Я сражался с Джеронимо, глава 4

ПЕРВОБЫТНАЯ ЖИЗНЬ
Ранним летом 1860 года Тудевия и его жена  На-тле-тла приехали из резервации Уорм-Спрингс в   Монтичелло. Их пригласила в гости мексиканская семья, с которой они  состояли в хороших отношениях. Во время их приятного пребывания  там, я и родился в  типи  моих родителей, став первым ребенком этой пары. Два года спустя в той же местности,   во время   очередного визита моих родителей в Монтичелло родилась моя сестра Эллен. Поскольку наша семья часто останавливалась здесь, чтобы повидаться с нашими мексиканскими друзьями, мы с сестрой часто играли с их детьми. Когда я вновь посетил Монтичелло в 1911 году,  то был рад   увидеть, что некоторые члены  этой мексиканской семьи все еще живут там. Одна пожилая  леди узнала меня и с теплотой обняла.
Когда я был маленьким, моя мать  клала меня в колыбельку, которую привязывала к спине крепким ремешком из оленьей кожи. Когда она ездила верхом на лошади,  то пристегивала этот ремешок так, чтобы переноска висела сбоку от животного. Когда я только начал ходить, мама сшила для меня куртку из оленьей кожи, к которой был пришит прочный ремешок для переноски. Это спасло мне жизнь, по крайней мере, один раз, когда на нас напали. Когда мне было около двух лет, часть нашей группы, отправившись на охоту к югу от Черного  Хребта, разбила лагерь немного севернее нынешнего города Дункан, штат Аризона. Ранним утром на лагерь напали несколько солдат с одной из близлежащих пограничных  станций, очевидно, приняв нас за враждебных  индейцев. Не имея огнестрельного оружия и понимая, что луки и стрелы не идут ни в какое сравнение с вооружением  солдат, наши люди рассеялись и скрылись в горах. Моя мама, которая всегда умела ездить верхом как ковбой, подбежала к тому месту, где были привязаны наши  кони, и вскочила на пони, пока я еще ковылял из нашей палатки. В этот момент подскакал отец, соскочил на землю, схватил меня за лямку куртки, поднял и посадил   на безопасное место перед матерью. Затем он развернул  коня  и поехал на звук стрельбы, чтобы прикрыть наш отход.
После того, как мы проехали  несколько миль по камням и кактусам, нас с мамой догнал отец, который  немного ослаб от потери крови. Он был ранен в спину, но не серьезно. Всем нашим людям удалось спастись. С вершины холма мы  видели, как солдаты уничтожают все в нашем лагере. Они также угнали наш домашний скот. Потеря животных и    лагерной утвари   была настоящей катастрофой. Большинству индейцев теперь пришлось бы возвращаться в Уорм-Спрингс пешком, пересекая несколько горных хребтов, высота некоторых из которых достигала девяти тысяч футов. Для здоровых людей это было бы пустяком, но для очень молодых и очень старых это была ужасающая перспектива. Тем не менее, мы это сделали.
  Отец быстро оправился от ранения,   но теперь немного прихрамывал. Вскоре племя стало называть его Нонитиан (Хромой) вместо Тудевия.
МИРНОЕ ВРЕМЯ
цивилизации, как белые люди, которые, по-видимому, научились избегать войн на целых четыре-пять лет кряду. Мы почти непрерывно сражались с нашими врагами, а если таковых не было, мы воевали между собой, как это делали белые американцы в несколько более широком масштабе в течение следующих нескольких лет после моего рождения.  В это время мы жили сравнительно спокойно,  поскольку даже мексиканцы оставались в пределах своих границ. Наша группа  Уорм-Спрингс, обычно  миролюбивая,  наслаждалась периодом затишья, который, к сожалению, вскоре был нарушен.
Мои самые ранние воспоминания касаются   того, как мы жили в те первобытные времена. Хотя мы были закалены в передвижении по пустыне и выживании в суровых условиях сильной жары и отсутствия воды, в первую очередь мы были горцами. Нам нравились высокогорные хребты, где мы  чувствовали себя в безопасности среди прохладных сосновых лесов и высокогорных лугов, и где всегда было много дичи, а также съедобных орехов и ягод. Раньше апачи использовали шкуры животных для одежды и укрытия, но к моему времени ткани можно было приобрести у мексиканцев, а также у немногих американских торговцев, которые только начинали появляться на Юго-западе.
