайте, если у вас больше нет вопросов. – Рихтер сказал это грубовато, давая понять, что здесь вопросы задаёт он.
– Да-да, конечно. На чём я остановился?..


Закончив школу и получив диплом с хорошими отметками по литературе, истории и химии – отцовское влияние дало о себе знать, технические науки мне давались так же легко, как и гуманитарные, – я поступил в Институт Нравственности и Толерантности Единого Государства, который располагался в здании бывшего МГУ, восстановленном по старым чертежам.


Там я попал на направление по архивации и восстановлению культурного наследия прошлого: один из ректоров разглядел во мне довольно обширные знания в этой области.


Сначала мне нравилось это место, тем более что я переехал из своего отдалённого дома в Москву – пусть и сильно изменившуюся после Дня Освобождения.
На моём направлении было мало студентов, работа важная, отбор жёсткий. Нас учили анализировать каждое произведение искусства былых лет, определять его тип и характеристики, чтобы затем занести в общий архив kerkernet – аналог интернета начала двадцать первого века, но более безопасный, после того как прежняя сеть пала из;за бесконтрольного засилья ИИ.


Меня посещали мысли, что так варварски систематизировать искусство, но я их подавлял – работа не переставала быть интересной. Если дома я мог довольствоваться только той библиотекой, пусть и приличной, то теперь мне открылся огромный архив, где было почти всё, что уцелело после Дня Освобождения.


– Извините, я не ослышался? Вы сказали «печальных»? – Рихтер возмутился.
– Я имел в виду, что печально было утеряно столько полезного опыта, который цивилизация накапливала тысячелетиями. Нам повезло, что мы смогли быстро оправиться, раз уж так быстро это потеряли. – Я попытался деликатно срезать углы.
– Вы ещё слишком молоды и неопытны, чтобы понять: прошлое общество было варварским. И то, что вы называете печальными событиями, не могло бы существовать, если бы они были разумнее, как мы сейчас. – Рихтер ответил агрессивно.

– Прошу прощения за моё невежество. – глухо сказал я.
– Да что с тебя взять. С тобой и так почти всё ясно, но протокол требует тебя выслушивать. Продолжайте.


В коллективе я выделялся тем, что и до института имел хороший багаж знаний по классической литературе – в нынешних школах её касаются вскользь. Но, несмотря на это, я неплохо прижился.


– А вот это, пожалуйста, поподробнее – это касается вашего дела.
– Ну, несмотря на то что я не имел знакомых в городе, кроме родственников по отцовской линии, у которых жил, пока не встал на ноги, у меня быстро появился круг общения.
– Как у вас обстояло с партнёрами? Вы у нас кто по гендеру? Не осуждаем, всё-таки какое государство, но для дела надо. – Рихтер взял блокнот.
– Да, я понимаю. – Я потянулся за сигаретами. – Я гетеро, что в наше время не особенно популярно. Проблем с девушками не было, но долго общаться не получалось – не мог найти гармонии между нашими внутренними мирами, а для меня это важно.
– Ну допустим. И как долго длились отношения, сколько партнёров? Для человека с такой статьей это важно.
– Да-да, конечно.


Как на зло, именно в этот момент мой истощённый организм дал сбой – на левом глазу задёргался тик. Рихтер не мог этого не заметить.


– За время учёбы я познакомился с парой девушек, отношения длились в среднем по полгода, но далеко не заходили. Как я уже говорил, для меня важна и классическая красота, и внутренняя – я не находил этого, а может, не хотел находить.
– Товарищ мой дорогой, а вы случаем не заговариваетесь? Вы прекрасно знаете, как у нас относятся к оценке по внешним признакам!


Кажется, я действительно заговариваюсь. Надо быть аккуратнее: «Стенографист» жужжит, напоминая о себе.


Я промолчал.


– А с вашей последней спутницей было так же? – спросил он с едва уловимой ухмылкой.


Этого хватило, чтобы вернуть меня в то состояние, в котором я пребывал последний месяц. Стало дурно, к левому веку подключилась нога – она начала отплясывать чечётку. Рихтер сделал запись в блокноте, который достал из нагрудного кармана.


– Ну так как?
– Но откуда вы…
– Откуда мы знаем? Вы ещё многого не догадываетесь, что нам известно. – Он указал на папку с моим делом – довольно толстую, я сразу её не заметил.
– Вы… вы с ней ничего не сделали? Где она, что с ней?
– Не бойся. В отличие от некоторых, она не «больна», по крайней мере за ней такого не водилось, так что она интересует нас лишь как объект, фигурирующий в вашем деле.


