Гремины

ГРЕМИНЫ
«хроника»

Оглавление.
Глава первая. Владимир Гремин.
Глава вторая. Пётр Гремин.
Глава третья. Максим Гремин.
Глава вторая (продолжение). Пётр Гремин.
Глава четвёртая. Иван Гремин.
Глава пятая. Владимир Гремин 2.
Эпилог.
…………………………………………………………………………
От автора.

Работая над данным текстом, я вкладывал в термин «хроника» следующий смысл:
Хроника – литературный жанр, художественное литературное, порой драматическое, произведение, последовательно излагающее историю заслуживающих внимания политических, исторических, семейных и прочих событий, образный рассказ о таких событиях.

При написании текста я не стремился следовать хроникам античной древности, европейского средневековья, а также русским летописям; или, к примеру, Шекспиру, Золя.
Во время написания моей хроники меня не интересовали события в их абсолютной исторической полноте.
Более того, меня ни в коей мере не интересовали и какие бы то ни были исторические или бытовые детали.
Меня в процессе написания произведения интересовали характеры, помыслы, поступки людей одной семьи на протяжении полутора веков. Притом только по мужской линии. Прошу при этом не считать меня женоненавистником. Мне важно было через всё художественное повествование пронести, сохранить одну фамилию. У нас в России всё-таки патронимия.
Поэтому данное сочинение не стоит считать научным или историческим трудом.
И в данном художественном произведении (как в любом другом подобном произведении) не стоит искать также каких-либо аналогий с реальными людьми или литературными образами.
…………………………………………………………………………………
Глава первая. Владимир Гремин.

Дорога…
Прямая, длинная, широкая, заснеженная, кем-то уже хорошо утоптанная, с высокими в рост человека сугробами по обочинам, вся залитая солнцем, дорога – манила.
Молодой человек разомкнул веки.
Он только что в мыслях ступил на эту дорогу. Казалось, пройди по ней до её неразличимого глазом конца, до той холодной точки, в которую дорога, сужаясь, превращается, – непременно обретёшь душевное умиротворение, всеобщее материальное благополучие и истинную справедливость.
Представшая в воображении заснеженная морозная дорога ещё несколько минут согревала сознание.
За окном железнодорожного вагона убегали назад в пышных кронах деревья, разноцветные строения, одинокие люди. «Всё относительно, – подумал молодой человек, – кто-то стремится вперёд, а мир за окном – назад. Стоит ли удивляться этому ранней осенью 1903 года?»
Молодого человека звали Владимиром Греминым. И он только что пересёк государственную границу между Германией и Польшей.
Молодой человек всей душою стремился на родину. Он вёз от Ленина питерским партийцам зашитые под подкладку демисезонного пальто итоговые документы II съезда РСДРП.
………………………………………………………………………………
Владимир Гремин на свою судьбу жаловаться не мог.
Родился он в богатой аристократической семье в 1879 году. Его отец, князь Иван Аполлинариевич Гремин, верой и правдой служил трём государям императорам: двум Александрам и одному Николаю, – исполняя на должном уровне возложенные на него обязанности, в последние годы в министерстве юстиции. В силу своей занятости государственными делами, князь большую часть времени проживал в столице.
А маленький Володя с матушкой и всевозможными няньками, а потом и гувернёрами первые годы жизни провёл в отцовском имении в пятидесяти верстах от града Петрова. Там же он получил и домашнее воспитание.
Когда наследнику настало время поступать в гимназию, вся семья соединилась в Санкт-Петербурге на Большой Морской улице в собственном доме.
В жизни Ивана Аполлинариевича сын – так распорядилась судьба – был поздним и единственным ребёнком, притом продолжателем фамилии, а потому князь был часто снисходителен к наследнику, а порой излишне суров. Володя же в семье с первых лет смотрел на отца исключительно снизу – вверх. 
Отец неизменно вызывал у сына не столько чувство родственной близости (не говоря уже о любви), сколько чувство почтения, уважения, стойкую готовность во всём ему безоговорочно подчиняться. Эта сыновняя покорность проявлялась и в редкие приезды князя в имение, и в большей степени стала проявляться в столичных апартаментах. У мальчика уважительное, почтительное отношение к отцу не вызывало никакого душевного дискомфорта, оно было естественным.
Иван Аполлинариевич выглядел весьма солидно, движения его были медлительны и точны, речь отличалась чёткой мыслью и ясным изложением, да и годами он был много старше всех в его доме.
К тому же не только прислуга, но и матушка, а это Володя отчётливо видел, испытывали те же чувства почтения и уважения к главе семейства.
Надо учитывать и то, что Володя хорошо осознавал, какую важную миссию его отец осуществляет в государстве.