Наши женщины любили шить длинные яркие рубашки для своих мужчин, и эта одежда, за исключением набедренной повязки и высоких мокасин, была нашей единственной одеждой. Индейцы, жившие поблизости от агентств, особенно те, кто служил в армии скаутами, иногда носили брюки и даже куртки. Мы не были индейцами в перьях, но обычно носили бандану – полоску красной ткани вокруг головы, – чтобы волосы не падали на лицо. Несколько апачей покупали головные уборы у мексиканцев или других людей. Наши женщины носили длинные пышные платья, похожие по рисунку на те, что носят сегодня  навахо. Самым важным предметом одежды   у  мужчин, женщин и детей были мокасины. Мокасины апачей отличались от мокасин большинства других индейцев тем, что представляли собой комбинацию штанин и обуви, но состояли из одного куска, за исключением подошвы. Такая обувь обеспечивала защиту от колючек и камней, через которые нам приходилось пробираться, особенно ночью, когда невозможно было  перемещаться без того, чтобы не наткнуться на кактусы, юкки  и другие колючие растения.
 Все мужчины апачи умели делать мокасины, поскольку во время набегов обувь приходилось часто чинить или менять.  Поэтому каждый воин всегда носил с собой шило, сухожильную нить,  кусок прочной подошвенной кожи и мягкую оленью кожу для верха и голенища.  Мокасины делали очень просто.  Кусок толстой и прочной воловьей кожи на ночь закапывали в сырую землю, чтобы она стала эластичной.  Затем на коже обводили контур ступни, на четверть дюйма больше, чем сама ступня.  На ступню и вокруг ноги накладывали кусок мягкой оленьей кожи и обрезали по размеру.   Верхнюю часть пришивали к подошве, протягивая скрученные сухожилия через отверстия, проделанные шилом, при этом край шва слегка загибали вверх, чтобы сухожилия плотно прилегали. Некоторые мокасины делали с прямым носком, у других носок загибали  на дюйм или два. Это зависело от стиля и личных предпочтений. Загнутый носок не имел особого значения, разве что немного защищал при ходьбе по каменистой почве.
Когда  мне сшили  первую пару мокасин, которая, насколько я помню,  мне понравилась, произошел типичный случай из детства. Моя мама только что сшила мне новую красивую пару и велела беречь их, когда в наш  типи пришла в гости одна из соседских женщин. Моя мать усадила меня на   коня  этой женщины, сказав: “Отведи    его  к ручью и напои.   Не слезай, пока он  пьет”.
Итак, очень гордый своими новыми мокасинами, я проехал полмили до водопоя. Пока конь стоял в ручье и пил, я  заворожено   смотрел, как  от его морды  постепенно расходятся круги  на воде. Я наклонялся  все дальше и дальше, пока не свалился  через его шею в ручей. Вся моя гордость мгновенно  улетучилась, и я  весь в слезах побежал обратно в  наше жилище. Там сидела группа женщин, которые смеялись надо мной. Вместо того чтобы выпороть меня за то, что я намочил  свои новые мокасины, моя мать сняла их с моих ног, обняла меня и стала утешать.
Мы использовали форму укрытия, которая была довольно примитивной по сравнению с палатками племен прерий и, конечно, гораздо менее совершенной, чем глинобитные жилища индейцев пуэбло. Однако она была хорошо приспособлена к нашему странствующему образу жизни и, особенно, к тому факту, что нам часто приходилось передвигаться в большой спешке и  бросать наши  дома на разграбление врагам. Мы не  возили с собой шестов для  палаток, а просто сооружали  грубый каркас из палок, молодых веток или кустарника и  крыли  его всем, что у нас было под рукой. В прежние времена в качестве покрытия использовались шкуры животных, позже мы  могли приобретать  муслин или другую ткань у мексиканцев. Иногда такое жилище было покрыто   преимущественно кустарником. У него  был один низкий  вход,   который всегда выходил на восток. В центре, в небольшом углублении, разводили  костер, дым от которого выходил через отверстие в крыше. Я буду называть  жилище  апачей  типи, поскольку это слово больше  знакомо  большинству читателей, чем  «викиап» –  название используемое в научных кругах.