Я хотел взять ещё сигарету, чтобы успокоиться, но Рихтер опередил меня и убрал пачку в карман вместе с блокнотом.


– Думаю, на сегодня хватит. Завтра займёмся самым интересным.


Он жестом пригласил меня выйти. Я сделал пару шагов к двери – из неё вышли двое санитаров, взяли меня под руки и повели в палату.


Комната напоминала типичную психиатрическую палату. Окна не открывались – они были зарешечены. Но, несмотря на это, здесь оказалось довольно уютно: кровать, деревянный стол со шкафчиками, настольная лампа с приятным тёплым светом.
На столе я обнаружил пустой дневник и ручку, а также блок сигарет. Видимо, Рихтер хочет, чтобы я исповедовался и в свободное время. Выбор у меня невелик – надо чем-то заниматься.


Я лёг на кровать, взял тарелку, которая должна была стать пепельницей, и закурил.
Интересно, если бы я жил сто лет назад и попал в похожую историю, со мной бы тоже любезничали?


Если подумать, мы не сильно отличаемся от наших предков. Да, после Дня Освобождения пропало многое – из культуры, из быта, как, например, сигареты. Нынешнее общество посчитало их пережитком. Интересно, откуда они у Рихтера?
Наверное, оттуда же, откуда и у меня – от самых запасливых представителей прошлого, тех, кто ещё жил при старых порядках. Тем более Рихтер подготовился – собрал целую папку. Не удивительно.


Пусть таких людей осталось мало, но именно благодаря им мы сохранили себя как человечество – без их работы мы бы не оправились.


Я сел за стол и открыл дневник – книгу в красной кожаной обложке.


*20.08.2084*
Не знаю, зачем я вдобавок к допросам решил излагать всё на бумаге. Но мне не с кем поговорить, и, не найдя лучшего собеседника, я буду беседовать сам с собой. Что может быть лучше бумаги? На ней не собьёшься в бессмысленном потоке мыслей, как это бывает, когда думаешь в голове.


На удивление, хоть допрос выбил меня из колеи и разворотил душу, мне хочется предаться воспоминаниям.


Чуть больше года назад я, уже довольно опытный сотрудник института НиТЕГ, занимавшийся литературой двадцатого века, особенно русской, взял отпуск на большую часть лета, чтобы поработать в нашем кружке. Тематика – литература. Желание возникло потому, что я сам, будучи студентом, участвовал в нём, только, если так можно выразиться, ниже классом. (Конечно, так нельзя говорить – любая сегрегация запрещена законом).


Каждый в кружке занимался тем, к чему лежала душа. Мой пожилой коллега Сергей Колокольцев с помощью нескольких работающих одновременно «Стенографистов» превращал стихи в картины. Конечно, сложно назвать это картиной в классическом понимании, но на удивление ему удавалось передать настроение и смысл, которые возникали при чтении стихов.


Я занимался малым – помогал младшим студентам разбираться в классической литературе, понимать и видеть её. И не подумай, мой дорогой и, скорее всего, единственный читатель, я не пытался навязать им своё виденье – наоборот, хотел, чтобы каждый находил в произведениях своё.


Наверное, это одна из причин, почему я здесь.


Интересно, как в народе прозвали статью, по которой я прохожу.
«Статья одиночек».


Одиночкой можно быть в разных смыслах. Пусть ты, мой читатель, сам решишь, каким именно одиночкой меня признавать.


Что-то я отвлёкся. Спешу исправиться.


В этом кружке я встретил её – ту девушку, из;за которой, можно сказать, ваш покорный слуга попал в эту богадельню.


Она работала с Колокольцевым над усовершенствованием программного обеспечения «Стенографистов» для его необычных запросов.


На удивление, несмотря на свою специальность, она преуспела в программировании. Сергей был ей очень благодарен – отладка сложной электроники была не под силу его седой голове.


В нашей встрече виноват программхудожник. Однажды он попросил меня найти самый сложный для понимания стих, чтобы проверить работу их детища.


Я тогда был скептичен и, не напрягаясь, взял первый попавшийся стих Пастернака.
Машины справились – им удалось передать ощущение холода и бренности бытия, что мы все однажды улетим, как снежинки в буране.


Я заинтересовался работой напарницы Колокольцева, а она моей.