Окончив гимназию, Владимир без особого труда поступил в Императорский Санкт-Петербуржский университет на юридический факультет.
Папа этому способствовал или князь Владимир самостоятельно одолел все вступительные преграды, в семье никем и никогда не обсуждалось.
Владимир, – студент, – по требованию отца стал жить отдельно от семьи в съёмной скромной одной единственной меблированной комнате со столом два раза в день. Комнату для сына отец приказал найти недалеко от университета; и приказание в скорости было выполнено, нужное жильё нашли на Первой линии Васильевского острова.
Иван Аполлинариевич такой своей волей преследовал две цели: намерение дать сыну свободу самостоятельной взрослой жизни и поставить наследника в бытовые условия, в каких жил, приехав в Петербург, князь Мышкин у Достоевского. К тому же от квартиры до университета – два шага. Денежное довольствие в разумных пределах студент регулярно раз в месяц получал от отца.
Был у Ивана Аполлинариевича и третий резон таким образом устроить сыну студенческую жизнь. Князь отчётливо видел, что Россия конца столетия, разительно отличается от таковой, какой она была в первой половине XIX века, то есть в пору его юности. В последние годы вокруг князя Ивана Аполлинариевича постоянно витало в воздухе древнегреческое слово – демократия. От этого слова – от этого понятия – не было возможности отмахнуться. Оно проявляло себя в деловых бумагах, звучало в речах чиновников, проникало в дамские салоны, мелькало в собственных мыслях.
Думая над этим греческим словом (;;;;; народ, толпа и ;;;;;; сила, власть, могущество), князь в душе ухмылялся: какое у толпы может быть могущество, и какая у народа может быть власть?
Иван Аполлинариевич ни минуты не сомневался: в Россию демократизм – и в избытке – привнёс 1861-й год. Сам ли 1861-й год так постарался или ему кто-то помог, с этим вопросом ещё надо было князю разобраться.
Уготовил княжичу на время студенчества демократическое жильё отец осознанно. Он мыслил: недурно будет наследнику в процессе обучения в университете обрести вместе с познанием наук ещё и знание общественных современных реалий. Пожить, так сказать, демократически.
Отправляя Владимира во взрослую жизнь, князь пригласил сына в свой кабинет и в который уже раз повторил ему следующую мысль: 
– Греминых в России много. Что ты не просто Гремин, а князь Гремин, полагаю, тебе не удастся скрыть ни от преподавателей, ни от студентов. Да это и не нужно. Держись скромно. Не выделяйся среди сокурсников, не кичись титулом, твоей заслуги, что ты его имеешь, нет. Веди себя со всеми студентами как равный им. Тогда ты не будешь в университетской среде изгоем. Но всегда помни, что ты князь, не урони своей и моей чести. Твоё поведение должно быть в высшей степени похвальным.
Таким вполне разумным наставлениям отца Владимир следовал не первый год, но сказать отцу, что его назидания уже давно стали излишни, не посмел, поклонился, поблагодарил и покинул отцовские покои.
Владимир легко с первых дней обучения в университете влился в студенческую среду. Спокойные, уравновешенные, приятельские отношения у него были со всеми.
Питерские студенты во все времена были неизменно критически настроены к существующей власти, к порядкам, царившим в данный момент. Но это никогда открыто ими не проявлялось. Намёки, недомолвки, некие двусмысленности в речи – это было, но за них никто даже пальцем не погрозит.
На втором курсе обучения некоторые сокурсники в характере Владимира Гремина заметили две отчётливо выраженные черты: стремление всегда и во всём к справедливости и неподдельную эмпатию; особенно сострадание к слабому, беззащитному, обездоленному. Черты характера человеку рубежа XIX – XX веков известные, но не столько несвойственные, сколько не распространённые и не поощряемые. Сам Владимир о таких сторонах своего характера не задумывался, они были для него естественными, как руки, ноги, глаза. А ведь приобрёл он эти качества не от рождения. 
Искать и требовать ото всех и во всём справедливость приучил Владимира своим примером, не говоря никаких назидательных слов, отец. В вопросе справедливости князь Иван Аполлинариевич был особенно щепетилен. А матушка, Анна Михайловна, в девичестве Тверская, воспитанная в родительской семье весьма набожно, – ещё в имении мужа – своим общением не только с сыном, его гувернёрами, но и с обычной домашней прислугой подавала княжичу пример сочувствия к чужим заботам, их бедам, активно проявляла жалость, сострадание, желание оказать помощь тому, кто в помощи нуждался. Своим примером, не произнося лишних слов, мать и воспитывала молодого князя. 
Некоторые институтские товарищи, заметив указанные внутренние качества Владимира Гремина, время от времени стали вести с ним задушевные беседы. То один поговорит, то другой, то третий о чём-то сокровенном речь заведёт. И все после бесед от ими же поднятых тем отстранялись.
Уже на третьем курсе обучения (было это в 1900 году) один однокашник пригласил Владимира Гремина к себе в гости провести по-приятельски вечер.
Владимир приглашение принял.
В комнате, почти такой же, в какой жил сам Владимир, собралась компания студентов. Она не была многочисленной, но присутствовали и барышни, и господа-студенты, притом не только с университетского курса, то есть совершенно Владимиру незнакомые.
Чаёвничали, читали Пушкина, Одоевского, Лермонтова, Некрасова, собственные стихотворные сочинения – все восторженные, призывающие к свободе, равенству, братству.
И присутствующие зорко присматривались к Владимиру, к его реакции на прозвучавшие слова.
Через какое-то время другой сокурсник пригласил Владимира к себе провести вечер.
Собралась почти та же компания и в почти той же обстановке. Владимира приняли как давно и хорошо знакомого. Пили чай, стихотворений не читали. Говорили о политике, тихо, почти шепотом, создавая таким образом ареол таинственности.
Политикой до сего дня Владимир интересовался мало, но поднятые студентами темы были для него не новы. Порой Владимир сам обдумывал именно эти, обсуждаемые сейчас в компании вопросы. Молодые люди говорили убедительно, с осознанием материала, стало быть, тема им была хорошо известна. Если в споре не было согласия с чьим-то суждением, то позицию свою обе стороны отстаивали аргументировано.
Многие поднятые за чаепитием вопросы, мнения, выводы Владимир разделял. Когда его спрашивали, отвечал предельно чётко и честно. Сначала Владимир только слушал, а потом по какому-то внутреннему порыву высказал и некие свои соображения, чем от новых знакомых заслужил похвалу.
В следующее аналогичное чаепитие Владимир понял, что все собравшиеся здесь студенты и молодые интеллигенты, недавно получившие образование, представляют некий политический кружок.
Обсуждали, и тоже тихим голосом, разные философские направления, взгляды, течения. Упоминали Гегеля, Канта, Шопенгауэра, Ницше.
Особенно часто звучали слова: Маркс, Энгельс, марксизм, и аббревиатура РСДРП.
Владимир знал, что марксистские убеждения в стране преследовались; вслух сказал об этом собравшимся и попросил молодых людей пояснить ему суть этого политического направления, поскольку он совершенно с ним не знаком. Его интересовало, почему это политическое течение преследуется,
Ему ответили, если студент Гремин – человек порядочный и не имеет намерения причинить вред присутствующим здесь людям, то он должен быть в разговорах с другими лицами предельно сдержан о содержании услышанного, и тогда им не придётся прервать общение со столь приятным молодым человеком из-за его излишней словесной несдержанности.
Владимир заверил окружавших его молодых людей, что не болтлив и не имеет намерения причинить кому бы то ни было вреда.
Тогда собравшиеся в двух словах поведали ему суть марксизма и раскрыли смысл аббревиатуры.
При этом вновь все зорко глядели на Владимира.
При расставании предложили Владимиру ознакомиться с уже переведённым на русский язык «Манифестом коммунистической партии» Маркса-Энгельса, предупредив, что за чтение такой литературы власти могут, не взирая на чины и звания, исключить из университета, а то куда суровее покарать.
Прощаясь, Владимир поймал мысль, что ему нравились и присутствующие молодые люди (все культурные, тактичные), и атмосфера общения молодых людей: спокойная, товарищеская, доверительная, уважительная, да еще с налётом секретности. А таинственность в общении людей для двадцатилетнего формирующегося студенческого сознания особенно привлекательна. Одним словом, компания, в которой он оказался, вне всякого сомнения, любопытная.
Манифест Маркса-Энгельса Владимир читал два дня.
Понятное дело, что 23 страницы текста юношей были прочитаны не один раз.
Возвращал Владимир брошюру с желанием больше узнать об этом странном политическом течении, которое призраком бродит по Европе.
Его товарищи такое желание увидели и приветствовали.
С каждой новой встречей политическая библиотека Владимира пополнялась. 
Во время очередного вечернего собрания читали статью какого-то «Старика», передавая из рук в руки газету «Искра». Обсуждали прочитанное. Говорили, что России нужны перемены, что русский народ угнетён, что капиталистическое политическое устройство не справедливо: одни трудятся, а другие присваивают результаты их труда. Приводили примеры из жизни.
Владимир и сам не раз видел подтверждение тому, о чём говорили его новые товарищи. Видел и всегда думал, что такой установленный в стране и во всём мире порядок, хоть и несправедливый, но всюду и всегда существующий. Стало быть, такая реальность – суть человеческих отношений. Один богат, другой беден. Да, для бедняка это плохо, это для него несправедливо. Но кто в этом виноват? Всегда был один ответ: сам бедняк и виноват, не умеет жить. Если некто владеет землёй, домом, заводом, имеет прислугу, то кто-то ведь должен работать на земле или на заводе, прислуживать по дому. Если у человека нет средств купить дом, землю, завод, то он, чтобы прокормить себя и свою семью, идёт работать на завод или в услужение.  Да, это угнетение, унижение, несправедливость, но так было всегда. И такие порядки всегда всех устраивали. Если кого-то что-то не устраивало, он начинал бунтовать, бунтовать от непонимания законов жизни.
Владимир сегодня воочию увидел, что его окружают молодые интеллигентные люди, которые в установленных в стране порядках не только не видят справедливости, но и рассуждают о возможной и необходимой замене нынешних общественных законов на новые, справедливые, при которых не будет угнетения одним человеком другого, и все будут равны.
А это как?
И услышал:
– Мало лить слёзы о народе, мало охать-ахать о бедности народа, надо бороться за освобождение трудового народа от политической и экономической зависимости, которую несёт капиталистический строй. И такое освобождение народа можно осуществить действиями марксистской партии и только через революцию.
Всё – слово прозвучало.
Вечерние собрание студентов несколько позже читало в журнале «Заря» статью, подписанную Н. Ленин. Бурно обсуждали прочитанное.
Прошло несколько месяцев.
За это время Владимир при содействии своих товарищей совершенно сознательно воспринял марксистскую идеологию.
Наступил знаменательный в жизни Владимира день.
Перед началом очередного чаепития, когда собралась всё та же компания,
один студент, тоже из дворянской семьи, при всех обратился к Владимиру:
– Гремин, дайте нам слово чести, что вы будете хранить в строжайшей тайне все   материалы, все свои действия и действия ваших товарищей по партии РСДРП, что вы будете честно, преданно и решительно бороться за освобождение трудового народа от капиталистического ярма, бороться за социальную справедливость и равенство.
Никакую чужую или свою тайну никому и никогда Владимир раскрыть не только не был намерен, но и был, кажется, на это физически не способен; а артикулированное им вслух честное слово для него всегда являлось не просто набором звуков, а чем-то почти осязаемым – важным, значимым, судьбоносным. После произнесения честного слова он был готов скорее расстаться со своей жизнью, чем нарушить клятвенное обещание. Приложить же свои усилия к установлению в стране социальной справедливости он в последние месяцы и сам был намерен, без всяких честных слов.
Поэтому Владимир обвёл взглядом всех присутствующих и негромко, но чётко произнёс предложенную ему клятву.
После этого ему сообщили что отныне он, Владимир Гремин, принят в члены Российской Социал-Демократической Рабочей Партии.
И все присутствующие стали по очереди пожимать новому партийцу руку.
В то время не были предусмотрены ни бумажные заявления, ни поручительства, ни проверочные кандидатские сроки, и уж, конечно, никакие партбилеты. Не было тогда, разумеется, и единой вступительной клятвы. Каждый вступающий в партию клялся своими словами.
В то время, если человек сказал своё слово перед товарищами, то этого слова было достаточно.
Сообщение, что Владимир принят в партию, для него оказалось абсолютно неожиданным. Он к этому акту – осуществлённому его товарищами внезапно, можно сказать, с порога – сегодня не был готов. Однако своё смятение сумел не показать. 
Первым партийным поручением Владимиру было написать статью на предложенную тему. И Владимир через пару недель возложенное на него задание выполнил.
Работая над статьей, Владимир мучился не только над созданием текста, но ещё и над вопросом сугубо личным, для него чрезвычайно важным: став на путь революционного изменения политического строя в России, не стал ли он предателем отца, матери, других его знакомых из дворянского окружения?
Этот вопрос остро колол сознание.
Однажды Владимир пригласил того студента, что призывал его к присяге, в пустую университетскую аудиторию и прикрыл дверь.
– У меня к вам разговор, – начал Владимир. – Но прежде – условие, такое же, как вы когда-то мне поставили: об этом разговоре никому ни слова. Даёте честное слово?
Студент подтвердил готовность к сохранению тайны.
 – Тогда, – продолжал Владимир, – прошу ответить мне: мы с вами дворяне и состоим в партии, которая борется за уничтожение, разумеется, в классовом понимании нас, дворян, и не только дворян. Вы не видите в таком нашем двойственном положении элемента предательства? Допустим, предательства родных, друзей из дворянского общества, в конце концов, предков?
С минуту сокурсник молчал, потом произнёс:
– Вопрос ваш прост, ответ будет несколько сложен… Для вас… Вы, Гремин, в партии человек новый, понятное дело, сознание ваше не все реалии марксизма и партийной жизни усвоило. Не обижайтесь за прямоту. Я ведь тоже не всё ещё освоил. Тоже молод. Но, ответить на ваш вопрос могу, поскольку сам когда-то мучился этим же вопросом, пока мне старшие товарищи не объяснили. Попытаюсь повторить вам их слова.
Чтобы вам самому ответить на ваш вопрос, вам нужно спросить себя: что в человеке главное? Происхождение? Или его мысли, его идеология? И если вы будете честны с собой, то придёте к убеждению, что главное – идеология.
Точнее, главное, как мыслит, то есть на что направлена мысль человека. Если мысль человека устремлена вперед, в будущее, если она направлена на историческое развитие общества, если она несёт прогресс, помогает людям обрести политическую свободу, экономическую независимость, то это здравая, справедливая мысль. А если человек цепляется за реалии прошлого с его вековым угнетением человека труда, цепляется за закосневший в своём развитии быт, за происхождение, титулы, гербы, поместья, то такая мысль человечеству пользы, а тем более движения вперёд не принесёт, не может принести. Нет-нет, я не говорю о сознательном забвении предков, от отказа от родителей. Без знания истории своего народа, истории своей семьи нет самого человека. Я не говорю вам о обязательном прекращении вами родственных отношений с родителями или дружеских связей с приятелями из дворянской среды. Я говорю сейчас о значимости идеологии перед происхождением. Происхождение не спасло пятерых декабристов от виселицы, а их идеология жива и по сей день. Может человек жить без идеологии, без моральной направленности? Человек без идеологии, без морали не человек – животное. Так же, как нельзя человеку жить без чести. Человек без чести опять-таки не человек, тоже – животное. А человек без имения, титула, прислуги, то есть без угнетения других людей, совершенно свободно может прожить. Кстати, «Старик» тоже дворянин, и он – революционер, и совсем недавно за свои убеждения отбывал ссылку в Сибири.
– «Старик»?
– Да, один из наших вождей, один из основателей нашей партии – Ульянов – потомственный дворянин, он добровольно отказался от дворянства и возглавил борьбу за освобождение рабочего класса. И не только он. Некто Дзержинский, – тоже из дворянской семьи, – по слухам, и он сейчас в Сибири за революционную деятельность. Да мало ли ещё кто. Предательства в сознательном отказе от дворянских привилегий я не вижу. Это внешняя атрибутика жизни. Предательство идеи – атрибут внутренний. Это уже поступок скрытый, взвешенный, более серьёзный, то есть предательство настоящее. Вам, Гремин, надо решить, что для вас важнее: дворянское происхождение, кстати, не вами приобретённое, иными словами, ваше прошлое, или ваше революционное настоящее и, вполне возможно, будущее. Решить раз – и навсегда. А за наш теперешний разговор можете не волноваться, я никому ничего о нём не скажу, я умею хранить тайны.
После этого разговора решение – окончательное решение – было принято, и князь Владимир встал на путь профессионального революционера.
Владимир в свободное от студенческих и иных своих забот время порой, не так часто, как хотелось бы прежде всего княгине, появлялся в доме на Большой Морской.
Родители в такие дни (каждый по-своему) интересовались успехами и проблемами сына, здоровьем, и он, в свою очередь, спрашивал о их здоровье и их благополучии.
Вместе обедали или ужинали, иногда Владимир оставался ночевать, благо его комнаты в отцовском доме были всегда готовы его принять.
Общение в семье князей Греминых проходило неизменно корректно, то есть по принятому издревле нерушимому этикету.
Ни матушка, ни отец о последних идеологических увлечениях князя Владимира, разумеется, не догадывались.
В 1902 году Владимир Гремин благополучно покинул стены своей альма матер. Студенческая жизнь осталась в прошлом, и Иван Аполлинариевич позволил сыну вернуться в отчий дом.
Молодой юрист служить государю императору не спешил. И он испросил у родителя некоторое необозначенное точными датами время для своего свободного перемещения по стране и Европе.
Желание сына посмотреть Россию и мир, ознакомиться с жизнью и бытом разных людей отцу пришлось по душе, и он определил из семейного бюджета нужную князю Владимиру Ивановичу для путешествий сумму.
Владимир Иванович предложил своим тайным товарищам совместить предстоящие вояжи с партийными делами.
Подумав, партийцы поручили Владимиру Гремину в первое время, передвигаясь по России из города в город, распространять нелегальную литературу. Адреса нужных, проверенных людей ему укажут.
– Вот видите, Гремин, – сказал его бывший студент, который учил Владимира быть бывшим дворянином, – ваш титул прекрасно помогает вам и всем нам в революционной борьбе.
Предложенную работу Владимир с успехом выполнял несколько месяцев.
В 1903 году Гремин по заданию столичной партийной организации отправился за границу империи. Только что в Лондоне закончился съезд партии, Поручение, данное Гремину, было практически такое же: привести от Ленина (он после съезда вернулся в Женеву) в Петербург итоговые партийные документы.
Так произошла первая встреча Владимира Гремина с вождём русских социал-демократов Владимиром Ульяновым (Лениным).
В Россию Гремин возвращался через Германию и Польшу.
В столице Владимир остановился, естественно, в родительском доме, переночевал.
А через пару дней в одной конспиративной квартире состоялось привычное чаепитие.
Когда в Петербурге были изъяты из-под подкладки пальто документы и внимательно всеми партийцами прочитаны, Владимир Гремин осознанно стал сторонником позиции Ленина, то бишь большевиком.
В следующие долгие месяцы Владимир Гремин по заданию товарищей (да и по своей собственной инициативе) писал статьи, которые распространялись в рукописном виде, и продолжал колесить по России, выполняя партийную курьерскую работу. Коммуникационная деятельность для Ленина после II съезда партии была чрезвычайно важна. В это время Ленин настаивал на быстрейшем объединении социал-демократов, стоящих на стороне большевиков, в единую самостоятельную партию. Такое объединительное движение уже было невозможно осуществить при наличии (не сказать – при помощи) одной, притом расколотой, газеты «Искра». Нужны были действенные, решительные объединительные усилия в самой России, на местах. И Владимир Гремин был одним из немногих партийцев, кто это единение большевиков в России по мере сил осуществлял.
Княгиня Анна Михайловна, видевшая сына после его окончания университетского курса, увы, нечасто, а свидания с сыном были в последнее время весьма короткими, страдала от редкой возможности приласкать любимое дитя. Князь Иван Аполлинариевич старался успокоить супругу, говоря, что пытливый характер их сына только ему на пользу, пусть побегает по стране и миру, наберётся знаний, успеет еще насидеться дома.
Анна Михайловна, всегда с покорностью принимавшая волю мужа, и в данном случае перечить супругу не посмела. Вздохнув, княгиня смирилась с реальностью.
Материнское сердце – что в груди крестьянки, что в груди княгини – совершенно одно. Поэтому княгиня Анна Михайловна, порой тайком от всех, у себя в будуаре плакала. Плакала она, укоряя по-матерински единственного сына одновременно и за то, что тот вырос, и за его сегодняшнее стремление к вольной, самостоятельной, жизни.
В 1905 году в России разразилась первая революция.
Владимир (не он, разумеется, один) во время трёхгодичных революционных событий осуществлял связь большевиков в России с руководством партии в эмиграции.
Осенью 1908 года в Нижнем Новгороде Владимира из меблированных комнат под конвоем привели в полицейский участок, где ему объявили, что он арестован за антигосударственную деятельность. Но поскольку он князь Гремин, то будет этапирован в Санкт-Петербург, там власти и поведут над ним следствие.
Никогда ни на границе, ни внутри России Владимира не обыскивали, никогда не устанавливали за ним слежку. Его титул отменно работал при общении с властями. Да и Гремин, выполняя партийные поручения, не терял бдительности, всегда соблюдал требования конспирации.
Нынешний случай, понял Владимир, результат чьего-то предательства. Хорошо бы узнать, чьего?
Коль его арестовали в Нижнем, то, стало быть, и предателя надо искать здесь. Гремин должен был встретиться с одним партийцем, но только завтра, так рассчитывал Владимир. Но был арестован сразу же по прибытии в гостиницу. Слежки за собой Владимир не заметил.
При обыске (первом, настоящем) у Гремина нашли документы и литературу, предназначенные нижегородскому товарищу. И Владимира под конвоем повезли в столицу на паровой тяге.
В вагоне поезда арестант всё время думал о предателе. Ни о времени прибытия в город, ни о месте пребывания Гремина нижегородец не знал. Кто же тогда мог предать?
В Петербурге конвоиры под расписку, как вещь, сдали Гремина в Кресты. Началось следствие.
Князь Иван Аполлинариевич уже на второй день знал о проделках наследника, но супруге ничего сообщать не стал. Решил сначала поговорить с сыном.
Добиться свидания с Владимиром для князя не являлось трудом. Но прежде Иван Аполлинариевич пожелал ознакомиться с материалами дела, то есть узнать, на каком основании его сын арестован, каковы доказательства его вины, что Владимир говорил на первом допросе. Поэтому он пошёл в департамент полиции.
То, что князь услышал, прочёл, его шокировало.
Только через трое суток Иван Аполлинариевич нашёл в себе силы переступить порог Крестов.
Князь пожелал разговаривать с арестованным в его камере, он знал, что Владимир содержится одиночно, всё-таки Гремин.
Когда отворили засовы, отец при слабом освещении увидел сына в цивильной одежде, спокойно сидящего на железной кровати, правда, с небритым несколько дней лицом. Арестант при появлении отца встал.
Дверь стражники закрыли, оставив отца и сына наедине.
– Объясни, как случилось, что ты оказался здесь, – первым заговорил отец.
– Хорошо… объясню… Но прежде – здравствуйте, папа. А во-вторых, что бы я не сказал, какие бы доводы я не привёл, знайте, я всегда был и навсегда останусь любящим и почитающим родителей сыном. Здесь мало мебели, садитесь на кровать, отец, не стоять же нам во время разговора. Он, я предвижу, будет и долгим, и трудным. Прошу, наберитесь терпения.
Князь осмотрелся и вынужденно сел на предложенное место. Очень близко от отца сел и Владимир. Когда-то, во Владимировом детстве, Иван Аполлинариевич подсаживался близко к сыну на диване, или вместе с сыном устраивался в широком кресле. Теперь в своей камере Владимир подсел близко к отцу.
– Начну объяснять своё нынешнее положение с того, чему вы всегда меня учили, что прививали мне в процессе воспитания, – со справедливости.
Вы говорили мне, что человеку, чтобы стать значительным, истинным Человеком, необходимо взрастить в себе это простое чисто человеческое свойство и неукоснительно всю жизнь во всём и всегда следовать в делах и мыслях этому свойству. Впрочем, для меня справедливость давно не свойство, а чувство.
Я благодарен Вам, отец, за то, что Вы привили мне это благородное чувство, именуемое справедливостью. И я его, говорю вам, как всегда честно и искренне, хорошо усвоил. Вы спросили меня, почему я здесь? Если ответить коротко, именно оно, – чувство справедливости, – и привело меня вот в эти самые хоромы.
Иван Аполлинариевич при этих словах сына обвёл взглядом серые холодные стены его камеры. 
– А если говорить по существу, – продолжил Владимир, – и говорить совершенно откровенно, без какой-либо усмешки над собой…
Прежде всего надо помнить, что чувство справедливости разнородно.
Справедливость для одного человека или группы людей не является справедливостью для многих других людей.
Может быть справедливость всеобщая?
Конечно же, нет!
Но справедливость только во благо немногих, избранных, тоже не может быть справедливостью априори.
Справедливость должна служить, должна быть обращена только во благо многих людей в обществе.
Всеобщей справедливости нет и быть не может, это аксиома.
Но справедливость для большинства народа – это, по-моему, настоящая и возможная на Земле справедливость. При такой справедливости те, кто с нею согласен, живут счастливо; те, кто с нею не согласен, должны или подчиниться справедливым условиям, установленным для многих, или искать себе остров Робинзона Крузо.
Мы, отец, живём в мире, в котором один человек угнетает другого человека, пользуется его трудом, точнее, присваивает результат его труда. Разве это справедливо? Чем один человек лучше другого? Да ничем. Но в нашем нынешнем общественном строе одним (их мало) позволено, так устроены законы, обогащаться за счёт других, которых много. Разве это справедливо?
В молодости вы владели крепостными, вы были хозяином людей. До вас это делал ваш отец, мой дед, а ещё ранее его отец. И так далее. И это ни деда, ни вас до 1861 года не удивляло, не тревожило, было естественным. А разве справедливо одному человеку иметь власть над другим человеком? Потом крестьян освободили от крепости, но тут же закабалили, заставив работать на заводах и фабриках во благо всё тех же господ. И ничего с тех пор не изменилось, по-прежнему, богатый продолжает эксплуатировать бедного. Бедняк трудится, а разбогатеть не может, потому что всё забирает богач, оставляя бедняку крохи, чтобы тот не умер с голоду и мог дальше приносить своим трудом прибыль богачу. А разве это справедливо?
У вас дом, два имения, одно рядом с Петербургом, а второе, бабушкино, под Псковом, есть и имение мамы. И там, и там вас обслуживают десятки слуг – сыновья, внуки, правнуки ваших же крепостных крестьян. Ваши бывшие крепостные или их потомки трудятся на деревообрабатывающем заводе, что вами организован на территории псковского имения.
Все трудятся, все приносят вам доход, но сами живут в нищете. Это разве справедливо?
Вы тоже служите, но ваша служба – барина, и она не для того, чтобы получить необходимый для продолжения жизни доход, не ради обогащения, а с одной целью – себя развлечь: надо же чем-то себя занять, чтобы не умереть от скуки. Да ещё, думается, есть у вас второй резон служить, вам важно, чтобы государь император был вами за ваше делопроизводство доволен. Но вы совершенно свободно можете и не служить в министерстве. Вам деньги зарабатывать для пропитания нет нужды. Деньги вам приносят рабочие вашего завода и крестьяне ваших имений. А вот они не работать не могут, им без подневольного на вас труда не прожить.
– Судя по программным заявлениям твоей партии, мне пришлось в связи с твоим арестом ознакомиться с ними, – ты хочешь дать власть толпе, охлосу?
– Не толпе, а народу, не охлосу, а человеку труда. Да, я хочу, чтобы народ, трудовой народ, мог жить и трудится свободно, трудиться не на кого-то, кто его обворовывает (простите за откровенное, но честное слово), а только на себя. А власть свободного, не угнетённого человека не может быть несправедливой.
Вас, естественно, волнует, тревожит вопрос: как же так – сын князя Ивана Аполлинариевича Гремина, молодой князь Владимир Иванович Гремин, не о чести своей аристократической семьи печётся, не о её благополучии, а о благополучии какого-то трудового народа?
А разве не вы мне много раз говорили, что титул мне достался просто так, по праву рождения, и в обладании им моей заслуги нет, разве не вы мне говорили, что кичиться своим происхождением, своим достатком перед моими товарищами, стоящими в нашем несовершенном обществе ниже меня, – это моветон? Кстати, в обладании княжеским титулом, отец, и вашей заслуги тоже нет.
Ваши многочисленные наставления, нравоучения, как следует держать себя с представителями низших классов, благодарю вас за них, приучили меня быть с представителями простого народа равным.
Но и привели к мысли о необходимости бороться за свободную жизнь простого трудового народа, чтобы она стала достойной, чтобы трудовой народ на моей родине избавился от угнетения человека человеком, чтобы все люди были политически, экономически равными друг другу. А желание достичь равенства для всех людей России, воспитанное во мне вами, отец, на мой взгляд – дело весьма справедливое. 
Это моё желание, это моё стремление, в нынешних российских реалиях, к сожалению, является деянием противозаконным. Кто-то из моих когда-то бывших единомышленников, или до сих пор претворяющихся моим единомышленником, посчитал справедливым меня предать, поскольку увидел в моих поступках нечто противозаконное нынешним абсолютно несправедливым, как мы только что выяснили, порядкам. И предал. Поэтому я сейчас здесь.
Вот вам и ответ на ваш вопрос.
Уверен, отец, за долгую вашу жизнь, многие ваши мнимые друзья из высшего, то бишь аристократического общества тоже предавали вас и не раз. И предавали они вас, полагая, что такое их действие совершено исключительно ради справедливости, разумеется, в их понимании.
Вам избежать казематов удалось, мне, как видите, нет.
Изменились времена, изменились и люди.
– И давно ты придерживаешься таких взглядов? – спросил через минуту князь.
– Я буду говорить о себе только то, что известно обо мне на день нынешний без моих комментариев. Ни о своём прошлом, ни тем более о своём будущем, ни о чём-либо другом, стороннем, я говорить не стану. Прошу понять меня и не обижаться на такое моё решение. Я ведь постоянно помню, что сын Ивана Аполлинариевича Гремина. Поэтому повторю, то, с чего я начал этот разговор: мои сыновние чувства к вам, отец, и к маме всегда останутся неизменными, такими, какими они были с самого моего раннего детства. На мои чувства к вам, моим родителям, не может влиять никакая идеология. Прошу мне верить.
– На досуге и в этих печальных стенах подумай: какой ужасный в России наступит хаос, если в результате твоей политической деятельности, к власти, у паси бог, придёт чернь.
– Чернь… С каким презрением вы, отец, отзываетесь о народе. А ведь он вас кормит.
На этом встреча князя Ивана Аполлинариевича с арестованным сыном и завершилась.
С какими мыслями вышел из каземата князь, никто не знает. Однако после беседы с сыном и после проведённой бессонной ночи князь Иван Аполлинариевич осознал неизбежное: сыну грозит неминуемая ссылка, не очень длительная, максимум года на три, но ссылка. Пусть ссылка, думал отец, это даже неплохо, проветрит нерадивый сынок на просторах России мозги, выбьет из головы всякую идеологическую дурь. И всё вернётся на круги своя, должно вернуться.
Через неделю, может, чуть больше, Владимира выпустили из Крестов с предписанием отбыть к месту ссылки: в Вологодскую губернию, на Сольвычегодское поселение. Сын Ивана Аполлинариевича Гремина должен был под честное своё слово проследовать к месту отбытия наказания самостоятельно, и на месте стать на гласный полицейский надзор.
В родительском доме Гремин-младший собирался в дорогу. Он постоянно видел слёзы матери, её явное страдание, что сына ожидает долгая ссыльная жизнь, а также слышал ежедневные гневные речи отца, требующие сыну одуматься.
Владимир понимал, что в ближайшие годы в его жизни ничего изменить нельзя, что родители своими слезами и криками только мучают и себя, и его. Поэтому он не вступал ни в какие объяснения, молчал и по возможности ограничивал общение с родителями, удаляясь в свои комнаты.
На конспиративной квартире Владимир своим товарищам сообщил о своём предположении, что его арест следствие чьего-то предательства.
С этим соображением петербуржские партийцы после детального обсуждения согласились, хотя были крайне удивлены таким безобразным поступком своего пока неизвестного товарища, и обещали разобраться в этом казусе.
Чемоданы торопливо, в несколько дней, были уложены, и ссыльный поселенец с некой изрядной суммой маминых денег отбыл на север.
Владимир прибыл в Сольвычегодск, когда стал падать первый снег.
Найти деревянную избу, хозяева которой могли приютить в свободной комнате ссыльного, было нетрудно, жители городка привыкли, что к ним присылают, так сказать, «неблагонадёжных». Для хозяев это и заработок, и развлечение, всё-таки культурный человек приехал, может, расскажет что-то интересное?
Владимир и начал свою ссыльную жизнь с того, что познакомился с местными жителями, с теми, какие были поблизости. Стал их приглашать на вечерние посиделки, во время которых говорил о несправедливо устроенных в стране порядках.
Так прошла первая зима.
На излёте зимы (это уже в 1909 году) в Сольвычегодск прибыл ещё один ссыльный – Иосиф Джугашвили, человек по-южному темпераментный и нетерпеливый.
И Владимир, и Иосиф были членами одной партии, поэтому быстро сошлись и подружились.
Через четыре месяца, то есть в конце июня, Иосиф Джугашвили самовольно покинул Сольвычегодск. Он предлагал и Гремину вместе бежать. Но Владимир отказался и отказался по двум причинам. Во-первых, он ещё в Петербурге дал чиновникам честное слово, что проведёт всё ссыльное время без эксцессов. Во-вторых, оставаясь в Сольвычегодске, он мог некоторое время прикрывать в полицейском участке побег Джугашвили. Вторую причину Владимир высказал беглецу вслух, и она Иосифом была оценена по достоинству.
В конце октября 1910 года Джугашвили вновь был этапирован в Сольвычегодск. Владимир и Иосиф встретились как старые добрые друзья. А в начале июля 1911 года Джугашвили снова бежал.
Гремин по известным причинам и на этот раз не составил товарищу компанию, к тому же через три месяца заканчивалась его ссылка.
Итак, осенью 1911 года Владимир Гремин, отбыв принудительное пребывание в малонаселённом месте, прибыл в столицу.
Встреча с родителями была для всех непростой.
Мать, увидев сына, вновь разрыдалась, а отец сухо, по-мужски поздоровался и пригласил Владимира в свои апартаменты.
– Ну что, князь Владимир Иванович, проветрил голову? Одумался?
– Отец, – голос сына был твёрд и спокоен, – три года назад я вам ответил почти на такой же вопрос. Сегодня я повторю тогдашние мои слова.
То, что вам самому, по вашей личной инициативе, по вашим источникам станет известно обо мне (и что немаловажно: без моих рассказов о себе, без каких угодно объяснений с моей стороны) только это вы и будете знать о своём сыне.
Ни о своём прошлом, ни о своём настоящем, ни о своём будущем, ни о чём-либо ином я говорить не буду. Примите меня таким, какой я есть, – хорошо. Мы будем не просто родными людьми, а и друзьями. Не примите, значит, так тому и быть.  И помните: мои сыновние чувства к вам и к маме всегда были и останутся добрыми, уважительными, искренними. Я вас очень люблю, верьте мне.
Владимир замолчал. А князь Иван Аполлинариевич понял, что его сын стал ему чужим.
– Ты пошёл против всего, что веками на Руси создавали такие древние фамилии, как наша. Тебя не устраивала твоя жизнь в отчем доме? Тебе захотелось побунтарствовать? Ты себя возомнил вторым Пугачёвым? Мальчишка! Ты поднял руку на самодержца! Власть самодержца всея Руси незыблема. Как незыблемы установленные в России порядки. Государь император Николай Александрович и меня, и тебя переживёт. А будешь бунтовать, тебя опять упрячут в какую-нибудь глухомань или подвергнут более серьёзному наказанию.
– Никто не знает, как в будущем всё устроится. Поживём – посмотрим. А прошлое уже не изменить.
– Ты отрекаешься от родового титула, от семейного наследства?
– Я, отец, оставляю за собой только то, что приобретено лично мною. Остальное оставляю додумывать историкам.
– Как я понимаю, свою подрывную деятельность ты намерен продолжать. Такая деятельность моего сына может запятнать мою репутацию, если ты будешь осуществлять её, живя под крышей родового дома или в родительском имении. Поэтому жить отныне ты будешь отдельно от нас.
– Отец, вы гоните от себя сына или прогоняете меня только из дома?
– Не юродствуй. Кормить бунтаря и давать приют бунтарю – я не желаю. Отныне пойдёшь служить. Нужны же тебе для жизни деньги. Захочешь увидеть мать, – приходи, ты наш сын и имеешь право на общение с нами. От редкого и одностороннего общения сына-бунтаря с титулованными родителями, полагаю, честь нашей фамилии не пострадает… не должна пострадать.
– Благодарю вас, папа, – Владимир всем своим видом показал, что готов прервать разговор с отцом, – вы как всегда добры ко мне, а ваши решения не только мудры, но и справедливы.
Покинув отца, Владимир счёл правильным поговорить с мамой.
После разговоров с отцом и мамой Владимир задумался.
Отлучение по воле отца от родительского крова его, княжича, не волновало нимало.
Владимир думал: каким делом заняться, чтобы не зависеть от отца.
Долго, надо сказать, думал Владимир. Наконец, будучи князем Владимиром Ивановичем Греминым, к тому же сыном самого князя Ивана Аполлинариевича Гремина, свою будущую деятельность князь Владимир без всяких ухищрений нашёл: стал штатным сотрудником «Санкт-Петербуржских ведомостей». Он как юрист и корреспондент начал освещать в столичной газете проблемы русского народа, просвещения и резонансные судебные процессы. Чтобы не привлекать внимания родителей, прежде всего папы, Владимир публиковал свои статьи и заметки под псевдонимом. Должно сказать, князь Владимир раскрывал, подавал в газете актуальную тему, используя своё идеологическое воззрение, разумеется, не прямо и открыто, но так, чтобы ясна была идея автора, а текст не вызывал у редактора отторжения. Это Владимиру удавалось, но, надо признать, не всегда и с трудом.
Чтобы не тратить времени зря, Гремин снял меблированную комнату на Кузнечном переулке вблизи редакции. 
Не забывал Владимир общаться со своими партийными товарищами, естественно, с теми, кто проживал в столице.
Редко Владимир посещал особняк на Большой Морской. Старый князь, общаясь с сыном, так и не сумел ни понять, ни простить его. Владимир же в разговоре с отцом был предельно вежлив и предупредителен, всем видом своим показывая свою к отцу сыновнюю благосклонность.
Так продолжалось почти четыре года. За это время газета сменила название, стала именоваться «Петроградские ведомости».
А весной 1915 года Владимира вновь арестовали.
Слежки за собой Владимир не замечал, его партийная работа была хорошо законспирирована, да и не несла она никакой прямой угрозы царю-батюшке и его порядку, работа в редакции не была и не могла быть крамольной. Однако арест последовал и причём с прежним, предыдущим, почти семилетней давности обвинением.
На первом же допросе (не прошло и суток с момента определения Владимира под стражу) полицейский чин то ли умышленно, то ли по рассеянности вскользь упомянул Ивана Аполлинариевича, дескать, князь очень расстроен фактом ареста его сына.
И Владимир понял, что нынешний его арест организовал сам отец. Вне всякого сомнения – он! Ведь Иван Аполлинариевич в этот раз даже не соизволил повидаться с арестованным сыном.
Владимиру такое осознание было крайне неприятно, но он в мыслях ни разу не укорил своего строгого отца, не простившего его вольнодумство.
Местом ссылки теперь был определён город Новониколаевск, и тоже, по всей видимости, по рекомендации отца.
Перед отъездом в Сибирь Владимир нашёл в себе силы попрощаться с родителями. Прощание было тягостным.
Так уж сложилось, что в самом Новониколаевске ссыльный поселенец проживал по соседству с семьёй военного лекаря, служившего при каком-то пехотном батальоне местного гарнизона. Глава семейства не столько офицер, сколько образованный, интеллигентный человек. Супруга его, женщина добрая, хозяйственная, не лишённая воспитания, из семьи некоего служащего, скорее всего средней руки; в Новониколаевске она не работала, хотя имела право учительствовать в начальных классах. Люди – приятные, культурные, гостеприимные.
Но главное: в этом семействе была дочь!
Тридцатишестилетний Владимир, увидев в покоях своих соседей девятнадцатилетнее прехорошенькое создание, во-первых, сразу забыл все свои революционные устремления, а во-вторых, понял, что пора ему самому возглавить семью, становиться отцом.
Несколько месяцев ухаживания обернулись полной Владимировой победой. Девушка ответила Владимиру взаимным чувством. Трудно сказать, что повлияло на решение девичьего сердца и ума: житейская неопытность (девица обрести знание жизни, людей и профессию ещё не успела), статность ухажёра, его лестные, трогающие душу слова или одиночество и тоска, которые сейчас невозможно скрыть в сибирском городе, и которые в будущем неминуемо усугубятся.
Папа и мама девушки понимали, что жених, хоть и ссыльный, но не преступник, что он человек солидный и культурный, к тому же столичный житель, поэтому союзу дочери с соседом не препятствовали. Грешно говорить, но в их души закралась надежда, что дочка со временем переменит место проживания не только своё, но и её родителей; и они, бог даст, тоже станут столичными жителями.
И свадьба состоялась.
Женитьба… Узы Гименея… Таинство, свершённое на небесах…
Трудно сказать, был ли оформлен брак церковным образом в 1916 году или он был оформлен после по советским законам. Надо учесть, что законность брака, заключённого в 1916 году, никем никогда не оспаривалась, но и документального подтверждения его свершения не было найдено. Как не было найдено и подтверждения брака Владимира с его избранницей по советским правилам.
События февраля 1917 года дошли до Владимира только в середине апреля. И он уже в начале мая, считая, что отречение царя освобождает его от всех обязательств перед прежним правительством, включая отбывания срока ссылки, с женой отправился в Питер.   
Труден был путь и долог был путь из Сибири в Европу. Только к августу супруги добрались до столицы.
Первым делом Владимир обратился к своим давним хорошим товарищам, известным ему ещё с университетских времён. Идти к отцу на поселение он решительно не хотел. А ему нужно было как-то устроиться в Питере, и не одному.
Некто из товарищей предоставил прибывшим супругам меблированную комнату в своей квартире, почти такую же, в какой Владимир проживал, будучи студентом. Тот же товарищ порекомендовал Гремину обратиться в редакцию газеты «Правда». Газету эту власти часто закрывали, и она в последнее время постоянно выходила под разными новыми названиями. Газете требовались в штат опытные юристы. 
Таким образом Владимир обустроил, разумеется, на первое время своей семье проживание в столице.
И Владимир стал серьёзно обдумывать встречу с родителями.
Она – эта встреча – представлялась Владимиру и роковой, и неизбежной.
Долго, очень долго готовил себя Владимир к походу на Большую Морскую улицу.
Наконец, он перешагнул порог отцовского дома…
Кто-то из слуг мгновенно побежал наверх.
Глаз Владимира остро примечал реалии прошлого: поклоны и холодное внимание слуг, родные стены, знакомая мебель, с детства узнаваемые бытовые мелочи – всё вызывало в душе трепет.
Владимир, скинув с себя пальто и шляпу, бесцеремонно ступил на лестницу, ведущую на второй этаж в покои родителей и когда-то его собственные. Слуга, явно узнав молодого барина, поспешил сопровождать его по дому, перед дверьми в гостиную попросил спутника немного подождать, он должен доложить о визитёре.
«Словно под конвоем ведут, – подумал Владимир. – Или незваного гостя встречают».
И насторожился.
Двери отворились…
Отец сидел в кресле, в центре гостиной, в своей излюбленной позе повелителя (Владимиру показалось, что даже в позе вершителя судеб), а мама поодаль стояла, как мраморная неподвижная статуя.
Ни пожатий рук, ни похлопыванию по плечам, ни тем более поцелуев и объятий.
Отец, увидев сына, проговорил что-то отстранённо-вежливое и таким тоном, каким привык говорить в случае появления на пороге непрошенного лица. Владимир в слова не вникал. Он смотрел то на отца, то на мать, и ощущал себя
чужим в этих стенах.
Ему даже не предложили сесть.
Разговор имел официальный характер, именно такой, какой всегда происходил в Греминских кулуарах при неожиданном посещении высокородного господина членом некой хорошо известной хозяевам дома, но не близкой им семьи. 
Владимир в глазах мамы отчётливо видел желание обнять, прижать к своей груди сына, и в тоже время сквозь тусклый блеск из-под её ресниц наружу пробивался явственный запрет проявить материнскую любовь.
Он видел, как мама от этой душевной раздвоенности страдает, понимал, что он, именно он, одним своим присутствием в доме приносит маме страдание.
«Видимо, отец хорошо обработал сознание своей супруги в моё отсутствие, – мгновенно пронеслась мысль в голове Владимира, – приказал, а он это умеет, чтобы мама при встрече со мной была не матерью, а княгиней».
Владимир видел, что мама еле сдерживает себя. Видел и то, что отец израсходовал все нужные при посещении гостя слова, поэтому он поблагодарил присутствующих за приём, сослался на неотложную занятость, пообещал в ближайшее время навестить их снова, поклонился и вышел.
Уже на улице, за порогом родительского дома, Владимир понял, что видел отца и маму в последний раз.
Сказать родителям, что он женился, Владимиру даже в голову не пришло.
С тяжёлыми мыслями и в душевной тоске проползли ещё три месяца.
Последние полгода безжалостно, по-мужицки (разумеется, про себя) Иван Аполлинариевич Гремин чистил на чём свет стоит императора Николая II за его политическую трусость, мягкотелость, неспособность грамотно управлять государством. Иван Аполлинариевич в своих мыслях называл царя-батюшку не иначе, как «фотографом» и жениным подкаблучником.
События второй половины октября 1917 года, помимо самого факта захвата большевиками власти в стране, внеси в жизнь Владимира две существенные реалии. Во-первых, он узнал о беременности жены, а во-вторых, отец и мать (это произошло уже в конце ноября) отбыли безвозвратно в Париж. Жить в большевистской России Иван Аполлинариевич не захотел.
После октябрьских событий 1917 года фамильный дом и имения Греминых были, естественно, национализированы. Владимира Ивановича Гремина эти политико-экономические в стране реалии резанули по сердцу. Он знал, что после победного завершения его революционной деятельности так и должно обязательно произойти. Но национализация в стране была объявлена и проведена так быстро и решительно, что Владимир, во-первых, к ней не был морально готов, поэтому потерю любимого с детства недвижимого имущества воспринял с тягостным, гнетущим чувством, а во-вторых, подумав и поостыв, стал случившееся с его фамильным скарбом оценивать подобно смерти престарелого родного человека, – событие безусловно сугубо трагическое, но неизбежное.
К такому печальному чувству, к такой ассоциации Владимира привело воспоминание из детства: он постоянно помнил, как неуютно ему, восьмилетнему, было стоять рядом с родителями у открытого гроба деда – князя Аполлинария Гремина.
На второй день после Октябрьского переворота газета, в которой служил Гремин, стала выходить под своим первоначальным названием как орган ЦК РСДРП (б).
Владимир в это время стал часто бывать в Смольном, ему нужны были для газеты «Правда» свежие политические непосредственно от руководства партии принятые материалы.
В начале декабря, в одно из таких посещений Смольного, когда Владимир Гремин обсуждал с Троцким будущие газетные материалы о положении на германском фронте, в комнату вошёл Ленин, и вождь на секунду задержал взгляд на собеседниках.
– Владимир Иванович, очень хорошо, что я вас встретил. Вы мне нужны. – энергично пожимая руку Гремину, произнёс Ленин. – Лев Давыдович на меня, надеюсь, не обидится, если я уведу его собеседника. Владимир Иванович, прошу вас подождать меня пару минут.
И Ленин стал в полголоса что-то обсуждать с Троцким. Гремин деликатно вышел из комнаты.
Приведя Гремина в свой кабинет, Ленин, без предисловий заговорил:
– Я поручаю вам, Владимир Иванович, весьма ответственное и важное дело. Революционный порядок, советскую власть надо как можно быстрее устанавливать по всей стране. На местах в Советах засели меньшевики, эсеры и всякая другая шушера. Надо сделать и как можно скорее Советы большевистскими. Это крайне актуальная задача. Вы человек партии известный. Вот вы с означенной миссией и поедете в Энск. Этот город, как я понимаю, вам знаком. Разумеется, с мандатом от ВЦИК и с адресами, местных наших товарищей. С их помощью будете действовать. Сотрудничество с «Правдой» придётся прекратить.
– Благодарю за доверие, Владимир Ильич, – стал отвечать Гремин, – я готов приложить все свои усилия, чтобы выполнить ваше поручение. Но…
– В чём проблема? – быстро спросил Ленин.
– Задание, которое вы мне даёте, и опасное, и трудное, и потребует частого передвижения не только по городу, но и по всей губернии. Я женат, и моя жена беременна. В таком её состоянии я с собой на столь ответственное дело взять не могу. А в Питере мне её оставить не с кем.
– Понимаю. Это поправимо. Сейчас я напишу записочку Якову Михайловичу, он вашу супругу здесь в Питере устроит, передаст в хорошие женские руки, пока вы в Энске. А вам надо получить у Свердлова необходимые документы, по-солдатски собраться и быстренько в путь.
Ленин написал несколько предложений, вырвал лист из блокнота, передал записку и, указав, где можно найти Свердлова, пожимая руку Гремину, произнёс:
– Желаю успехов.
В коридоре, направляясь к Свердлову, Владимир подумал: Ленин с апреля до июля (до вынужденного укрытия в Сестрорецком Разливе) был главным редактором «Правды», это он знал. И очень сожалел, что не суждено было ему поработать в газете под руководством Ленина. Сегодня он лично от Ленина получил задание государственной важности. Внимание и доверие вождя грело его душу.
Гремин осмелился прочитать то, что он нёс Свердлову. Ленин писал:
«ЯМ,
Предъявитель сего – В И Гремин. Вы должны его помнить по 5-му году. Я направляю его в Энск для установления в этой губернии советской власти. Снабдите тов. Гремина мандатом ВЦИК и довольствием.
Узнайте, что можно сделать для его супруги. И распорядитесь.
Ленин».
Прочитав записку и продолжая идти коридорами Смольного, Владимир понял, у Свердлова, объясняя свою семейную ситуацию, он, имея на руках записку Ленина да с таким-то содержанием, может просить многое. Во-первых, вызвать из Новониколаевска в Питер родителей жены, во-вторых, в самом Питере для жены и её родителей квартиру, в-третьих, пока родители будут перебираться в столицу, его жену определить под присмотр врачей какого-нибудь госпиталя – это и жильё, и уход.
Свердлов, выслушав Гремина, спросил, кто по профессии родители его супруги? И услышал: военный врач и учительница начальных классов.
Яков Михайлович задал второй вопрос: каковы их политические взгляды?
Гремин сказал, что его родственники ни к какой политической партии не принадлежат и никому не сочувствуют, их в Сибири, насколько он мог судить, интересовали только две вещи: семья и работа.
Свердлов подумал с минуту, а потом со своей стороны написал следующую записку:
«В секретариат.
Направляю к вам В И Гремина.
Вам надлежит:
1. Гремину выдать мандат от ВЦИК, цель предписания – установление советской власти в Энской губернии. Обеспечить Гремина необходимым довольствием.
2. Немедленно определить жену Гремина в один из госпиталей. Как пациентку и млад. мед. работника.
3. Максимально оперативно обеспечить переезд из Новониколаевска в Питер родителей жены Гремина.
По приезде родителей жены Гремина –
4. предоставить жене Гремина и её родителям в Питере меблированную квартиру.
5. Родителей жены Гремина трудоустроить по специальности.
Свердлов».
Через два дня супруга была устроена, а Владимир отбыл в Энск с мандатом, подписанным Свердловым.
Владимиру Гремину повезло, в силу географического положения Энскую губернию кровопролитные бои Гражданской войны обошли стороной.
После сложной, опасной, идеологически заковыристой борьбы с меньшевиками (в основном с меньшевиками), хотя противостоять приходилось и левым эсерам, то есть всем тем, кто в тогдашнем городском Совете Энска имел численное большинство; после активной агитационной работы среди рабочих и прежде всего в промышленных коллективах; после создания укреп. отрядов, вооружённых конфискованными из привокзальных складов винтовками английского производства (явно предназначавшимися врагами Советской власти для антиреволюционных целей); после молниеносного роспуска первого местного, меньшевистского, Совета, совершённого при помощи созданных рабочих укреп. отрядов; после проведения затем новых выборов в городской Совет, который по результатам голосования стал полностью большевистским, –после всех этих событий, осуществлённых усилиями Гремина и местных большевиков, в Энске прочно установилась Советская власть.
Во время политической борьбы Гремина в его личной жизни произошло знаменательное событие: из переписки с женой он узнал, что у него родился сын – Пётр.
С момента приезда Владимира в Энск прошло одиннадцать месяцев.
Задание Ленина Греминым было выполнено.
Осенью 1918 года с соответствующими документами, описывающими проделанную им партийно-государственную работу и подтверждающими выполнение ленинского поручения, Гремин отбыл в Москву.
В Совнаркоме Владимир доложил о результатах своей командировки Свердлову.
Ленина после августовского ранения Гремину повидать не удалось. Владимир Ильич, хоть и приступил с позволения врачей к работе, но ближайшие соратники старались не перегружать вождя мелкими деталями, тем более о делах, благополучно завершённых.
Ленин узнал об успешной миссии Гремина из уст Свердлова, Якову Михайловичу для того, чтобы передать Ленину нужную информацию, всегда требовалась всего лишь пара-тройка фраз.
Владимиру Гремину не суждено было в это время повидать семью в Петрограде.
Сразу после доклада о работе в Энске его без всяких проволочек направили прямиком в Политуправление Южного фронта в звании комбата, тоже с соответствующим мандатом.
Шла Гражданская война, события на фронтах конца 1918 года развивались крайне тяжело для Советского государства. Революцию надо было срочно и максимально эффективно защищать, всеми силами.
И Владимир Гремин полтора года был вовлечён в идеологическую работу в Красной армии.
В апреле 1920 года, когда всем стало понятно, что Красная армия неминуемо побеждает в войне, и что сохранению государственности Советской России уже ничего не угрожает, в звании полкового комиссара с именным на поясе маузером и с именным от Ленина предписанием Владимир Гремин был отозван с фронта в Москву.
По прибытии в Москву Гремину сообщили, на какое время ему назначена аудиенция у Ленина.