Перед этим низким  типи, похожим на иглу, можно было соорудить защиту от ветра из кустарника. Внутри мужчины обычно сидели на подстилках или сосновых иглах, в то время как женщины занимали места на земле. Посетители заявляли о своем присутствии на входе, прежде чем войти внутрь, что было единственным способом   внезапно не нарушить покой семьи хозяев.
Пока мы жили в районе Уорм-Спрингс, мы могли добывать много дичи и других продуктов питания в окрестностях наших лагерей. Белохвостые олени  в изобилии  водились   как на равнинах, так и в горных районах, в то время как чернохвостые  олени, а также  вапити, водились в горах. Антилопы паслись в основном на равнинах к югу от гор Чирикауа,  и оттуда распространялись  далеко вниз, в  старую Мексику. Мы охотились на них в основном  методом коллективной охоты,   в ходе которого большое количество индейцев окружало стадо и  сжимало кольцо до тех пор,   пока мы не оказывались  на расстоянии выстрела. В лесах, как на холмах, так и на равнинах,  водились стаи диких индеек. Несмотря на некоторые утверждения об обратном, нам, апачам,  нравился вкус индейки,  но, к сожалению, такая возможность полакомиться ее мясом выпадала нечасто.   Индейки тогда, как и сейчас, были очень осторожны.   Они  подпускали нас на расстояние выстрела из лука и стрел, только когда мы  лунной ночью аккуратно подкрадывались  к их  насиженным местам.  Патроны к винтовкам и дробовикам было  очень трудно достать, и  слишком дорогим удовольствием было бы  тратить  их на стрельбу по индейкам.
Апач был успешным охотником, потому что с самого раннего детства он изучал дикую природу. Он знал все  привычки животных, чем они питались и где, а также как выслеживать каждый вид.  Еще когда я  был мальчиком, как только я достаточно окреп, меня научили стрелять из лука, и я, как и все мои товарищи по играм, постоянно тренировался. Нам очень нравилось охотиться на мелких животных, таких как кролики, белки, куропатки и степные  курочки.
Мы тоже часто играли в  войну, как и другие дети сегодня. Мы лепили из глины крепости и солдатиков, затем забрасывали их шариками из грязи или издали пускали в них стрелы, а затем бросались в последнюю атаку, как это делают настоящие воины в бою.   Мы также  учились ездить верхом, бороться и играть в индейский бейсбол. Последняя игра была довольно грубой и часто заканчивалась травмами. Я стал очень хорошим борцом, так как унаследовал мощное телосложение и сильные мышцы; это сослужило мне хорошую службу много лет спустя, когда я часто  боролся с белыми  друзьями на сталелитейном заводе, где я работал, недалеко от Гаррисберга.
Когда мне было около десяти лет, родители отправили меня надолго погостить к моей тете, сестре Нонитиана, которая жила со своим мужем и детьми примерно в пятнадцати милях от нашего лагеря. Мой дядя, который был опытным охотником, несколько раз брал меня с собой, когда охотился на оленей, чтобы обеспечить семью мясом. Его метод состоял в том, чтобы подкрадываться к дичи на расстояние нескольких шагов, что давало ему возможность точно выстрелить в выбранного оленя. Для этого он надевал на голову и плечи загорелую голову лани, маскируясь под оленя. Сегодня, когда в лесах так много охотников-любителей, это, вероятно, означало бы верную смерть, но в те времена это было достаточно безопасно. И к тому же очень эффективно. Издалека, спрятавшись за деревом, я наблюдал, как мой дядя приближается к стаду на четвереньках, двигаясь как животное и имитируя движения самки. Время от времени олени с любопытством поглядывали на него, прежде чем возобновить кормежку.  У оленей не очень хорошее зрение, и    они полагаются больше на слух и обоняние. В конце концов, мой дядя подбирался к дичи вплотную  и  выпускал стрелу, глубоко   загоняя  ее в крупного оленя.