Для меня эта встреча стала роковой.


Как много писателей завязывали свои истории на подобных встречах! В каждой из них та самая девушка меняла героя с первого взгляда. Раньше я считал это просто литературным приёмом, но когда сталкиваешься сам – понимаешь ошибку.


Я бы не назвал наше общение тривиальным. Даже когда мы стали близки, нас нельзя было назвать ни друзьями, ни парой. Это было нечто большее – пусть, возможно, так считаю только я, и ты, читатель, с этим ничего не поделаешь.


Что-то я слишком далеко зашёл, мы дойдём до этого позже. А пока – как проходило лето.


Мы говорили в основном на работе и про работу. Только в бессонные ночи общались через «Синхрон» – о таком устройстве человек начала двадцать первого века не мог и мечтать, им приходилось пользоваться плиткой-шоколадкой. Мы обменивались образами, соображениями, размышлениями, находясь далеко друг от друга.
Так продолжалось всё лето, пока не случилась первая ссора.


Я отвлёкся от записей: сигарета дотлела до пальца и оставила ожог. Поняв, что на сегодня откровений достаточно, я расправил постель и лёг спать, выключив лампу.




– Как спалось, дорогой мой товарищ? – спросил Рихтер с вычурным грузинским акцентом.
– Довольно спокойно, спасибо за заботу. – холодно ответил я.
– Ну что вы, мы обязаны заботиться о пациентах. – Он ухмыльнулся. – Ну что? Что расскажете сегодня? К слову, можете не утруждаться и сразу начать с момента ссоры.


Я удивился – и это было заметно.


– Чему вы удивляетесь? Мы обязаны знать, чем занимаются наши пациенты. Так что давайте, собирайтесь с мыслями.


Он закурил. Я последовал его примеру и начал.



Август.


Тогда институт готовился к большому празднику – Дню победы Нравственности над культурой прошлого. Каждый сотрудник был занят, каждый участник нашего кружка готовил что-то к торжеству.


Она с Колокольцевым работали над новой серией картин по стихам, которые я подготовил к этому дню. Мне помогали студенты. Ещё я подготовил материал для дебатов о литературе, но их не одобрили – могли возникнуть конфликты, а это недопустимо.


– Ну разумеется! О чём вы думали? «Только единство мнений позволяет развиваться и не тратить ресурсы на пустые споры», —сказал Рихтер с лёгкой издевкой.
– Вы действительно так считаете?
– Разумеется, и вам советую.


В один из дней подготовки я не заметил её на рабочем месте – это насторожило. Оказалось, она уехала к родственникам за Уральские горы, близ бывшего
Екатеринбурга, а там ещё не проложили линию «Синхрона», и я не мог связаться с ней.


Я ждал её возвращения к празднику с нетерпением – мы планировали провести этот день вместе, я отказал коллегам, приглашавшим отметить у них дома.


– Но, к вашему несчастью, она не поступила так же – пришла на праздник с бывшим официальным партнёром?


Я не стал спрашивать, откуда Рихтер это знает – наверное, допросил коллег.


– Да, так и было.
– Насколько я знаю, у вас на тот момент уже два месяца не было партнёра?
– Именно.
– Почему? Вы же знаете, как в нашем обществе относятся к такому поведению. Каждому нужна пара.


Я промолчал.


– Ну ладно, продолжайте. – Рихтер записал что-то в блокнот.


Честно говоря, я был в бешенстве, но старался не показывать. После праздника я встретился со старыми друзьями из университета – мы были с разных направлений, но это не мешало нам хорошо общаться, пусть и реже, чем раньше. Нас объединяло то, что мы смотрели на одно и то же по-разному, поэтому нам всегда было что обсудить. А в тот день у меня накипело.


Мы встретились у одного из них в квартире. Перед этим я заглянул домой и взял бутылку добротной настойки на цитронах – я вычитал, что раньше делали на лимонах, но этот сорт не дожил до наших дней.


– Так-так, интересно. Откуда у вас алкоголь? – поинтересовался Рихтер.
– Я говорил, что в школе имел успехи в химии, это помогало без труда делать этиловый спирт.


Рихтер сделал запись, и я понял – наговорил на ещё одну статью. Ну и чёрт с ним. После того как я всё расскажу, отсюда меня точно не выпустят, по крайней мере легко не отделаюсь.


– Продолжайте.