Владимир Ильич после дружеского приветственного рукопожатия усадил Гремина напротив себя.
– Владимир Иванович, прибыли вы с фронта по моему указанию. Вы ведь юрист по образованию? А как юрист вы должны понимать, что после окончания Гражданской войны (это обязательно произойдёт через год-два) перед нами, Властью рабочих и крестьян, остро встанет задача объединения в одно государство всех сейчас разрозненных территорий бывшей царской империи, всех разобщённых народов. И этот процесс интеграции надо готовить уже сейчас. Для выработки соответствующих правовых документов будущего союзного государства сейчас при ВЦИК создаётся юридическая комиссия. Я рекомендовал включить в её состав вас. Прошу немедленно приступить к работе. Михаил Иванович Калинин о вас знает. Он и поможет решить все ваши личные проблемы.
При последних словах Владимир Ильич улыбнулся, тем самым давая Гремину понять, что помнит о его прошлых просьбах. Прощаясь, Ленин, пожимая руку, произнёс:
 – Желаю успехов.
Личные проблемы Гремина были решены; притом все, быстро и, на удивление самого Владимира, весьма солидно.
Ему предоставили семикомнатную меблированную квартиру в доме правительственных служащих, солидное денежное содержание, два ордера – на продуктовое и вещевое довольствие, право на беспрепятственные консультации с сотрудниками ЦК РКП(б), ВЦИК, Совнаркома, пользование при исполнении государственных задач легковым автомобилем с шофёром.
Семью Гремина – жену, сына, тёщу, тестя – проворно и аккуратно перевезли из Петрограда в Москву.
Так, став московским жителем, Владимир Гремин вместе с группой юристов начал трудиться над правовыми основополагающими документами будущего, более значительного в границах и возможностях, первого в мире государства рабочих и крестьян.
Прошёл ещё один год. 
Надо сказать, трудным выдался для Владимира этот год.
Во время оного Гремину приходилось в юридической комиссии преодолевать различные мнения: и псевдонаучные, и нереалистичные, и идеологически незрелые, порой, чисто оппортунистические. Постоянно приходилось Владимиру отстаивать свою позицию, свой взгляд на политическое развитие России. Надо признать, Гремину и то, и другое удавалось, но не всегда.
Работа над документами в юридической комиссии практически не продвигалась.
Ведь каждый мыслящий человек уверен, что только он один всегда артикулирует исключительно правильные суждения, и у него исключительно верные на всё взгляды.
В какой-то момент от Ленина в комиссию поступил текстовой набросок или предварительный план будущего Союзного Договора, содержащий все основные политические, экономические, правовые мысли Ленина на разрабатываемый юристами государствообразующий документ.
Гремин, ознакомившись с содержанием данного письма, попросил в секретариате Ленина аудиенцию у вождя.
Через несколько дней Гремину сообщили, когда Владимир Ильич сможет принять его в Горках.
 