 Через несколько недель пребывания в семье моей тети, я стал очень скучать по моему отцу,   которого  очень любил. Через некоторое время моя тетя, испугавшись, что я заболею, послала за моим отцом.  Как же я был рад его приезду! Я подбежал, чтобы прыгнуть к нему в объятия, как делал всегда, и за эту привычку он дал мне мальчишеское имя  На-делти-а, что означает "Бегун" или «Собирается  Бежать».   Отец остался на ночь у моих дяди и тети. На следующий день мы поехали домой верхом, и я ехал на лошади позади отца, когда  тропу перед нами пересек большой медведь. Мой отец немедленно бросился в погоню,  на ходу   прилаживая стрелу к тетиве.   Когда зверь повернулся, чтобы дать отпор, он всадил стрелу глубоко в бок медведя, убив его почти мгновенно.
Вместо того чтобы освежевать медведя, мы извлекли стрелу, не прикасаясь к туше, и быстро поскакали домой, не оглядываясь.  Среди апачей бытовало сильное суеверие, связанное с медведем. Несколько индейских у племен, которые, как предполагается, пришли с крайнего севера  несколько веков назад,  соблюдали такое же табу в отношении медведя. Насколько я понимаю, существует старая легенда о том, что медведь был кем-то вроде их предка. Хотя у нас нет никаких преданий об этом, ученые полагают, что апачи когда-то были северной расой; возможно, именно  из-за этого у нас возник этот суеверный страх перед медведем.
В те дни в нашей стране водилось множество медведей –     бурых, черных и  с серебристым оттенком (гризли), – которые иногда нападали без всякой провокации. Женщины и молодые девушки, собиравшие ягоды или фрукты в лесу, часто подвергались опасности со стороны медведей, а гризли можно было встретить даже на равнинах. Воин апач сражался с гризли, когда это было необходимо. Он не хотел проявить трусость, убегая от медведя, несмотря на благоговейный страх, с которым он относился к этому животному.   Его мужество можно оценить по достоинству еще больше, если учесть, с каким  несовершенным оружием он противостоял этому грозному противнику.
Старику Локо, младшему вождю нашей группы, однажды пришлось в одиночку сражаться с гризли,  имея из оружия один только нож. Медведь сильно  помял его, повредив левый глаз и оставив шрам на щеке. Когда вы увидите фотографию старого индейца, носящего ожерелье из медвежьих когтей, вы поймете, что он сам убил животное, при этом, вероятно, своим охотничьим ножом.
  Когда-то буйволы  бродили по всей территории современных  США,  юга  Канады и северу  Мексики,  но во времена моей юности   они уже практически исчезли из горных районов и постепенно исчезали  с равнин.  Иногда  мы отправлялись на восток, чтобы найти их. Я  участвовал в одной из таких экспедиций, когда мне было десять лет. Удивительно, как отчетливо я помню события своего детства, но совсем недавние события ускользают из моей памяти. Возможно, это  были  самые захватывающие дни!
Я так долго  внимал историям  о  буйволах, что в моем воображении они выросли до чудовищных размеров. Поэтому я со смешанным чувством страха и предвкушения предвкушал охоту на  них. В течение недели или даже больше я с большим интересом наблюдал, как мужчины укрепляют  свои луки сыромятной кожей и  натачивают наконечники копий и стрел. Когда все приготовления были завершены, мы несколько дней ехали по направлению к Великим равнинам в сопровождении нескольких женщин, которые готовили нам еду и готовились  к тому, чтобы позаботиться  о   мясе и шкурах буйволов, которые мы надеялись добыть. Мы поочередно пересекли Рио-Гранде и реку Пекос. Я  хорошо помню последнюю,  так как вода в ней  была такой соленой, что  пить ее было невозможно.. Мы разбили лагерь к востоку от Пекос,  где, как ожидалось, собирались стада  буйволов.   В первую ночь вожди  согласовали план охоты, которая должна была состояться на следующий день.
Утром небольшие отряды были разосланы в нескольких направлениях на разведку в поисках  буйволов. Наконец, вдали показалось основное стадо,  после чего мы  собрались все вместе и быстро поскакали в том направлении. Я ехал позади отца на его  сером коне. Когда мы приблизились на расстояние  выстрела, началась погоня. Это было дико увлекательно и в то же время опасно, потому что, если бы ваш  конь споткнулся и упал,  буйвол мог вас легко растоптать или поднять на рога.   Внезапно мы оказались прямо среди огромных зверей, мчась во весь опор,  и люди пронзали добычу копьями или стреляли в нее, практически упираясь коленями в неуклюжих  животных. Когда было убито достаточное количество буйволов для того, чтобы удовлетворить все наши потребности,   вожди остановили погоню. 