Изрядно напившись, я не удержался – хотя Данияр и Микула пытались меня отговорить, – и связался с ней по «Мысли». Представляю, каково это – общаться с человеком в таком состоянии. Это привело к ссоре. Мы не общались до середины сентября.


– Так, время близится к завтраку. Пройдите в свою палату, а пока «писарь» отдохнёт от ваших монологов и обработает сказанное. Насчёт алкоголя не беспокойтесь – раз вы в лечебнице, статью 882 «Об изготовлении дурманящих веществ» вам предъявлять не планируют.



Меня повели в палату.


Вернувшись, я увидел на стене картину – ту самую, которую Колокольцев сделал по стиху Пастернака. На ней было изображено снежное буйство. Это удивило меня: как они её достали и зачем?


Ответ лежал на столе – записка: «Мужайтесь, дорогой коллега, вас ждёт нелёгкое испытание для души и тела. Решил передать вам эту картину – пусть напоминает о тёплых моментах нашей работы и о людях, которые о вас помнят».


Приятно, но, кажется, мой седой друг воспринимает эту картину не так, как я. Она навеяла на меня плеяду воспоминаний и мыслей, вгоняющих в тоску.


Вскоре я позавтракал – еда была оставлена на столе. Расправившись с кашей и соком из цитрона, я закурил и решил, пока меня не позвали, сделать новые записи. Сначала надо решить, куда прятать дневник. Пристальное внимание к моей особе мне не нравилось.


Место нашлось под матрасом – исключая возможность того, что Рихтер читает записи перед допросом. Не станут же они поднимать меня ночью, чтобы достать дневник.



*21.08.2084*
Мне вспомнилась та августовская посиделка. Я опять встретился с друзьями, чтобы обсудить дела за бутылочкой чего-нибудь крепкого.


Помню, они говорили мне: просто отпусти ситуацию, не надо тебе этого, только себя изведёшь. Знали бы вы, сколько раз я это слышал. Может, и надо было послушаться – и я бы здесь не сидел, но это как-то не по мне.


Ну да ладно, сейчас не об этом.


В тот день на душе было мерзко, и алкоголь не помогал – только вгонял в ещё более отвратительное состояние. Я не понимал, почему она так поступила.


Но, как ни прискорбно, мы не знаем, что у человека в голове, даже несмотря на «Синхрон». Мы утаиваем сокровенные переживания в глубине личности и только малому кругу близких способны раскрыться, да и то на ничтожную часть.


Как бы то ни было, я сам натворил дел – наговорил ей много гадостей с пьяных глаз.


Я пытался забыть её, отпустить – по совету друзей, – но становилось только хуже. Всё больше уходил в себя, опускались руки, хотя раньше такого не замечал.



– Ну как вам сюрприз? – спросил Рихтер на следующем допросе.
– Приятно знать, что друзья обо мне помнят. Но позвольте спросить: как Колокольцев узнал, что я здесь?
– Мы сразу отправили справку в институт, чтобы начальство не подумало, будто вы прогуливаете. – Он улыбнулся.
– Можно продолжить?
– Разумеется, для этого мы и собрались.



Осень.


До середины сентября я не виделся и не общался с ней. Пытался отвлечься работой – тем более у нас появились новые студенты, которым надо было помочь освоиться. Отчасти это удавалось, пока не пришло сообщение от неё на «Синхрон». Она предлагала возобновить общение. Я тоже хотел этого – всё-таки мы работали в одном месте, я помогал с картинами, где она играла не последнюю роль.


– Не хотите ли сказать, что начали общаться с ней только из-за работы? – съязвил Рихтер.
– Нет. Чувства продолжались, хотя я пытался их погасить. Но не будем забегать вперёд.


Я согласился, и не прошло недели, как мы начали общаться на том же уровне, если не ближе, чем до ссоры. Мой образ жизни изменился: вместо рутинных дел я всё больше времени проводил с ней, задерживался в институте, помогал со «Стенографистами» или просто гулял и беседовал.


В голове происходило то же самое – я не мог вспомнить минуты, когда не думал о ней. Кто-то назвал бы это одержимостью, но я не страдал – наоборот, был счастлив.


– Опишите, по какой причине она стала вашей избранницей? – Остап взял блокнот.
– Она красива, с ней всегда интересно, общение вызывало тёплые чувства – будто мы знакомы много лет.


Рихтер записал. Я продолжил.


Единственное, что нарушало моё душевное равновесие, – друзья, которые напоминали об августе и предупреждали, что ситуация может повториться.