++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Занавес поднимается.
На сцене просторная гостиная.
В левой стороне сцены в кресле сидит Ленин и на коленях что-то пишет в блокнот.
С правой стороны сцены входит секретарь.
……………………………………………………………………………….

Секретарь.

Владимир Ильич, прибыл Гремин Владимир Иванович.

Ленин.

Очень хорошо. Через пять минут пусть войдёт, я сейчас закончу.

Секретарь уходит. Пауза. Входит Гремин.

Гремин.

Здравствуйте Владимир Ильич.

Ленин.

Рад видеть Вас, Владимир Иванович.
 
Обмениваются рукопожатием.

Какая нужда привела Вас ко мне?

Гремин.

Мне нужно посоветоваться с Вами, точнее прояснить некоторые политические вопросы. Ваше рекомендательное письмо, которое касается разрабатываемого Союзного Договора, вынуждает меня оторвать Вас от дел. Прошу меня простить за это.

Ленин.

Да-да, мне секретарь докладывал о цели Вашего визита. Желательно было бы узнать, что в моём тексте Вам неясно?

Гремин.

Мы готовимся через союзный договор объединить четыре советские республики в монолитное государство с единым политическим строем, с единой правовой системой, с едиными финансами, экономикой, вооружёнными силами. Короче – всем. А Вы в письме, в последнем пункте, предлагаете внести в договор право этих республик на самоопределение, на добровольный, в любой момент, свободный выход из создаваемого Союза. Простите, Владимир Ильич, но одно явно противоречит другому. Мы сами изначально закладываем в договор возможность в будущем распада союзного государства.

Ленин.

А что, предлагаете Вы, Владимир Иванович?

Гремин.

Не включать эту правовую норму в договор.

Ленин.


Но это же элементарное закабаление народов. Создать Союз, войти в него можно, а выйти – нет. И потом выход любого народа, любой союзной республики из более политически значимого государственного образования не так прост.
Если народ какой-либо республики захочет выйти из Союза, то он обязан провести соответствующий в этой республике референдум, привести свои экономические отношения (кредиты, займы, инвестиции, взаимные текущие расчёты) к согласию с другими членами Союза, определить с Союзом дипломатические и будущие международно-политические отношения, оговорить с Союзом сроки выхода (Союзу тоже нужно время, чтобы подготовиться к предстоящему уходу одной из республик), определить правовой статус всех этносов, проживающих в этой республике, после выхода её из объединения. Надо будет учесть ещё очень многое. Вот после всего этого народ любой республики будет готов свободно покинуть Союз.

Гремин.

Тогда всё это надо закрепить в Договоре. Перечень условий прекращения союзнических отношений, если не полностью остудит желание воспользоваться правом на самоопределение, то, по крайней мере, покажет трудности на этом пути.

Ленин.

В Договоре всё выписывать подробно нет нужды. Детали, юридические нюансы, будут в своё время оформлены в других правовых актах.
Сейчас главное – законодательно закрепить за каждым народом будущего Союза право свободно, самостоятельно и беспрепятственно распоряжаться своей судьбой.
Мы одним этим пунктом о самоопределении впервые в России наделяем все народы равными правами.
Да власть будет централизована, да будет единый общественный политический строй в стране, единая экономика. Но управлять всем государством, всеми в стране процессами будут все народы вместе, сообща, как равные. И потому будут, что они не прикреплены к земле, они не крепостные, а свободные люди.

Гремин.


Опасаюсь, Владимир Ильич, если сейчас не прописать в договоре все условия выхода из Союза, то есть режим осуществления права на самоопределение, потом будет поздно. Все будут ссылаться только на Договор. Иные правовые акты будут для всех второстепенными по отношению к Договору.

Ленин.

Мне Ваши опасения кажутся напрасными. Уверен, ни один народ, входящий сейчас в состав Союза, не будет стремиться тут же его покинуть. Зачем? Свободный человек не будет разрывать дружеские, союзные отношения с другим свободным человеком. Он свободен, а потому будет свободно думать, что ему лучше: жить одному в окружении враждебных государств или в сообществе таких же как он свободных людей, защищая от агрессивных действий друг друга. Заметьте, во всех четырёх советских республиках сейчас идут интеграционные процессы. Потому Вы и работаете над будущим Союзным договором.
Да и классовая солидарность будет сплачивать народы.

Гремин.

Сейчас – да, сейчас пролетарская революция, сохранение в борьбе с врагами власти рабочих и крестьян, победы на фронтах Гражданской войны, грандиозные планы на будущее – всё это вселяет в народ эмоциональный патриотический подъём, сплачивает людей.
А в будущем? Революционная эйфория долго не будет питать сознание народа. Когда-нибудь наступит спокойная, мирная жизнь без катаклизмов и потрясений. И человек, обычный человек, обязательно захочет ещё и сытной жизни. Такова природа человека. Мы революцию и свершили именно для того, чтобы человек труда жил спокойно и сыто.
Классовая солидарность – сильное чувство, но оно не природное, а идеологически приобретённое. Поэтому оно не всегда будет главенствовать в умах людей, а только во время классовых конфликтов. В спокойной жизни классовое сознание притупляется, затихает. Это вполне соотносится с натурой человека.
Но у человека есть более сильное и естественное чувство – осознание своей национальной идентичности.
Язык, культура, история народа, к которому принадлежит человек, для него главные в жизни ценности. По ним от рождения до смерти он отличает себя от людей другой национальности.
Чувство причастности к определённому народу перекрывает и политические устремления, и экономические взгляды, и социальные отношения. Люди могу состоять в разных партиях, принадлежать к разным классам, но быть при этом одним народом, одной нацией.  Язык, культура, история объединяет людей одной нации, и они же отдаляют этот народ от других народов, у которых свой язык, своя культура, своя история.
И если народ живёт в коллективе народов, то он будет ревностно защищать в этом коллективе свои ценности: язык, культуру, историю. Так станет поступать каждый народ.  Отсюда будет неминуемо возникать, если не вражда или ксенофобия, то чувство национальной отстранённости. А за ним и желание воспользоваться правом на самоопределение.
К сожалению, национальное разнообразие неминуемо приводит к межнациональной разобщённости, а последняя, в свою очередь, порождает как вершину межэтнических распрей в сознании одной какой-нибудь нации (а может быть, не только одной нации) чувство личной своей исключительности.
Несомненно, Вам, Владимир Ильич, приходилось в идеологических баталиях сталкиваться с проявлением открытого национального превосходства в речи какого-нибудь агрессивного самовлюблённого оратора.
Есть и другая причина сепаратизма – религия.
Сколько в России конфессий? Христианство представлено тремя: Православие, Католицизм, Протестантизм. Затем Мусульманство, Буддизм, Иудаизм. Можно добавить и Шаманизм. Возможно в России существуют в штучном виде какие-то Кришнаиты или Синтоисты. Стоит ли говорить, что многовековое религиозное чувство нельзя удалить из сознания людей механическим разрушением церквей. Как нельзя экспортировать в другие страны революцию, так нельзя антирелигиозное сознание одного человека экспортировать в голову другого человека. Невозможно извне, силой заставить человека не верить в Бога. А религиозное чувство очень сильно влияет на разъединение народов.
Приведу ещё причину возникновения в народе сепаратизма.
Человек по натуре своей собственник. И ничего с этим поделать нельзя. Такова природа человека. И пролетарий в душе своей тоже собственник. Пролетарию сейчас нечего терять кроме собственных цепей. Но пройдёт время, и пролетарий обязательно обретёт в России с нашей помощью, а за рубежом с помощью угнетающей его буржуазии, некую – пусть малую – но собственность, собственность в своё личное владение, отдельную от его рук и ног. О чём станет с этого момента заботится пролетарий, теперь уже бывший пролетарий: о классовой солидарности, о том, как тяжелы его цепи, как поскорее эти цепи сбросить с себя? Или о своей вновь приобретённой собственности и её упрочении? Думаю, ответ предельно ясен.
Да Вы, Владимир Ильич, сами только что на 10-м съезде РКП(б) настояли на принятии новой экономической политики, то есть на легализации мелкой частной собственности, пусть временно, пусть не везде и не во всём, пусть под нашим контролем, но всё-таки частной, стало быть своей, родной. Чтобы поправить экономическое положение в стране, Вы обратились к самой сути человеческой натуры – собственнической. И правильно. Человека не переделать.
И каждый народ будет думать не о чужом, не о общем богатстве, а о своём собственном. Отсюда и сепаратизм.