Апачи были в восторге от успешной охоты, потому что мяса и шкур было добыто достаточно для того, чтобы прокормить все наши семьи  в зимний сезон. Женщины уже суетились по всей прерии, снимая шкуры и разделывая огромные туши. Мясо нарезали пластинками толщиной примерно в полдюйма и развешивали сушиться на солнце, как белье на веревке. Через несколько дней, когда мясо было  хорошо завялено  и, таким образом,   могло храниться бесконечно долго, мы собрались в обратный путь. Направляясь на запад, к Скалистым горам, мы все радостно пели.  Той зимой в  наших типи  никто не голодал.
 Мы, апачи, не практиковали   победного танца  буйвола,   как  это делали индейцы прерий, поэтому по возвращении в Уорм-Спрингс женщины сразу же занялись выделкой и   раскраской   шкур. Сначала шкуры вывешивали сушиться на солнце. После того, как они становились  твердыми, как кремень, их  очищали  скребками из  рога вапити в форме маленьких мотыг, удаляя, таким образом, излишки жира и мякоти. Если кто-нибудь из вас когда-либо пробовал это делать, то знает, насколько это изнурительная работа. Затем шкуру размягчали, добавляя в нее смесь мозгов животных и жира и, возможно, еще немного соскабливая, после чего ее снова растягивали для просушки.  Теперь шкура была готова к росписи. У каждой женщины был свой узор: изображение солнца, радуги, боевого щита, молнии, символ духовного развития или другие мелкие детали. Меня спросили, что означает символ духовного развития.   Моя тетя объяснила мне это примерно так. Она сказала: “Сынок,  это запись моей жизни, когда каждый шаг представляет собой какое-то событие”. Так что, я полагаю,  вы могли бы  назвать это своего рода дневником, хотя в этом тоже есть что-то мистическое.
Кора грецкого ореха  придавала  коричневый цвет, а из земли и минералов мы изготовляли  краски красного, желтого, сине-серого, зеленого цветов,  а также  черного цвета.   Для женщины, которая их рисовала, эти узоры были священными и имели особое значение для нее самой или ее семьи. Она относилась к ним с таким же благоговением, как к религиозным обрядам. Однако в некоторых случаях узоры служили исключительно для украшения.
Выделанные шкуры буйволов  были по-настоящему красивы, а также использовались  в качестве постельных принадлежностей и других целей. Но, к сожалению, все они  уничтожались после смерти владельца. В такие времена все  типи   и все, что в них находилось, приходилось сжигать. Даже после того, как апачи попали под влияние цивилизации, они продолжали эту суеверную практику, опасаясь критики и насмешек со стороны  соплеменников  за несоблюдение старых обычаев.
Апачи не были полностью зависимы от мяса в   рационе. Они знали о многих источниках пищи в пустыне и горах, где белые люди умерли бы с голоду.  Эти натуральные продукты включали   семена подсолнечника и других сорняков, дикорастущие травы, дикий лук, плоды кактусов и других пустынных растений, а также различные ягоды и орехи, которые можно было найти в сезон в высокогорных районах.  Женщины перемалывали жёлуди,  бобы  каркаса и мескитового дерева, а также другие  плоды, которые нельзя есть сырыми, и пекли из получившейся массы грубый хлеб.  Они сушили плоды кактусов и юкки, чтобы  хранить их.
Одним из самых интересных и полезных дикорастущих растений в Аризоне и Нью-Мексико был мескаль, который иногда называют агавой или столетником. Женщины  апачей усердно собирали и готовили кочаны мескаля. Его выпекали в течение суток или более в яме с  нагретыми  камнями, присыпав влажной травой и землей. Когда это крупное, похожее на артишок растение хорошенько прожаривалось,  его доставали из очага, очищали  от  мусора и  ели, а сердцевину нарезали ломтиками, как сыр, и  сушили для дальнейшего использования. Приготовленная сердцевина мескаля получилась сладкой и питательной.