Зима.


Так продолжалось до конца осени, пока я тяжело не заболел – лёгочная инфекция, возможно, из-за переработок или курения. Весь декабрь прошёл скудно: б;льшую часть я провёл на даче, лишь изредка приезжая в город к врачам.


Тот месяц запомнился двумя событиями: её приездом ко мне и, через пару недель, новой ссорой. Она приехала проведать меня и забрать все сигареты – я не мог побороть желание курить даже во время болезни.


С моей роднёй у неё сразу не сложилось, до сих пор не понимаю почему. Но от той встречи остались только приятные воспоминания. Испортил их случай в конце декабря.


Болезнь протекала тяжело – меня увезли в больницу, я почти не вставал, меня лихорадило. Ссора произошла из;за того, что она, зная, как мне плохо, регулярно сообщала по «Мысли», как гуляет и развлекается со старыми знакомыми. Не поймите меня неправильно – она свободный человек, мы никогда не считались официальной парой, что смущало общих знакомых, думавших иначе.


– Это понятно. Вы знаете, что все пары обязаны регистрироваться в реестре, иначе вы сбиваете общество с толку. – возмутился Рихтер.
– Да, я понимаю, но мы никогда не признавались друг другу, что мы пара. Считали это просто общением.
– Ну допустим, продолжайте.


Измученный болезнью, я не сдерживался в выражениях, и мы не общались до весны.


– Думаю, вам нужен отдых. Можете идти. – Рихтер посмотрел на часы.


На этот раз меня не вели под руки, и я смог рассмотреть место, куда попал.

 
Коридоры выглядели так, будто их не перестраивали с двадцатого века – зелёные стены, неприятно отдававшиеся в голове.


Поднявшись на два этажа, я вошёл в палату и обнаружил новый подарок – бутылку цитроновой настойки с надписью: «От друзей, для поднятия духа и тонуса».

Пообедав и выпив пару рюмок, я закурил и осмотрел свою берлогу. Комната была мала – из;за скудного интерьера это бросалось в глаза. Картина едва помещалась на стене над столом.


Вкус настойки напомнил мне зиму – постоянные встречи с друзьями, заканчивавшиеся пьяным бредом. Благо в институте не знали, иначе я попал бы сюда раньше. Хотя мной уже заинтересовались: мне пришлось объясняться перед подразделением ЭПОиО (Этические проблемы общества и отношений) по поводу моего состояния. Смутило их долгое отсутствие партнёра – для общества это вредно.


Странная логика, но в новой этике так принято. Если у тебя долго никого нет, начинают считать странным, наводят справки. Иногда человека могут обвинить в абьюзе над обществом, в девиантном поведении.


ЭПОиО и институт заинтересовались мной, но я оправдался болезнью и начал общаться с одной девушкой, чтобы забыть её.


Мне стыдно за тот период. В каждый свободный день, вместо помощи студентам, я топил душу в сорокаградусной дряни. Может, и хорошо, что в новой этике распитие алкоголя строго карается.


Каждые выходные – квартира Данияра или Микулы. Цитроновая настойка. И мысли о смерти.


Отвратительное время. Зачем лишать себя жизни из-за пустяков? На тот момент это не казалось пустяком. В какой-то степени смысла нет – люди его придумывают лишь для оправдания. Как бы мы ни старались, мы те же животные, что и муха на столе. Единственное, что делает человека человеком, – умение это скрыть. Он ожесточённо доказывает себе, что он не муха – он лучше, умнее, осмысленнее.
Выкурив сигарету, я провалился в сон.







– Ну что ж, мы скоро подойдём к нынешним событиям? – спросил Рихтер, поправляя халат.
– Думаю, скоро.
– Это не может не радовать. Чем быстрее вы расскажете, тем быстрее начнём лечение.



Весна.


Я работал, виделся с друзьями, общался с разными девушками, но в голове была пустота – многое я делал на автомате. Выходные проходили скудно: я лежал на диване и не мог себя заставить ничего сделать. Весь март.


Всё чаще меня посещали нехорошие мысли – о бессмысленности жизни. Можно заметить, как скудеет мой рассказ – так же скудели и мысли. Я почти не прикасался к литературе, из;за чего чуть не вылетел с работы.


– Ну, тут классические симптомы депрессии, если пользоваться старыми терминами. – заметил Рихтер.
– Да, возможно.