Ленин.

Вы говорите, что человека не переделать. Ошибаетесь, Владимир Иванович, человека не переделать, а перевоспитать не только можно, сколько нужно. Мы должны руководить массами, направлять их, постоянно разъяснять нашу политику, предвидеть грядущие события. Неукоснительно сплачивать все народы и, конечно, пресекать возможные сепаратистские оппортунистические настроения.
Это наша с Вами, коммунистов, постоянная, повседневная революционная работа.

          Гремин.

Именно, Владимир Ильич, именно сепаратистские настроения в народе нам пресекать придётся в первую очередь. Пресекать прежде развития экономики, культуры, просвещения, медицины, армии и еще многого другого.

Ленин.

Что Вы предлагаете?

Гремин.

Закрепить в будущем Союзе федеративное государственное устройство. Как РСФСР.
У России многовековой опыт и существования как многонационального государства, и опыт объединения земель и народов. Не одно столетие благополучно работал институт губернского управления страной. Зачем же от него отказываться?

Ленин.

Вот тогда сепаратизм везде и всюду быстро возникнет и скоро окрепнет. Не может русский народ в Союзе народов быть главнее других народов. Не может русский народ в советской стране повторять царские порядки, следовать царскому государственному укладу. Россия изначально, веками в процессе своего развития складывалась как многонациональное государство. Россия не завоёвывала другие народы, а естественным образом на добровольной основе интегрировала их в свою государственность. Поэтому федеративное устройство для всех народов России органично. Российская империя именно завоёвывала. Неужели же сейчас, при советской власти, Россия, по Вашей, дорогой Владимир Иванович, милости, должна повторить, продолжить царскую национальную политику. Нет-нет, никаких губерний, только Союз свободных республик. Сейчас иное объединение четырёх советских республик (а в будущем их несомненно будет больше) в одно государство совершенно невозможно. Иное объединение приведёт к взрыву, к антиреволюции.
Так что, Владимир Иванович, продолжайте трудиться над союзным Договором, учитывая все мои рекомендации. Иного документа сейчас изобрести мы с Вами политически не можем.

Гремин.

Вы, Владимир Ильич, как всегда, правы.
Кроме Союза и на ваших политико-экономических постулатах нам предложить народам России сейчас нечего.
Но я не могу представить, как будут жить в одном государстве, допустим, педагог гимназии (католик из Западной России или Белоруссии) и хлопкороб-мусульманин из аула в Средней Азии?
Меня беспокоит, что создаваемый нами Союз свободных республик, с правом народа на самоопределение или без него, обречён в будущем на самоуничтожение. Я повторяю, обречён. Слишком много предпосылок, условий для распада Союза мы сами изначально в его основу закладываем.
Классовая солидарность одна пока сплачивает народы, а национальная идентичность, собственничество, религиозность, желание каждого народа иметь свой государственный суверенитет или национальную независимость от других народов, что в общем-то одно и то же, – все эти человеческие идеологические и иные устремления, вместе взятые, действуют, ведут к разобщению народов.
Люди будут жить сообща в одном государстве до тех пор, пока не будут ущемлять их национальные чувства, их стремление к личному материальному благосостоянию, их религиозные воззрения. Люди будут жить вместе, если сочтут, что им совместное проживание с другими народами экономически выгодно, целесообразно. Но если какой-либо народ придёт к мысли, что ему вместе с другими народами жить убыточно, или ему только покажется, что жить отдельно от других народов ему экономически выгоднее, то этот народ сразу покинет Союз. А сам Союз с этого момента войдёт в процесс распада.
Не надо забывать, Владимир Ильич, что добровольное вхождение любого народа в создаваемый нами Союз, – есть отказ этого народа от части, значительной части, своего национального суверенитета. А добровольный отказ всех народов, проживающих в одном государстве, от полного своего национального суверенитета чреват в будущем и межэтническими распрями, и открытым сепаратизмом.
Надо учесть, Владимир Ильич, ещё вот что. Всеобщее, в масштабах всей Земли, техническое прогрессивное развитие, которое остановить ни нам, ни кому бы то ни было другому невозможно, приведёт к перенаселённости Земли.
А перенаселённость непременно приведёт сначала к сепаратизму в умах людей, а потом и к открытой войне народов друг с другом. От избытка на Земле людей не будет хватать всем еды и питья. А кушать и пить хотят все и буржуи, и пролетарии. И никакая классовая солидарность, никакой классовый антагонизм эту бойню не остановит.
Технический прогресс, который мы в настоящее время наблюдаем, а в будущем он обретёт ещё большие масштабы, сильнее наших идеологических построений.

Ленин.

Всё, что Вы говорите, во многом верно. Да, Вы правы, распад Союза в будущем возможен. Никто не может знать, как поведут себя наши потомки, политические руководители советского государства. Но распад Союза, если он и произойдёт через много-много лет, не станет для народов никакой, абсолютно никакой трагедией.
Давайте посмотрим на обсуждаемую нами проблему шире, в масштабах исторического процесса. Политическое, экономическое развитие человечества остановить невозможно. На смену одной политико-экономической формации приходит другая, более развитая. После империалистической фазы неминуемо придёт социалистическая. Мировая революция со временем установит власть рабочих и крестьян во всех странах. Так стоит ли тревожить себя сейчас о праве какого-то гипотетического народа на самоопределение, когда все народы в будущем будут жить при коммунизме?

Гремин.


Мировую революцию, Владимир Ильич, мне кажется, придётся ждать очень долго.
Даже в развитой Европе все страны имеют разный экономический потенциал и разное политическое устройство. Попробовали недавно наши единомышленники в нескольких странах Европы повторить наш опыт, и ничего не получилось. Думается, социалистические изменения будут происходить в мире, но постепенно, не сразу во всех странах, а в единичных государствах. Всеобщего революционного всплеска ожидать вряд ли приходится.
Надо учитывать, Владимир Ильич, что в разных странах, если в них и возникнут коммунистические движения, а потом эти движения революционным путём возьмут власть в свои руки, то они будут обязательно проявляться и идеологически разнообразно, и с ярко выраженным национальным оттенком, а это, в свою очередь, непременно привнесёт в межпартийные коммунистические отношения дух сепаратизма. Каждое коммунистическое движение будет считать себя наиболее правильным.
И потом, мы живём во вражеском окружении. Наши враги, буржуи, полагаю, не сложат руки, не смирятся, а станут нам вредить, хотя бы тем, что предоставят рабочему классу в своих странах и немного политической свободы, и относительно сытую жизнь.
Мы ведь вряд ли сможем скоро превзойти уровень жизни Запада. А простой человек, пока мы не достигнем благосостояния Запада, будет с завистью глядеть в сторону капиталистических стран. Человек слаб.
Технический же прогресс тем временем будет развиваться, неуклонно улучшая жизнь людей как в социалистических странах (они, разумеется, будут появляться на политической карте), так и в капиталистических странах.
А хорошая жизнь, как мы только что выяснили, уменьшает пролетарское, классовое сознание и… революционный порыв.

Занавес опускается.
++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

В долгие, трудные двадцатые годы Владимир Гремин продолжал в группе юристов добросовестно трудиться над многочисленными правовыми документами Союза Советских Социалистических Республик.

Наступили годы тридцатые. К этому времени СССР состоял уже из семи Союзных республик. Постоянно шла активная государствообразующая работа. Непрерывно проходили разного формата и уровня заседания, собрания. Писалось очень много нужных, а ещё больше ненужных бумаг.
Сталин несколько раз на совещаниях или в кулуарах обращал внимание на Гремина, разговаривал с ним.
«Такие умники нам под боком не нужны», – после очередной беседы подумал о Гремине Сталин и вызвал к себе Наркома снабжения Микояна.
– Анастас, – без всяких вступлений заговорил Сталин, – работает в юридическом отделе Совнаркома мой давний приятель, мы с ним вместе были в ссылке на Сольвычегодском поселении. Он тогда дважды помог мне бежать. С Лениным был знаком с дореволюционных времён. Устанавливал советскую власть в Энске. Проверенный товарищ. Гремин его фамилия, Владимир Иванович. Образованный человек, Питерский университет окончил, юрист, языками владеет, много раз до революции был заграницей. Возьми его к себе, в свой комиссариат. К торговле он отношения до сего дня не имел, но это не беда. Ты ему объясни, что в торговле главное подешевле купить и подороже продать. Он сразу поймёт. Направь его за рубеж покупать нужные для нас материалы, станки, машины… Что там ещё? Сам сообразишь. Главное, скажи ему, что направляется он заграницу покупать у буржуев крайне нам необходимое и в нужном количестве. И накажи ему, чтобы приобретал исключительно самое лучшее.  Снабди его деньгами… да так, чтобы при заключении коммерческих сделок он перед буржуями не выглядел представителем нищей страны. Вот решение (Сталин протянул Микояну бумажный лист). Понял?
Анастас Иванович понял. 
Придя от Сталина в свой кабинет и наведя справки о Гремине, Микоян оробел.
Он Нарком, а на шестнадцать лет младше своего нового сотрудника. К тому же новый сотрудник по послужному партийному списку превзошёл своего начальника.
Тем не менее, все сомнения и страхи были отброшены, встреча Микояна и Гремина состоялась.
Гремин выслушал наркома, уточнил необходимые ему детали и выразил готовность выполнять новые обязанности. Никакой заносчивости, никакого высокомерия, никакой сервильности – сухой деловой тон.
Высказана была Греминым только одна просьба: пока он колесит по европам и азиям, присмотреть за благополучием жены и тринадцатилетнего сына.
Такая просьба для Анастаса Ивановича не была обременительна.
Первую свою командировку на Запад Владимир Гремин сумел организовать так, что его маршрут до места назначения пролегал через Париж.
Узнать в Париже адрес князей Греминых было минутным делом. Но скорбным. Владимир узнал не только адрес их проживания, но и о кончине своего отца.
По указанному адресу Владимир нашёл скромную трёхкомнатную квартиру, а в ней тихую семидесятитрёхлетнюю старушку с единственной домашней работницей.
Встреча матери с сыном была волнительной, нежной, и, пожалуй, обоюдно многослёзной. Потоком шли расспросы.
Княгиня узнала, что её сын причастен к российской власти, власти рабочих и крестьян.
На следующий день матушка повела сына поклониться праху князя Ивана Аполлинариевича Гремина, упокоившегося в 1928 году в возрасте девяноста четырёх лет в некрополе Сент-Женевьев-де-Буа.
Встреча сына с матерью не могла продолжаться долго. Прощаясь, Владимир предложил маме вернуться в Россию, – он заверил маму, что она ни в чём не будет нуждаться.
Княгиня отказалась.
Через три месяца, выполняя свои служебные обязанности в Североамериканских Соединённых Штатах, в одной из французских газет Владимир прочитал:
«Такого-то дня, такого-то месяца сего года на семьдесят четвёртом году жизни тихо скончалась княгиня Анна Михайловна Гремина. Отпевание состоится тогда-то в Кафедральном соборе Святого Александра Невского, Париж, улица Дарю, 12. Похороны пройдут на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа такого-то числа. Княгиня обретёт вечное упокоение рядом с мужем».
Когда Владимир читал эту эпитафию, слёзы заслонили ему все даты и цифры.
Вплоть до начала Великой Отечественной войны Владимир Гремин все десять лет исправно снабжал Советский Союз буржуйскими товарами, приобретая их в разных странах.
Несколько раз он по долгу службы бывал в Париже. Несколько раз Гремин посещал Париж самовольно.
Таким образом, лихие тридцатые годы обошли Гремина стороной.
В конце июля 1941 года Владимир вернулся в Москву, передвигаясь из Бразилии через Соединённые Штаты в Россию, затем вдоль по всей России с востока на запад.
Он посчитал, что такой долгий путь будет для него менее опасным, и оказался прав, прибыл Гремин на Родину без происшествий.
 Владимир Гремин в Москве в считанные дни был направлен в распоряжение Политуправления 17-й армии в звании полкового комиссара.
Со своей армией Гремин прошёл ратный путь от Москвы до Ярославля, где его армия формировалась, от Ярославля до Харькова; от Харькова вновь до Москвы; а от Москвы до Праги.
Вернулся Владимир Иванович из Европы в Москву в звании генерал-майора в середине ноября 1945 года вместе со своим войском. Вторая Мировая война ушла в историю.
И Гремин снял с себя погоны, то есть демобилизовался.
В родном комиссариате, теперь в Министерстве внешней торговли, из стен которого Владимир ушёл воевать, фронтовика встретили радушно. Анастас Иванович дал Гремину двухнедельный отпуск, чтобы тот мог побыть с семьёй, отдохнуть. А когда столь короткий отпуск закончился, Микоян сообщил Владимиру Ивановичу, что поступило распоряжение отправить товарища Гремина на пенсию.
Гремин был таким приказом озадачен, он, шестидесятишестилетний, крепкий и умный мужчина, вполне ещё мог приносить Родине пользу.
Чтобы выяснить причину такого решения Иосифа Виссарионовича (а Гремин понимал, что отстранение его от дел могло исходить только от Сталина), Владимир Иванович в секретариате попросил аудиенцию у вождя. Но ему отказали, сославшись на крайнюю занятость в ближайшее время Хозяина.
Этот, с позволения сказать, «эпитет» резанул слух Гремина, виду он, разумеется, не подал и удалился.
Оформляя документы в отделе кадров в самом начале 1946 года, Владимир Иванович узнал, что ему за многолетнюю плодотворную партийную работу, за выдающиеся заслуги перед Советским государством назначается персональная пенсия союзного значения и предоставляется в пожизненное пользование подмосковная правительственная дача, как коммунист он остаётся прикреплённым к партийной организации Министерства внешней торговли. Естественно, московская квартира, теперь содержащаяся без прислуги, тоже оставалась в распоряжении семьи Гремина. Самому Гремину разрешалось пользоваться государственным легковым автомобилем с шофёром, но определённое количество часов в месяц.
Общение с женой и сыном после долгих лет разлуки, пенсионные заботы, вызванные наличием свободного времени, освоение нового загородного дома – всё это в значительной степени отвлекало Владимира Ивановича от мысли, постоянно тревожащей его сознание.
А мысль была проста: в чём он провинился перед партией и народом? То, что такая быстрая отправка его на пенсию была элементарной политической ссылкой, Гремин не сомневался нимало. Хорошо уже, что ссылка оказалась простой пенсией, а не этапированием в Сибирь.
Анализировать события прошлого, хотя бы военного прошлого, Владимир Иванович не стал, понимал, если бы он в чём-то согрешил тогда, то тогда и был бы наказан.
Раскладывая по полочкам последние месяцы своей жизни и оценивая в них свои действия, Гремин пришёл к выводу, что надо сосредоточиться на пражских послевоенных событиях. В Москве до пенсии он согрешить ещё не успел.
Итак, Прага. А что произошло в Праге?
И тут Владимир Иванович вспомнил, что именно в Праге среди нескольких генералов зашёл вечером приватный разговор о будущем социалистической Чехословакии. Говорили, что советскую армию не выводят сейчас из Чехословакии, поскольку нужно контролировать процесс демократизации, нужно помочь чешским и словацким братьям установить народную власть. Упомянули о таком же в будущем преобразовании Польши, Румынии, Венгрии. Прозвучал термин – социалистических лагерь.
Гремин, конечно, и ранее знал о такой политической тенденции в этих странах. Знал, что изменение политического строя в странах восточной Европы идёт под контролем Советского Союза.
Но присутствуя на этой генеральской вечеринке, Гремин высказал сомнение в своевременности таких преобразований в Чехословакии, да и в других странах тоже.
Гремина другие генералы попросили пояснить его мысль.
И Владимир Иванович сказал:
– Переход от капиталистического строя к социалистическому – это процесс исторический, и он должен происходить естественным путём, вытекающим из внутренних классовых отношений в каждом государстве отдельно. Этот процесс долог и труден, он должен созреть в самих народных массах. Ничего подобного мы сейчас в Европе не наблюдаем.
Владимир Ильич Ленин не раз говорил – и, кстати, мне лично в беседах с ним – что революционные преобразования нельзя экспортировать. Чехословакия несколько месяцев назад была союзницей гитлеровской Германии. Она воевала против нас. А сейчас – после столь короткого времени – она готова стать социалистической? Какие естественные, внутренние движения произошли в Чехословакии с момента нашей Победы, что сегодня она приступила к созданию народной власти?
То же самое можно сказать и о других европейских странах.
Конечно, установить социалистическое правление, власть народа в этих странах можно, используя внешние, в данном случае, наши силы.
Но таким образом установленная власть не будет долгой и крепкой, потому что не выстрадана самим народом.
Сейчас, сидя на террасе своей новой дачи, Владимир Иванович отчётливо осознавал, что в его деле не обошлось без доноса, кто-то из генералов, – наверное, уже будучи в Москве, – сообщил кому следует о взглядах Гремина на образование социалистического лагеря, а те доложили Хозяину.
Принудительно отправить старого большевика с дореволюционным стажем, подпольщика, ветерана Гражданской и Отечественной войн, служащего в Министерстве, на пенсию притом так скоропалительно, и не объясняя причины, без воли Сталина было невозможно.
Гремин, снова спокойно подумав, это отлично понял. А он ещё по простоте душевной пытался искать правды у Сталина.
И Гремин смирился, посчитал ненужным тратить физические и моральные силы в поисках справедливости. Чиновник, однажды потерявший доверие начальника, ни в коей мере не может рассчитывать на восстановление прежних отношений со своим шефом, тем более если шеф проявлял когда-то дружеские чувства.
Жизнь Гремина теперь стала протекать спокойно, по-пенсионерски.
Он ни о чём не жалел.
Все его душевные и физические силы были направлены на семью.
С какого-то времени Владимир Иванович, живя на прикреплённой за ним даче, стал увлечённо разводить цветы, ухаживать в своём саду за кустами клубники и малины, а также, не торопясь, работать над мемуарами, поэтапно описывая свою жизнь. В записках Гремин ни слова не сказал о своём княжеском происхождении. Когда Владимира Ивановича спрашивали о его родителях, он умело скрывал их аристократизм.
 Поэтому его семейные о своей причастности к княжеской фамилии ничего не знали.
Смерть Сталина потрясла всю страну.
Последовавший за смертью вождя быстрый арест, а за ним и скорая казнь Берии озадачили тех, кто хоть немного был знаком с подковёрными интригами в партийном и в государственном аппарате.
Гремин с этими интригами был очень хорошо знаком.   
Владимир Иванович задался вопросом: как это возможно, что вчера с Берия мы ручкались, звания ему присваивали, орденами награждали, честь ему отдавали, а стоило вождю умереть, так Берия сразу стал врагом народа? Изменником? Предателем? Притом сам во всех своих грехах на суде признался. Да и был ли суд?
Гремин понимал, что такое быстрое «разоблачение» Берии могло быть связано только со смертью Сталина. То есть, просматривалась явная причастность Берии к смерти Сталина.
Но Берия сам один убить вождя не мог, одному Берии такой политический акт, как устранение вождя, совершить не под силу. Значит, существовал заговор. Значит, вместе с Берия действовала группа других высших партийных руководителей (тут же возникали вопросы: кто они? сколько их?).
В конце концов, Гремин пришёл к выводу, что расправа над Берия – это элементарное заметание следов, перекладывание вины многих – и тайных – на одного и явного.
И ещё понял Гремин – одной смертью Берии этот государственный переворот не ограничится, последуют или другие казни, или отставки.
– Боже мой, – подумал Владимир Иванович, – только что выиграли войну. Да какую войну! Надо восстанавливать страну, народ кормить. Сейчас бы обратить взор на ленинские заветы, вернуться к ленинским нормам партийной жизни. А в партии полным ходом идёт закулисная, жестокая, кровавая борьба за власть. Какое … время наступило! До чего же мы так дойдём?
Наступило Хрущёвское десятилетие.
Пришёл к власти выскочка без системного образования, без культуры.
Гремин абсолютно утвердился в правоте своих выводов: смерть Хозяина была не естественной, и она спровоцировала в партийном руководстве активную борьбу за власть. Точнее, начался распил прежней сталинской неограниченной власти на мелкие кусочки. Каждый участник этой скрытной битвы, то есть бывший соратник умершего вождя, хотел отхватить себе кусок власти побольше и не дать своему товарищу в соседнем кабинете получить больше полномочий.
Хрущёв, в силу своей врожденной крестьянской цепкости и врождённой крестьянской хитрости, даже нашёл в себе смелость поднять руку на своего покойного Хозяина и тем отвести от себя, если не всё, то очень многое, связанное с культом вождя.
Правление Хрущёва Гремин недолюбливал.