СУЕВЕРИЯ И КОЛДОВСТВО
Суеверия преследовали индейцев подобно ведьмам, порождая страх, который превращался в подозрительность и ненависть. Апачи продолжали верить в колдовство еще много лет после того, как белая раса в значительной степени отказалась от подобных представлений. Как и представители всех других рас, индейцы практиковали колдовство в самых жестоких формах, иногда сопровождавшихся пытками и смертью.
Апачи, не знавшие медицины и хирургии, полагались на заклинания и магию для лечения травм и болезней. Для лечения пациента вызывали знахаря или женщину, которым предоставляли лошадь или что-то еще ценное в качестве оплаты за его услуги. Если с помощью криков, танцев и ударов в   «тамтам»  ему не удавалось прогнать злого духа, вызвавшего беду, знахарю приходилось искать какой-нибудь предлог, который позволил бы перенести негодование родственников на кого-то другого, кроме него самого. Обычный метод состоял в том, чтобы заявить, что какой-нибудь старый индеец, обычно женщина,  является ведьмой, которая околдовала больного человека. Знахарь брал щепотку золы из костра в  типи больного индейца и рассыпал ее вокруг жилища предполагаемой ведьмы, бормоча при этом магические  заклинания. Если это не помогало, семью убеждали наказать “ведьму” или даже, в крайнем случае, повесить невинного человека. Конечно, это всегда  производило ссору между семьями, потому что индейцы никогда никому и ничего не  прощали. Это был один из самых серьезных недостатков в характере апачей, который могло вылечить только христианство.
Другим распространенным суеверием было убеждение, что сова – это призрак вашей бабушки или какой-либо другой близкой родственницы. Апачи боялись крика совы, утверждая, что она говорит: “Я твоя бабушка”, и что смерть члена семьи неизбежна. Помимо глупого предположения, что маленькая безобидная птичка, вероятно, зовущая свою пару, была духом умершего индейца или предсказывала смерть, они могли бы спросить себя: “На каком языке говорит сова?” Индейцы кайова и другие племена, а также мексиканцы придерживаются той же веры.  Как-то трудно   верить в то, что сова может  разговаривать на стольких разных языках. Более того, некоторые из моих белых друзей говорят мне, что это суеверие, связанное с совой, восходит к римским временам, а может быть, и к более ранним. У меня есть только одно дополнительное замечание:  апачи, услышав жуткий крик совы, вставали и посыпали пеплом свои постели для защиты. Может быть, если бы другие суеверные люди поступали бы так же, они бы спали лучше.
Я не уверен, что  благом является высмеивание суеверий других людей. Они есть у всех народов, и во многих случаях они заимствуются их друг у друга. У нас, апачей, определенно,  имелись  свои причуды. Одним из них, как я уже описывал, было табу на прикосновение к мертвому медведю. Другим был запрет на употребление в пищу всего, что обитало под водой. Те из нас, кто позже был заключен в тюрьму   Сент-Огастин, штат Флорида, довольно хорошо справился с этим. Более того, я даже научился есть устриц.
Я также избавился от традиционного для апачей страха прикосновения к мертвым змеям и койотам. В форте Силл после 1900 года я убивал змей и койотов и сдирал с них шкуру, к большому разочарованию моих  сородичей.  Даже бывшие студенты Карлайла, которым следовало бы быть благоразумнее, протестовали: “Как  ты смеешь  так поступать?”
По представлениям апачей, если вы возьмете в руки мертвого койота, у вас разовьется какая-нибудь дурная привычка, например, подергивать ртом, мотать головой или даже  вы можете сойти с ума. Если вы прикоснетесь к змее, с ваших рук слезет кожа. Я заверил индейцев, что в подобных идеях нет ничего предосудительного, и доказал им это, сняв шкуру со множества змей и койотов.
В связи с этим я вспоминаю теорию апачей  относительно того, что, если вы встретили змею на своем пути, вы должны начертить крест на земле перед собой. Возможно, это пришло к нам от мексиканцев. К сожалению, приходится признать, что в истории о том, что у древних индейцев было секретное средство от змеиных укусов, нет правды. Многие апачи умерли от укусов гремучей змеи или медноголовой змеи.   И биения в  «тамтам»   в паре со сжиганием перьев   не приносили  пользы.