Я виделся с ней, хоть мы общались не так, как раньше – в основном как приятели и коллеги. Это убивало ещё сильнее. Пару раз мы встречались вне работы, обсуждали произошедшее. Я извинялся за грубость.


Но мне казалось, что всё уже потеряно, а то, что происходило весной – предсмертные конвульсии.


Ярким событием стала поездка. В конце мая Данияр и Микула позвали меня ночью на озеро – поговорить, отдохнуть от суеты. Мне пришло сообщение по «Синхрону», и я, сам не знаю зачем, позвал её. На удивление, она согласилась.


Мы приехали на озеро уже за полночь. Луна висела низко, почти касаясь воды, и её дорожка дрожала на мелких волнах. Воздух был сырым и холодным, пахло тиной, мокрым песком и прелыми листьями. Данияр натаскал сушняка, Микула чиркнул зажигалкой — и через минуту костёр уже трещал, разбрасывая искры в чёрное небо. Я стоял у самой воды, вдыхал этот запах дыма и озера, чувствовал, как ветер обжигает щёки, и думал, что никогда ещё не было так хорошо.


Мы сели на старые брёвна у костра. Я смотрел, как она подкидывает ветки в огонь, и отблески пламени бегали по её лицу, высвечивая то скулу, то ключицу, то прядь волос, выбившуюся из-под воротника. Она улыбалась не той вежливой улыбкой, с которой ходят по институту, а настоящей — когда глаза смеются вместе с губами, а на щеках появляются ямочки. Я видел, как дрожит её ресницы от тепла, как она прикусывает губу, когда ветер бросает в лицо пепел.


Она спросила, почему я такой серьёзный. Я ответил, что хочу запомнить этот момент — каждую секунду, каждое движение огня, каждый вздох. Она ничего не сказала, только взяла мою ладонь и сжала. Её пальцы были холодными — она успела помыть руки в озере, и вода на коже ещё не высохла, — но тепло от костра перетекало в меня через это прикосновение. Я чувствовал, как её ноготь слегка царапает мою ладонь, как пульс у неё на запястье бьётся ровно и спокойно, в отличие от моего.
Мы молчали долго. Слышно было только, как потрескивают угли, как где-то в камышах плещется рыба, как ветер шевелит сухую траву у нас под ногами. Звёзды над нами висели густо, как будто кто-то рассыпал горсть соли по чёрной скатерти. Данияр и Микула о чём-то тихо переговаривались, и их голоса смешивались с шумом ветра, становились частью этой ночи, этого запаха дыма и мокрой листвы.


Я смотрел на неё и не мог поверить, что она здесь, со мной, в этом месте. Что она согласилась. Что она выбрала эту ночь, этот костёр, эту тишину — а не что-то другое. Я чувствовал, как у меня немеют пальцы от холода, как от костра тянет жаром, и эта смена тепла и стужи казалась мне самым правильным ощущением на свете.


Я сказал, что хочу, чтобы это никогда не кончалось. Она ответила тихо, почти шёпотом, но я слышал каждое слово, потому что в тот момент весь мир затих: пусть тогда не кончается. И я почувствовал, как что-то оборвалось у меня внутри — не боль, а что-то светлое, что не хотело отпускать эту секунду.
Больше мы не говорили ни слова. Я держал её руку, чувствовал, как её дыхание становилось ровным, как она почти касалась плечом моего плеча, как от её волос пахло дымом и чем-то сладким, возможно, шампунем или просто ночной травой. Я закрыл глаза и слушал, как трещит огонь, как она дышит, как моё сердце стучит в такт её пульсу. В тот миг мне казалось, что время остановилось — что костёр будет гореть вечно, что ночь никогда не сменится утром, что мы так и останемся вдвоём, окружённые темнотой и звёздами.


Я поверил ей. Я поверил, что это возможно.

Но костёр прогорел, угли стали остывать, и ветер потянул с озера ледяной сыростью. Нам пришлось идти к машине. Мы сели все вчетвером, и я, обернувшись, смотрел, как догорают красные точки в черноте — последние искры, похожие на те надежды, которые я так легко принял за правду.


Это был один из лучших дней в моей жизни, я запомню его надолго. Я понял, что старое забыто, мне было хорошо с ней, и ей со мной. Казалось, это будет вечно. Мы жили у Данияра пару дней, и всё было хорошо.


Но через пару дней выяснилось, что она съезжается со своим бывшим партнёром – НиТЕГ и ЭПОиО одобрили это.