В 1964 году Никиту Сергеевича теми же подковёрными методами отстранили от власти; слава богу, что не убили, а лишь отправили на пенсию.
Либо заговорщики были уже не такие смелые и кровожадные, либо Никита Сергеевич не казался им ни страшным, ни грозным?
Страной управлять стал Брежнев.
Гремин не сразу после Пленума ЦК, чуть позже, понял, что власть Брежнева – это не власть Ленина или Сталина, даже не власть Хрущёва.
Вспоминая былые революционные баталии как идеологические, так и чисто военные, Гремин, глядя на политическую возню в руководстве страной, мысленно сам себе говорил: «С волками жить… А там посмотрим, что получится».
Брежневская власть, видел Гремин, была властью говорунов, прожектёров, нарциссов и карьеристов. Гремин понял, что истинных большевиков во власти уже нет. Нет и коммунистов. Властители судеб всех народов, населяющих СССР, притом властители разного ранга и уровня, – это партийцы, то есть люди абсолютно не идейные, которым наплевать на коммунистическую идею, на благополучие народа, но которые желают обрести своё личное благополучие через членство в партии.
А членов в партии с каждым годом становилось всё больше и больше. Эта массовость партийным руководством приветствовалось, подавалось как торжество ленинских идей, желание народа с партийным билетом в кармане воплощать в жизнь ленинские заветы. А Ленин всегда говорил: «лучше меньше, да лучше».
От чрезмерно расплодившихся членов партии Гремин ничего хорошего не ждал.
Политические лозунги от частого, к месту и не к месту, применения превращались в простые безыдейные сленги.
Но все эти политические особенности брежневского правления проявятся и будут Гремину понятны чуть позже.
А в начале, то есть сразу после Октябрьского пленума ЦК 1964 года…
 Любая власть, тем более поставленная партийным окружением принудительно, в впервые дни, недели, месяцы ещё не крепка. Чтобы укрепить свою власть, это Гремин хорошо знал, Брежнев будет искать компромат на своих соратников, приведших его к власти. А соратники, чтобы уберечь себя и своё во власти положение, будут искать компромат на своего нового ими же поставленного начальника. Для этого им обязательно потребуются верные, преданные люди, притом новые люди, неизвестные другим коллегам.
Подумав, Гремин решил, что с такой миссией справится его сын – юрист по образованию и крепкий аналитик, умеющий из анализа извлекать пользу для себя. Сын сможет стать нужным, верным и надёжным человеком для старых сталинских чиновников, переживших в государственном аппарате многих и благополучно доживших до нынешнего Генсека.
В предвоенные годы Владимир Иванович в силу служебной занятости не имел возможности постоянно воспитывать сына.
В короткие и редкие встречи Гремин присматривался к сыну, при случае давал ему отеческий совет. Владимир Иванович, когда Пётр уже учился в университете, отчётливо увидел, что его сын сознательно пошёл по отцовским стопам.
Это выражалось во всём.
В остроте ума, в выборе профессии, в чертах характера.
Пётр, как и его отец, обладал способностью спокойно и взвешено излагать и отстаивать свою в дебатах позицию, умел скрывать, не показывать эмоции, мог в любом обществе быстро войти в доверие к собеседнику, в его поведении в быту и на людях подсознательно проявлялась врождённая, греминская, манера солидно подавать себя, к тому же сын являлся апологетом чести, прежде всего своей. И, разумеется, Пётр был, что не мало важно, убеждённым сторонником большевистской идеологии.
Моральные качества сына грели душу Владимира Ивановича, одно слово – наследник, притом духовный, идейный.
И Владимир Иванович решил: пора пристраивать сына к управлению государством.
К сожалению, у Гремина выбор был невелик – Микоян.
«Анастас должен помочь, – убеждённо думал Гремин, – хоть он сейчас и Председатель Верховного Совета, а положение его шаткое. Понятно, что прежде всех Брежнев клевать будет именно Микояна. Тем более через год Анастасу – семьдесят, с нынешней должностью ему придётся расстаться. И его вполне могут отправить на пенсию. А Микоян властолюбив, ему-то верный человек, помощник, чтобы удержаться у власти, сейчас очень нужен».
Как замысливал Гремин, – так и получилось.
Он попросил у Микояна аудиенцию. Анастас Иванович принял Гремина на своей даче. Принял радушно, хорошо, не как своего когда-то подчинённого, а как заслуженного, солидного, прославленного ветерана партии. Прогуливаясь по парку, Владимир Иванович откровенно и чётко изложил Микояну свою просьбу, подкрепив её веской аргументацией. Микоян выслушал, задал пару вопросов и со всеми доводами Гремина согласился. На том и расстались.
Через несколько дней Пётр Гремин был вызван к Микояну.
Анастас Иванович провёл конфиденциальную с Петром Греминым беседу, сказал, что отныне служить Родине он, Пётр Владимирович Гремин, будет в аппарате Верховного Совета и впредь обязан строго исполнять все поручения начальства, а также нести личную ответственность за малейшую халатность в работе. При этом в разговоре с Петром Микоян с удовлетворением отметил: приятно, что сын Владимира Гремина, человека очень известного в партии, достоин, как и его отец, служить Родине в высших госструктурах.

Этого ли в действительности замысливал и добивался Владимир Гремин, направляя своего сына к Микояну, или чего-то другого – неизвестно.
Известно только, что Пётр Владимирович Гремин с этого момента стал принадлежать к узкому кругу номенклатурных госслужащих.
Передав своего сына в государственные властные структуры или поручив своему сыну заботу о государственных делах, Гремин счёл для себя возможным ни в какие более дела не вмешиваться.
Пару раз Владимир Иванович испросил у партийного руководства для себя возможность кратковременно посетить Париж. В обоих случаях Гремин указал целью вояжа желание быть читателем Национальной библиотеки Франции.
В последние годы Владимир Иванович жил на даче одиноко. Сын его навещал, но не так часто, как старику хотелось.
Гремин уже не увлекался садоводством, силы потихоньку стали его покидать. Мемуары были давно написаны и изданы. Владимир Иванович последние свои дни посвящал чтению Библии, почему-то все люди в преклонные годы обращаются к Богу.
Редко, но постоянно по ночам ему снилась дорога… прямая, широкая, длинная, заснеженная, кем-то давно хорошо утоптанная, с высокими в рост человека сугробами по обеим обочинам, и вся залитая солнцем.
И он, молодой, полный сил Владимир Гремин, идёт по этой морозной дороге, но никак не может дойти до той холодной точки впереди, в которую дорога, сужаясь, превращается, а дойти очень хочется.
Гремин каждый раз во сне всё стремился достичь конца дороги, однако сон в совсем неподходящий момент то затухал, то прерывался другими непрошенными видениями.
А ведь именно там, в конце дороги, – это во сне всегда чётко Владимир Иванович понимал, – он (дойти бы только!) должен обрести подлинную правду бытия, истинную справедливость и душевное умиротворение.
Скончался Владимир Иванович Гремин ночью в год празднования пятидесятилетия Великой Октябрьской Социалистической революции в возрасте восьмидесяти восьми лет.
………………………………………………………………………………

Глава вторая. Пётр Гремин.
…………….
В грозный 1918-й год Пётр Гремин увидел свет.
Шла Гражданская война, но Петю нисколько не интересовали классовые бои, бушующие над его колыбелью.
Когда Советская Россия отстояла свой суверенитет, Петя начал кое-что понимать не только о себе самом, но и в окружающей действительности. Он, в частности, увидел и понял, что отношение властей к его семье, а стало быть, и к нему самому, говоря по-взрослому, привилегированное, то есть не такое, как ко многим другим семьям и детям в стране.
Постоянное пользование Петиной семьёй разными льготами, разными бытовыми преимуществами, которыми не имели другие семьи, проявлялось во многом.
Гуляя с мамой или бабушкой по улицам, Петя видел длинные очереди из людей в продуктовые и промышленные магазины, ни мама, ни бабушка в эти очереди никогда не вставали. Видел Петя, как люди толкались на трамвайной остановке, желая проникнуть в вагон, и это им не всегда удавалось, многим желающим прокатиться по рельсам приходилось ждать следующего трамвая. Видел Петя старух и стариков с протянутой рукой, стоящих у какой-нибудь стеночки.
Все эти уличные картины никак не тревожили маленького Петю, ему было невдомёк, что в стране голод, что многого, очень многого не хватает, страна трудно восстанавливалась после Гражданской войны.
Для Пети жизнь улицы была абстрактной, сторонней, не требующей дополнительного, серьёзного осмысления. Ребёнка она мало интересовала.
Петя жил с мамой, папой, бабушкой и дедушкой в хорошей многокомнатной квартире со всеми удобствами. В семье всегда имелся достаток не только денег, но и продуктов, вещей. Была в доме Пети прислуга, правда, небольшая, всего две женщины; одна женщина хозяйничала на кухне, другая следила за чистотой и порядком в квартире. Папа утром уезжал на работу на машине с шофёром. Возвращался папа вечером на той же машине. И дедушка утром уходил на работу, и тоже приходил домой вечером. Такой ритуал продолжался до пенсии дедушки, до 1930 года. Петин дедушка служил доктором в одной правительственной больнице.
Со временем Петя узнал, что живёт он не в простом доме, а в предназначенном для семей служащих в правительстве, во ВЦИКе или в аппарате ЦК партии.
Когда пришло время Пете учиться, его определили в специальную школу, в которой проходили обучения и его соседские по дому дети.
Школьные учители в Петиной школе, все как один, обладали высшей педагогической квалификацией, и все были идейными коммунистами.
Петя с первых своих лет в семье, а потом и в школе воспитывался коммунистической идеологией. И он, можно сказать, с первым своим глотком воздуха в родильном отделении совершенно непринужденно и незаметно для себя воспринял большевистскую идеологию; он был обречён воспринять эту идеологию, так распорядилась его судьба.
В старших классах средней школы одноклассники Петра (да и он сам тоже) в приватных разговорах на переменах порой затрагивали темы, можно сказать, диалектические. Школьники знали, что их родители были причастны к великому перелому эпохи: они участвовали в подготовке революции и в осуществлении революционного переворота, за что удостоились высокого доверия государства и были призваны к служению на ответственных постах. Ныне каждый из них, по своему верно исполняя свой долг, трудится в первых рядах построения социалистического общества, неустанно печётся о благе народа и вместе с соратниками ведёт страну к светлому будущему. 
Они же, дети своих родителей, должны быть не только горды славными прошлыми делами мам и пап или их нынешней службой на благо Родине, но и должны хорошо учиться по всем школьным предметам, и обязательно учиться, как завещал Ленин, коммунизму, да так, чтобы их папам и мамам не было за них стыдно.
Школьники отчётливо понимали, что привилегированное положение в обществе их родителей, а, значит, и их самих, это непременный атрибут иерархии любого общества, в том числе и рабоче-крестьянского.
Стало быть, дети старых большевиков принадлежат к так называемой «передовой» молодёжи (словосочетание «золотая молодёжь» в то время не употреблялось). А это обязывает, это значит, что и они, юноши и девушки, у всех на виду, что и на них лежит большая ответственность, которую надо постоянно осознавать и оберегать.
В это время папа Петра активно трудился заграницей, то есть выполнял очень важную и нужную миссию, да такую, что не всякому можно поручить. И Петя был горд за отца: папа ничем не выделялся по степени важности порученного дела от других отцов его одноклассников.
С 1934 года, то есть с 16-ти лет, Петя Гремин активно по доброй личной воле включился в масштабную, разлившуюся в стране, политическую компанию по разоблачению врагов народа.
Этому занятию Петя посвящал все своё свободное время.
Разумеется, не только папа, но и никто другой о такой энергичной деятельности Петра не имел ни малейшего понятия. Пётр Гремин умел скрывать свои идеологические устремления, а также свои деяния; это умение, видимо, было в нём заложено от рождения.
После школы Пётр поступил в Московский университет. Он видел, какое грандиозное социалистическое строительство разворачивается по всей стране, и, не задумываясь, выбрал профессию экономиста.
В 1936 году Пётр подал заявление в партию. И его в партию принимают. Но не кандидатом в члены с двухгодичным испытательным сроком, а как сына Владимира Ивановича Гремина сразу членом партии. Чуть позже Пётр Гремин был избран в партийный комитет своего факультета. 
В 1940 году дипломированный экономист поступает в штат Райкома партии Микояновского района города Москвы то ли инструктором, то ли консультантом по вопросам, связанным с его специальностью. Райкомовские бумаги того времени туманно говорят о деятельности Гремина, слишком короткое время Пётр выполнял свою служебную функцию в районном партийном аппарате, – война вскоре началась.
Как истинный коммунист и патриот Пётр Гремин в первые же дни войны добровольно, не дожидаясь повестки, пошёл в военкомат.
И без всяких проволочек лейтенант Пётр Гремин был направлен в действующую армию в должности заместителя командира роты такого-то батальона, такого-то полка и так далее по списку.
Через два месяца Пётр был вызван в политотдел своей части, а оттуда направлен прямо к генералу Хрулёву, заместителю наркома обороны СССР. Прибыл Пётр Гремин в Москву лейтенантом, а вышел от генерала Хрулёва интендантом 2-го ранга, то есть майором, и с предписанием для прохождения дальнейшей воинской службы явиться в штаб Московского гарнизона.
Выйдя от генерала Хрулёва, Пётр поймал мысль: «Наверняка это папина работа. А кому ещё такое по силам? Да-а-а… Как не порадеть родному человечку?»
Конечно, служба в тылу – это тебе не передовая, всё легче и спокойнее, то есть безопаснее, Пётр Гремин это понимал. В то же время понимал Пётр, что сам воин не определяет, где и как ему служить Родине.
Однако в его молодую душу закралось некое неприятное по отношению к отцу чувство, да этакое липкое чувство, что Пётр не желал его конкретизировать, анализировать и долго держать в своей голове.
Подчиняясь воле вышестоящего командования, всю войну Пётр Гремин добросовестно снабжал продовольствием и боеприпасами воинов Красной армии, воевавших на разных фронтах.
Закончил войну Пётр Гремин в звании полковника интендантской службы.
После победы над Японией Пётр Гремин демобилизовался. И сразу, никого не спросясь, совершил героический поступок, он – женился.
Жену себе он выбрал ещё на войне, в своей интендантской команде. А вот оформить официально отношения с нею смог только, сняв погоны.
Сразу после демобилизации Петра Гремина призвали на службу в Госплан, конечно, не рядовым сотрудником, но и не самым главным. Если для сравнения воспользоваться армейским табелем о рангах, его новая должность была не маршальской, не генеральской, а вполне соответствовала званию полковника.
Пётр понял, что и тут без папиной руки не обошлось. Прежнее липкое чувство досады вновь шевельнулось в душе Петра, но на этот раз оно было уже не столь откровенным по отношению к отцу и к тому же пожелало сохраниться в памяти.
Не выпуская из сознания это липкое чувство, Пётр обратился к папе с просьбой выхлопотать для него с молодой женой отдельное жильё. И папа просьбу сына выполнил, притом так выполнил, что сын остался прописанным в его большой московской квартире, влияния Владимира Ивановича на обход закона в жилищном вопросе хватило; поступая так, папа имел на уме и свой дальний расчёт.
С этого момента семья Петра Гремина стала проживать отдельно от родителей в двухкомнатной квартире.
А через полтора года у Петра родился наследник – Максим.
Так началась после войны и в родной Москве личная и трудовая на благо Родины деятельность Петра Гремина.
Через два года Пётр был переведён с повышением в только что выделенный из Госплана Госснаб.
Правда, в 1953 году Госснаб вновь соединили с Госпланом, но это на трудовую деятельность Петра Гремина никак не отразилось.
1953 год… Сложный год в судьбе России.
В этом году ушёл из жизни не только истинный вождь, но последний настоящий коммунист, последний деятельный реформатор государства. При Сталине Россия из отсталой европейской провинции стала могучим индустриальным и аграрным государством, обладающим ядерным оружием, имеющим научные и технические наработки для освоения через несколько лет космоса, победившим в ожесточённой войне всю целиком и полностью фашистскую Европу.
Были на этом славном пути и шатания, и ошибки, и перегибы, и издержки, и классовые баталии, и репрессии, порой очень жёсткие и жестокие. Но движение вперёд к процветанию такой сложной организации как государство без ошибок и без железного, казарменного, внутреннего порядка невозможно.
Да, издержи, репрессии были, от этого осознания никуда не деться…
Зато какую замечательную страну построили!
Последующим после Сталина правителям уже не нужно было прикладывать столько сил для создания современного могучего государства, достаточно просто страной управлять и не растерять при этом то, что было накоплено, построено при Сталине.
Руководители страной, пришедшие на смену Сталину, и не прикладывали никаких своих сил. Они просто не могли их прикладывать, поскольку не были наделены ни силой, ни умом, ни твёрдостью характера, ни упорством в достижении цели, и самой целью, – целью государственной, перспективной, – они не обладали.
Была у правителей после Сталина только одна цель – удержаться у власти.
Ради этой цели они были готовы демонстрировать партийную и государственно-хозяйственную активность.
Год 1953 отметился и казнью Берия.
После расправы над Берия Владимир Иванович как-то затронул в беседе с сыном мысль, что не мог Лаврентий Павлович в одиночку вершить все пакости, что ему после смерти вождя инкриминируют. И после этого сказал папа сыну, чтобы тот был предельно осторожен в высказываниях и поступках особенно на службе и в обществе чужих людей, да и своих тоже.
Пётр поблагодарил отца за заботу, за предупреждение, сказал, что он всё понял и что волноваться папе нет причин.
Пётр не был наивным, он обладал острым умом, способным анализировать события, происходящие вокруг. А то, что происходило на его глазах в стране, тем более. Он и сам, оценивая расправу над Берия, пришёл к выводу, аналогичному отцовскому. А о том, что свои мысли надо держать за закрытым ртом, Петя знал с малолетства. Сейчас Пётр в разговоре с отцом просто хотел успокоить папу.
Наступило Хрущёвское правление.
Собственно, Хрущёвское десятилетие ознаменовалось пятью событиями: чередой хозяйственных, не всегда продуманных, порой противоречивых, а то и вредных реформ, покорением космоса (первый спутник, первый в космосе человек), девальвацией рубля, карибским кризисом и внедрением по всей стране кукурузы, что привело в 1964 году, по общему мнению, к дефициту пшеницы и ржи, а за ними и на первый, основной, продукт – хлеб и муку. Люди становились в огромные очереди главным образом за чёрным хлебом, белый хлеб надолго пропал; муку также строго регламентировано продавали только перед праздниками.
Впрочем, Пётр, анализируя события весны-лета-осени 1964 года, не исключал, что резкое и одномоментно-повсеместное исчезновение с прилавков магазинов хлеба было вызвано соратниками Хрущёва искусственно, как аргумент, как причина для свержения с государственного олимпа дорогого Никиты Сергеевича.
Стоит отметить, в последние годы правления Хрущёва были отчётливо слышны льстивые нотки в его адрес.
Как бы то ни было, а после Октябрьского пленума ЦК 1964 года наступило время Брежнева.
Почти сразу после восхождения Брежнева на партийный престол, Пётр Гремин был вызван к Микояну. Анастас Иванович разъяснил Петру, что отныне он сотрудник секретариата самого Микояна, что отныне он, если сравнивать с армейскими чинами, поднимается до генеральского звания, что отныне у него будет не просто служба Родине на разных постах, а очень ответственная служба Родине, что ему предстоит, работая под прямым руководством Микояна, выполнять и тайные государственные поручения.
Пётр всё понял, выразил благодарность за оказанное ему доверие и убеждённо заверил Анастаса Ивановича, что он, Пётр Гремин, всё выполнит и не подведёт.
Покинув кабинет Микояна, Пётр прекрасно осознавал, что его новое назначение было инициировано папой.
То предыдущее липкое чувство, которое всегда возникало у Петра, когда папа вмешивался в его жизнь, на этот раз себя даже не проявило.
Так в семье Греминых началось восемнадцатилетнее правление Брежнева.
Через год, как и предвидел Владимир Иванович, Микоян в силу возраста покинул пост Председателя Верховного Совета СССР. На судьбу Петра Гремина это уже не могло никак повлиять, он последние несколько месяцев служил верой и правдой в аппарате ЦК.
Первые годы Брежневского правления в народе были восприняты положительно. Появился в свободной продаже хлеб с мукой. В стране –  политическая стабильность, выражающаяся в том, что кто-то наверху безотлучно и несменяемо правит, принимает судьбоносные всегда абсолютно правильные решения, а население на это смотрит спокойно, не мешает собой руководить. Люди в большинстве своём по-прежнему жили не богато, но и не сводили концы с концами; в народе появилась поговорка на все случаи жизни: «лишь бы не было войны». С победного 1945-го года прошло чуть больше двадцати лет. Ветеранов войны (их посчитать – полстраны) воспоминания о былых сражениях Отечественной мучили днём и кошмарили ночью. А мирная жизнь и уверенность в спокойном сытом завтрашнем дне устраивала всех.
После широко и помпезно отмеченного пятидесятилетия Великой Октябрьской Социалистической революции по всей стране начала разливаться и с каждым годом усиливаться некая тягучая сладковатая политическая патока.
Зазвучали в большом количестве и разнообразии лозунги, не имеющие никакого материального и идейного смысла, призывающие куда-то в неопределённость. Например, «Экономика должна быть экономной». С высоких трибун партийных съездов постоянно слышались утверждения, что страна продвигается вперёд семимильными шагами. Подверглась критике партийная Программа 1961 года как волюнтаристская, навязанная волей Хрущёва. Вместо окончательного построения коммунизма к 1980 году был взят курс на строительство в СССР развитого социалистического общества, которое должно стать промежуточным историческим этапом между социализмом и коммунизмом. Притом само развитое социалистическое общество, разъяснялось народу, – это длительный временной процесс, дата его перехода в коммунизм не указывалась. И такое общество, по документам Верховного Совета СССР было построено к 7 октября 1977 года. Именно в этот день на внеочередной седьмой сессии Верховного Совета СССР девятого созыва была принята новая Конституция СССР – Конституция развитого социализма.
Города и сёла стали украшаться транспарантами и плакатами с пустыми, однообразными призывами. О Генеральном секретаре ЦК Брежневе все стали говорить, как о дорогом Леониде Ильиче, верном ленинце, стойком борце за мир во всём мире.
Сам Леонид Ильич, разумеется, такое отношение к себе только приветствовал, видимо, уже тогда он стал примерять тогу культа своей личности. К тому же он регулярно с удовольствием принимал всевозможные государственные награды, причём с каждым разом всё более весомые и значимые. И не только награды, но и звания, посты.
Партийные начальники разных рангов, – от Брежнева и московской номенклатуры через провинциальных партийных руководителей до поселковых секретарей парт. ячеек, – все без исключения относились к партии не как к идеологической и политической организации, притом революционного, марксистско-ленинского толка, а как к хозяйственному инструменту, способствующему установлению в стране коммунизма. Раз партия коммунистическая, то она и должна строить коммунизм, а пока коммунизм в стране для всех не построен, то его можно внедрить для начала в жизнь и быт партийных руководителей. Притом внедрять коммунизм в повседневную жизнь видных коммунистов стали исключительно по чинам: кому-то коммунизма по чину полагалось очень много, другим меньше, ну а иным совсем мало. Гоголевское «не по чину берёшь» во всей партийной иерархии сверху до низу было строгим, нерушимым правилом, которое неукоснительно соблюдалось.
Народ всё это видел, пустоту призывов примечал, тихо посмеивался над награждениями Брежнева, понимая, что это он сам себя награждает, откровенно смеялся над Брежневым в анекдотах и не роптал. Народ трудился как мог, как позволяли условия жизни и видел, что его труд не приносит стране ощутимой пользы, что страна никак не развивается, не движется вперёд, топчется на месте.
Это выражалось во многом.
Прежде всего, в неумении планировать хозяйственную деятельность и распределять доходы, в низкой производительности труда, в погоне за количеством в ущерб качеству продукции, а в итоге не было ни количества, ни качества, что проявлялось в дефиците товаров первой для человека необходимости.
Социалистическое соревнование, зародившееся в ленинское время, переродилось в пустую формальность: заключать условия соревнования продолжали и теперь, правда, всегда добровольно-принудительно, а вот подводили итоги якобы социалистического состязания-партнёрства чисто формально, то есть «победила дружба». 
Понятно, возмущаться, выходить с протестом на улицу как, допустим, в 1905-м году, простым людям уже в голову не приходило. У рабочего люда помимо личных цепей была уже хоть и малая, но реальная домовитая собственность.
Притом перед каждым простым человеком был вопрос: а на что роптать, с каким протестом на улицу выходить? В стране социализм… и уже развитой. Бунтовать против социализма – себе дороже.
Возвеличивание, восхваление, воспевание заслуг Брежнева, которых у него и в помине не было, в народе воспринималось политической, придворной, приторной лестью, поскольку исходила эта лесть прежде всего от соратников Генсека.
Этот открытый подхалимаж, все видели, был весьма приятен Брежневу, ласкал его нрав.
Настало время, и неминуемо сработал закон диалектики: количество переросло в качество. Неприкрытый елей, льющийся мощным потоком на голову верного ленинца, начал смахивал на сознательно насаждаемый в стране новый культ личности.
Видимо, пример Сталина не давал покоя Леониду Ильичу.
Но все в стране понимали, в том числе и проверенные сподвижники Генсека: Сталину со своим культом далеко до культа Брежнева.
Культ-то Леонида Ильича покруче будет.
У Сталина только две золотые Звезды, а у Брежнева их аж пять.  Сталин получал награды за дело, а Брежнев к юбилею или потому, что очень хотелось получить, например, орден «Победа». Сталин умещался в одной подмосковной одноэтажной даче, а Брежневу чтобы разместить своё «Я» нужны были дворцы.
Все в стране ухмылялись, узнав, что Брежнев получил в 1980 году за три тоненькие брошюры «Малая земля», «Возрождение», «Целина» Ленинскую премию по литературе. Ходили слухи, что Брежнев даже сам их не писал. А если и писал, разве три десятка страниц могут быть удостоены столь высокой премии?
Культ Сталина был, разумеется, был, но он в сравнении с культом Брежнева выглядит настолько мизерным, что говорить о нём серьёзно как-то неловко.
Сталин был вождь. Он был строителем нового государства. Да, его методы были жестоки, зачастую излишне жестоки. Но поднять нищую страну, поставить её во весь рост, заставить страну окрепнуть в мышцах за какие-то куцые десять лет другими методами было совершенно невозможно. Через десять лет реформ Сталина, стоит напомнить, СССР разгромил всю фашистскую индустриальную, до зубов вооружённую Европу.
А через десять лет правления дорогого Леонида Ильича наступила в стране пора экономического и политического застоя.
Только об этом вслух никто не говорил, по крайней мере, в окружении Генсека. А зачем? Пока Брежнев купается в лучах своей мнимой славы и своего показного почёта, он безвреден. А попытается взбрыкнуть, то дорогого Леонида Ильича и сместить быстро повод имеется – возомнил о себе не весть что, зазнался, значит, ему пора на пенсию. Тем более, что прецедент хорошо известен и уже отработан. Впрочем, Леонид Ильич с этой сладкой иглы восхваления и возвеличивания сам по собственной инициативе соскочить не захочет.
Восхваляя дорогого Леонида Ильича, партийные товарищи рангом пониже могли спокойно жить и обогащаться.
Всё это прекрасно видел Пётр Владимирович Гремин. И в его душе стал прорастать скептицизм в правильности, верности методов построения будущего коммунистического общества.
Думая о причине возникновения культа личности, неважно какой личности, Пётр отчётливо понимал, что в зарождении культа обязательно участвуют два направленные друг другу навстречу порыва, или два чувства, напористых, тайных.
Эти порывы всегда вызваны к жизни личным внутренним желанием, выражающемся жгучей жаждой обретения неограниченной власти, немеркнущей славы, огромного богатства. Питает это желание неуёмное врождённое тщеславие, с колыбели регулярно пестуемое, и, порой, нарциссизм.
Первый порыв… Нет, пожалуй, это уже не порыв, а продуманная тактика построения культа своей собственной личности, которая начинает действовать, претворяться в жизнь тогда, когда обладатель всех указанных нравственных качеств обретает реальную власть.
Второй порыв проявляется в душе любого и каждого тогда, когда не были достигнуты в служебной иерархии определённые высоты и нет уже возможности шагнуть выше; тогда, когда другому – такому же жаждущему повышения – шагнуть вверх удалось и не просто удалось шагнуть, а получить в свои руки реальную в стране власть. Вот тогда в душе – любого и каждого! – обделённого высшей властью, оставшегося на более низкой ступени иерархической лестницы, неумолимо проявляется желание угодить своему новому начальству, польстить ему, показать, притом наглядно и часто, свою перед патроном преданность.
 «Процесс возникновения и процветания такого явления, как культ личности, предельно прост, – подумал Гремин. – Сложно понять удивительную двойственность человеческой натуры: пока человек не имеет власти над людьми, в нём неизменно проявляется добровольное и неотвратимое желание лакействовать перед начальником. Но стоит ему самому получить власть (пусть даже небольшую, всего лишь над горсткой подчинённых, а тем более значительную) – как человек тут же проявляет агрессивный, необузданный бонапартизм по отношению к тем, кто ниже его по положению.
И при возможности повелевать другими людьми любой человек продолжает раболепствовать перед непосредственным своим начальником.
Неужели в этом и состоит суть человека? И как такое может уживаться в одном человеке? А ведь уживается…»
После этих размышлений стал Петра Владимировича мучить вопрос: что подлее, что отвратительнее – тайное, но осознанное предательство той идеи, которой преданно служил всю жизнь, или откровенная и добровольная лесть начальнику, а также безудержное восхваление начальника как «верного ленинца»? Лесть и восхваление ради кресла, имеющегося ныне под собой, которое приносит сиюминутные материальные, но очень шаткие блага?
И кто скажет: какое место занимает в этой дилемме такое простое понятие, как совесть? Как эта дилемма уживается с обликом строителя коммунизма?
Пётр занимал в ЦК хоть и не первые кресла в партере, но и не последние на галёрке. Был так сказать на виду. Поэтому на людях он являл собою истинного коммуниста, во всём одобряющего линию партии.
Но сомнения в правильности развития страны, в точности идеологического обоснования всех процессов в стране постоянно тайно грызли душу Петра.
В 1967 году критические мысли Петра Гремина подогрела дочь Сталина Светлана Аллилуева, сбежавшая из СССР через Индию в США.
Светлану Пётр видел в году так, сорок седьмом, в здании МГУ, она тогда там училась, скромная, тихая молодая женщина с очень красивыми темно-бронзовыми волосами. Среди студентов Аллилуева старалась не привлекать к себе внимания.
Думая о Светлане, Гремин ощущал неприятные, тяжёлые мысли, он никак не мог понять причину такого её поступка. Плохое воспитание? Характер? Врождённые нравственные пороки? Отсутствие любви к Родине? Что её заставило эмигрировать в Штаты? Она, дочь вождя, должна была понимать, что её бегство из страны ляжет тенью на честь Сталина? Если ей не дорога личная честь, то Светлана обязана была озаботиться о чести своего отца.
На все эти вопросы Гремин ответа не находил.
Тяжёлым, действительно трагичным для Петра Владимировича выдался 1967 год. Смерть отца, а за ней от неизлечимой болезни смерть жены… Эти печальные события потребовали от Гремина много сердечных сил.
Свою душу Пётр лечил на службе, пропадая в её недрах почти сутками.
Но нельзя забывать и о бренном теле.
Начал Пётр Владимирович с того, что переехал в папину квартиру, то есть поменялся с сыном жильём, тот к этому времени был уже студентом.
В родных с детства пенатах, Пётр понял заботу папы, оставившую когда-то за ним прописку в шикарной квартире.
Посте смерти Владимира Ивановича Гремина государственные власти вернули под свой контроль подмосковную дачу. Но это не огорчило Петра, дача изначально не являлась собственностью отца.
Пётр, недолго думая, приобрёл участок земли в тридцать соток и стал строить на нём довольно приличный дом, во всяком случае, не хуже того, что был у папы от государства.
Брежневское правление без каких-либо явных политических и социальных потрясений, без значительных видимых экономических успехов сонно катилось из года в год неизвестно к какой цели, катилось, как биллиардный шар, что предоставлен сам себе после прикосновения кия; все в стране с интересом наблюдали, когда и где этот шар остановится; не зря время Брежнева окрестили «застоем».
С каждым годом здоровье Генсека всё ухудшалось и ухудшалось. Никто, глядя на Кремль, не сомневался, что власть в стране сменится только со смертью Брежнева. В конце семидесятых уже всем стало ясно, что дорогой Леонид Ильич ничем в стране не руководит, а как может, как позволяет здоровье, живёт в своё удовольствие и принимает подарки. Страной реально руководят иные люди, кто они, для населения страны – это загадка.
Смотреть на Брежнева при оглашении доклада на XXVI съезде КПСС было больно. Зачем старого, хворого человека вынудили несколько часов подряд читать скучный, полный общих, ничего не значащих фраз текст? Почему исполнять эту формальную процедуру не поручили от имени Генсека более молодому, но авторитетному члену Политбюро? Зачем нужно было мучить старика? Или Брежнев сам решил перед всей страной показать свою физическую дееспособность? Но показал он только свою немощность.
Через полтора года после этого съезда правление Брежнева закончилось.
В следующие два с половиной года страна пережила двух руководителей – Ю. В. Андропова и К. У. Черненко, сразу ставшими в печати и на TV и мудрыми, и справедливыми, и единственно достойными быть Генсеками.
Оба серьёзно болели и больше, и дольше, чем руководили страной. И оба стремились к косметическим, поверхностным изменениям в государстве, если вообще стремились к каким-либо изменениям, нежели к восстановлению ленинско-сталинских идеологии, политики, ведения хозяйства.
Эти два с половиной года правления Андропова и Черненко оставили в душе народа не очень хороший осадок. Было понятно, что повластвовать, хоть год, хоть полгода, там, наверху, сознательно предоставляют больным немощным старикам. Зачем это делалось? А бог его знает. Скорее всего, шла закулисная борьба за власть; видимо, искалась кандидатура на будущее и более долгое правление, поэтому нужна была временная передышка.
И такая кандидатура «на будущее» к весне 1985 года нашлась, на государственный престол был возведён Михаил Горбачёв.
Начал новый Генсек с того, что стал долго и без бумажки говорить с трибуны. Это людям нравилось, напомнило пламенные речи первых коммунистов. И ораторское мастерство Михаила Сергеевича, если таковое было, после многолетнего мычания по заранее написанному и по бумажке прочитанному тексту подействовало на народ опьяняюще.
Горбачёв постоянно при любом удобном случае призывал к перестройке, к ускорению, к гласности, к разрядке напряжённости, разумеется, в международных делах. Что это такое, он не объяснял, пожалуй, он и сам не знал ответа. Но народ, каждый народ в СССР, воспринял все эти призывы по-своему, по-своему и реагировал, действовал.
А центральная власть первым делом взялась в стране за борьбу с алкоголем. Нельзя сказать, что это был разумный ход, неужели в стране алкоголь являлся проблемой первостепенной? Что акт этот был осознанным, сказать можно.
В результате антиалкогольной компании люди меньше пить не стали, а страна потеряла многие свои виноградники.
После появились длинные очереди за продуктами. Они в СССР всегда были, но сейчас появились длинные очереди с карточками. Да-да, появились продовольственные карточки. Последние карточки были отменены в 1947 году сразу после Отечественной войны. А тут на дворе развитой социализм – и карточки на элементарную еду.
Была проведена финансовая «реформа», лишившая всех граждан своих сбережений.
За время Горбачёвского правления состоялись два съезда КПСС в 1986 и в 1990 годах, на которых утверждалось, что в стране не только всё хорошо, а просто замечательно.
В это время в стране, в обществе политическая атмосфера постоянно искрилась, как неисправная, устаревшая электропроводка, народ уже не верил посулам властей. Создавалось впечатление, что вот-вот сейчас полыхнёт, вот-вот сейчас рванёт…
И 1991 году рвануло!
Не снизу рвануло, а сверху.
Канул в Лету великий СССР…