Я эмоционально умер. Это конец. Начало лета я встретил в таком же дурном состоянии, как сейчас.


– И это всё?
– Да, мне больше нечего сказать.
– Тогда пройдите в свою комнату. С рассказами мы закончили.


Одиночка вышел из допросной. Рихтер выключил «Стенографиста», закурил и долго смотрел на закрывшуюся дверь. Потом достал блокнот, но писать не стал – отложил ручку и прикрыл глаза. Ему не нужны были записи: приговор уже сложился в голове, и он знал, что завтра поставит штамп.


В палате меня встретила тишина. Картина Колокольцева висела на стене – снежинки в буране, тот самый пастернаковский стих. Я сел за стол, закурил сигарету и долго смотрел на белый лист дневника. Ручка лежала рядом, но пальцы не слушались.


Зачем я пишу? Кто это прочтёт? – подумал я. – Рихтер? Санитары? Или никто?


Я вспомнил её лицо, смех у костра на озере, запах её волос – и вдруг понял, что всё это было не по;настоящему. Не потому что она лгала, а потому что я сам придумал её такой. Я искал в ней отражение собственных мыслей, собственной тоски. Она была лишь зеркалом, в которое я смотрелся, чтобы не видеть пустоты вокруг.
Пустота оказалась сильнее.


Я взял ручку и вывел на первой странице:


*22.08.2084*


Рихтер прав. Я болен. Я опасен. Не для общества – для себя. Я не умею быть с другими, потому что я всегда один. Даже когда я рядом, я далеко. Это не гордость, это проклятие.


Я придумал её. Придумал смысл. Придумал любовь. Пастернак был просто словами, Колокольцев — просто программой, а она — просто человеком, который хотел жить. Я не умел жить. Я умел только придумывать. Меня не надо лечить. Меня надо изолировать.


Я сам прошу об этом.

Рука дрогнула, и я перечитал написанное. Буквы расплывались – не от слёз, я давно разучился плакать, – а от усталости. Я отложил ручку, закрыл дневник и убрал его под матрас, не задумываясь, что теперь в нём нет ни тайны, ни силы. Просто исповедь человека, который сдался.


Лёг на кровать и уставился в потолок. Сквозь решётку пробивался серый свет – может, утро, может, вечер, я перестал различать время.


И тут я вспомнил, что так и не спросил у Рихтера: а что будет с ней? Её отпустят? Её тоже когда;нибудь вызовут на допрос и спросят про меня? Или она уже давно забыла, и моё имя для неё – пустой звук?


 Я смотрел на картину, где снежинки кружились в буране, и думал: они тоже исчезнут. Как я. Как всё.


За стеной послышались шаги санитаров, лязг замков, глухие голоса. Кого;то вели в соседнюю палату – такого же «одиночку», как я. Он тихо стонал, и я понял, что скоро нас будет много, и мы все будем одни.


Я закрыл глаза и решил, что больше не буду писать. Зачем? Дневник – это иллюзия диалога. А настоящего собеседника у меня никогда не было.


Утром, когда санитары увели меня на завтрак, я проходил мимо кабинета Рихтера. Дверь была приоткрыта, и я увидел его – он сидел за столом, курил и перелистывал папку №3890. На столе уже лежал готовый бланк с печатью.


Он поднял голову, посмотрел на меня сквозь дым и коротко кивнул. Без улыбки, без издёвки. Просто констатировал факт.


Я кивнул в ответ и пошёл дальше по коридору – мимо зелёных стен, под низкими лампами, в столовую, где нас кормили кашей без соли.


И вдруг я понял, что улыбаюсь. Не от радости – от пустоты. Пустота – это и есть свобода, когда тебе уже нечего терять.


Перед сном я снова сел за стол и открыл дневник. Я хотел написать ещё одну строку – последнюю. Но ручка выскользнула из пальцев и упала на пол. Я не стал её поднимать.


Вместо этого я взял сигарету, закурил и долго смотрел на пламя зажигалки. Оно дрожало, как моя жизнь, и мне показалось, что если я его затушу – всё кончится.


Я затушил.



Пациент №3890.


На основании его показаний и свидетельств коллег приговор признан обоснованным. Налицо девиантное поведение и стойкая неспособность к интеграции в этическую систему Единого Государства.


Представляет угрозу обществу. Рекомендовать изоляцию без права пересмотра.
Уведомить институт и ближайших родственников.