Власти провели референдум, на котором народ высказался за сохранение СССР, а на верху поступили по-коммунистически: мы посоветовались с людьми и решили поступить так, как хочется нам.
Коммунист Горбачёв, – Генсек ЦК КПСС, Президент СССР, – развалил без зазрения совести и не краснея СССР и КПСС, а после в своё удовольствие менял своё членство в разных партиях, владел акциями, приобретал недвижимость заграницей и проживал в Германии.
Надо быть справедливым, коммунист Горбачёв не один разваливал СССР, а на пару с коммунистом Б. Н. Ельциным. Нет, пожалуй, вместе и со многими другими своими товарищами по партии.
Кто осмелится утверждать, что на рубеже восьмидесятых-девяностых годов двадцатого века в руководстве СССР не было предателей Родины в достаточном количестве?
Ходило мнение, что Горбачёв был завербован английской разведкой ещё не будучи Генсеком, а потом с помощь других лояльных Западу деятелей в ЦК, таких как Э. А. Шеварднадзе, возглавил партию.
Что ж, анализируя деятельность Горбачёва на руководящих постах в государстве и видя к чему привела его деятельность, можно прийти к такому мнению.
Но есть и иное соображение, так сказать, cherchez la femme.
Супруга Михаила Сергеевича – Раиса Максимовна – была очень властолюбивой женщиной, и она (глядя со стороны, это очень хорошо было видно) имела на мужа неограниченное влияние. Такое создавалось впечатление, что Генсек и шагу ступить не может, не посоветовавшись с женой, с какой ноги начать движение. А уж решить сделать что-либо существенное в стране, – тем более. 
Могла Раиса Максимовна быть завербованной английской разведкой или ЦРУ первой? Почему нет? Могла. А уж потом Раиса Максимовна завербовала своего мужа или шантажировала его своей связью с иностранными спецслужбами. Разумеется, Горбачёв мог струсить, поддаться влиянию, и сам пойти на контакт с зарубежными разведками. А Раисе Максимовне по методичке из Лондона или из Лэнгли контролировать мужа, командовать мужем было так же легко, как наряжаться во всё импортное.
Разве такое реально не могло произойти?
Да, в развале СССР были главным образом виноваты два предателя – Горбачёв и Ельцин: каждый думал только о себе, каждый хотел своей власти. И государство не выдержало, умерло.
Схватка за высший чин в стране между Горбачёвым и Ельциным, понимал Пётр Гремин, – это вершина борьбы за власть. Повелевать, если не в едином СССР, то уж точно в своей республике, в своём родном национальном «графстве», да так, чтобы потом сделать это своё «графство» самостоятельным государством, в эти годы возжелали все местные руководители. 
Находясь в гуще партийных – и очень разных – движений, манипуляций, Петр Гремин отлично понимал, что партийные боссы как московские, так и местные, региональные, в схватке между собой готовят страну к распаду, к смене экономической и политической модели. И просматривающееся, ожидаемое, такое будущее страны почему-то коммунистическую душу Петра ничуть не волновало.
Видел Пётр Гремин, как его сослуживцы по ЦК разного уровня влияния и разной служебной направленности группируются в вполне безобидные неформальные кружки по интересам: кто создаёт товарищество рыболовов, кто – общество защиты леса, кто – компанию по охране природный ресурсов. Было создано общество металлистов, энергетиков, химиков, физиков, машиностроителей, пожалуй, всех и не упомнишь.
Да, обществ и компаний создано было немало. И членами этих обществ, точнее кружков по интересам, были и министры, и депутаты Верховного Совета, и члены ЦК. Все наверху усердно копошились, думая о своём сытом будущем.
К одному из таких обществ присоединился, притом сознательно присоединился, Пётр Гремин. И, надо сказать, очень вовремя. В 1988 году его по возрасту отправили на пенсию, но Пётр Владимирович, уходя из аппарата ЦК в его недрах сохранил за собой обширные и разнообразные дружеские связи. Пенсионер Гремин посредством этих дружеских контактов имел полную информацию о происходящем в партии и стране.
Он рассудил так: раз первые в стране коммунисты думают только о своей власти и о своих будущих доходах, и им наплевать на коммунистическое, да просто любое будущее их Родины, то не грех позаботится и о своём личном достатке в будущем, позаботиться непременно сейчас, а то потом поздно будет.
К тому же перед глазами Петра были яркие недвусмысленные примеры: позаботилась о своём будущем уехавшая вторично в США при помощи и с разрешения всё того же Горбачёва дочь вождя народов Светлана Аллилуева; эмигрировал в те же США сын Первого секретаря ЦК КПСС Сергей Никитич Хрущёв, завуалировав свою эмиграцию под приглашение ему от американцев преподавать в каком-то провинциальном в Штатах университете.
 «Этим эмигрировать, значит, можно? А мне? Пусть в мыслях, пусть идейно разве мне эмигрировать нельзя?» – подумал пенсионер Пётр Владимирович и организовал кооператив, модное в конце восьмидесятых дело, благо возможности и связи имелись.
Когда распался СССР, когда воцарился в стране шоковый капитализм, из образованных в недрах теперь бывших ЦК, Верховного Совета и Совета министров кружков по личным интересам возникли акционерные общества, прибравшие в считанные месяцы всю экономику сраны к своим рукам.
Пётр Гремин не был обижен в этом дележе государственного имущества, он вошёл в коллектив основных акционеров некой нефтяной компании, а чуть позже стал и одним из учредителей крупного банка.
Параллельно (товарищи по бывшей КПСС помогли) оформил на своё имя право собственности на дачку, из цековских, подмосковных. Особнячок был по меркам девяностых годов так себе, неказист, но покруче уже им выстроенного, всё-таки три этажа, да и участочек вокруг домика не стеснял движения – под ногами имелись целых три гектара.
Настало, наконец, для россиян время обустраивать свой быт и свою личную жизнь.
Все жители России именно этим в девяностые годы с утра до вечера в поте лица и стали заниматься, стоя в очередях за самым для жизни необходимым, поминутно считая копейки, жалуясь каждый месяц на задержку зарплат и пенсий, наблюдая бешеное ежедневное повышение цен. На что-то другое у народа времени просто не хватало.
Так за три дня без печатной агитации, призывов и лозунгов, народного возмущения, революционных спланированных баталий, а просто по воле четырёх людей (М. С. Горбачёва, Б. Н. Ельцина, С. С. Шушкевича и Л. М. Кравчука) первое в мире социалистическое государство стало вновь капиталистическим.
……………………………………………………………………………

Глава третья. Максим Гремин.

Максим Петрович Гремин воспитывался в большей мере дедом нежели родителями.
Конечно, до школьного возраста Максимка был круглосуточно под присмотром мамы. Но вот настало время собирать мальчика в школу, и всем стало очевидно, что будущий школьник остаётся без опеки со стороны взрослых: папа постоянно занят на службе, исполняя ответственную государственную миссию, мама пожелала вернуться после восьмилетнего перерыва к своей профессии (она, по словам её коллег, в профессии незаменима, и все ждут её возвращения), бабушек и дедушек, кроме деда Владимира, у Максима к этому времени уже не было.
На семейном совете пенсионер Владимир Иванович предложил свои услуги в воспитании внука. И всех такое решение деда без долгих обсуждений устроило.
Максим переехал в квартиру к деду и стал воспитываться исключительно в коммунистическом духе и в мужской чисто спартанской обстановке.
В квартире деда на стенах висели портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Шёл 1954-й год, имелся у деда и портрет Хрущёва. В книжных шкафах хранилась партийная литература как прошлых лет, так и теперешних. Дед Владимир выписывал газету «Правда» и ежедневно прочитывал её. Максим обязан был тоже ежедневно читать, но не газету, а художественную литературу, соответствующую возрасту и непременно коммунистической направленности. Очень часто и подробно Владимир Иванович рассказывал внуку о своей революционной деятельности. Когда в классе пятом одноклассники Максима стали изучать французский язык, он сразу по этому предмету проявил себя круглым отличником. Это было ожидаемо, дед Владимир с ещё дошкольного Максимкиного возраста очень часто общался со своими внуком и сыном на английском и французском языках.
Каникулярное время дед и внук проводили на даче.
Общение с мамой и папой у Максима, разумеется, тоже было, но встречи с родителями по длительности и по частоте не могли сравняться со временем, проведённом с дедом.
В первые годы Максим очень переживал, что встречи с мамой и папой такие редкие и краткие, тянулся к родителям, душою рад был общению с ними.
Но после…
Максим то ли свыкся с действительностью, смирился с тем, что родительское внимание к нему не такое открытое и искреннее, какое ему бы хотелось, только сердце Максима огрубело.
Он стал оценивать всё и всех не как людей близких, родных или далёких, чужих, а как явления, как некую моральную в его жизни функцию.
В положенное время Максим с удовольствием и гордостью вступил сначала в пионерскую организацию, а затем и в комсомол.
В редкие встречи деда и отца, когда они за столом после выпитой рюмки спорили о политике, Максим всегда считал позицию деда почему-то более убедительной, чем мнение отца, хотя сам себе не мог бы сказать, о чём спорят старшие. И в споре (перед глазами и в мыслях Максима это осознание проступало всегда чётко и ясно) оба спорящих отстаивали одно и то же, но каждый своими словами и с разных, порой противоположных, сторон.
Так прошли школьные годы.
В 1964 году Максим поступил на исторический факультет МГУ. Студент продолжал жить вместе с дедом, это устраивало всех в семье.
Максим с нетерпением ждал, когда наступит его совершеннолетие, чтобы подать заявление о желании быть членом партии. То, что он – коммунист, осознавалось им уже давно. И такое время настало, в 1965 году Максим прижал к груди документ, гласящий, что он кандидат в члены партии, а через год также прижал к сердцу и партийный билет.
Прошло несколько месяцев, и гордый за внука Владимир Иванович Гремин умер.
Пётр Гремин оценил давнее решение отца сохранить за ним, сыном, прописку в его шикарной квартире и с женой переехал в отцовские хоромы. Они всё-таки были для него родными пенатами. А Максим с радостью въехал в отцовскую квартиру, в ней ему не так остро вспоминалась потеря дедушки.
Максим глубоко переживал смерть деда, он был искренне к нему привязан. Дедушка воспитывал внука, являлся его наставником, единомышленником, поэтому был, пожалуй, единственным в семье, кто знал помыслы Максима, понимал движения его души.
За смертью деда последовала смерть мамы.
Любая смерть – трагедия, а смерть мамы – Великое горе….
Дедушка умер от старости, маму унесла болезнь.  Максим понимал: и та, и другая смерть – длань судьбы; и не только тех, кто покинул этот мир, но и его тоже.
Максим не роптал на мать, что она при жизни мало уделяла ему внимания, он понимал: для творческого человека его дело порой весомее, значимее всего остального; кстати, и мужа, и сына. Семья рядом, а востребованность в искусстве может не состояться, может пропасть, – так думал в оправдание мамы Максим.
Какие чувства испытывал Пётр Владимирович, вспоминая родных, ушедших в мир иной, сказать трудно. Пётр Гремин умел владеть собой.
Тем не менее Гремины – отец и сын – долгие годы переживали потерю близких в одиночестве, каждый в своём жилище. Так, без свидетелей, им обоим было легче.
Наступил 1969-й год, Максим Петрович получил диплом историка и стал учительствовать в средней школе.
В школьном коллективе ничего невозможно скрыть от коллег, все о всех и всё или почти всё знают. Узнали в школе, что папа нового историка служит в ЦК КПСС и как будто не мелким клерком.
Молодая учительница географии, которая была на два года старше Максима, оценила в уме возможности сотрудника аппарата ЦК и положила глаз на нового коллегу. В домашней обстановке географичка о новом историке, у которого родитель имеет должность в самом ЦК, естественно, обмолвилась, не утерпела. 
На семейном совете училке папа и мама хором посоветовали постараться не упустить историка; такого видного жениха не враз с огнём и лупой сыщешь, а тут он сам под ногами вертится. Родителями географички было высказано здравое суждение: охмурить мужика, тем более воспитанного в коммунистической идеологии, ничего не стоит. 
Правда, в семейном кругу задавались вопросы: почему намеченный потенциальный жених простой учитель истории в школе? Разве не мог его папа устроить сыну сразу после университета должность получше? Но после непродолжительного обсуждения нашлось объяснение и этому: а что, если перед нами идеологический или тактический ход, личный и тайный. Сейчас сынок деятеля из ЦК простой учитель, а кем он станет потом? Предположим, через год-два? Кто может знать?
С этого момента Максим в школе стал постоянно замечать и внимание к себе сослуживицы, и искрящиеся изнутри влажные девичьи глаза, и стройную фигуру молодой симпатичной женщины. Этого набора обольщений всегда и во все времена вполне хватало, чтобы заставить любого мужчину совершить роковой поступок.
И роковой поступок Максим совершил – географичка забеременела.
Этим обстоятельством ловко воспользовались родители «несчастной», неопытной и доверчивой девушки. Они историку много слов говорить не стали, просто пригрозили, если сладострастный «насильник» не женится, то они его навеки опозорят. Папа и мама обиженной дочери при этом не преминули заметить, что такой нехороший поступок учителя, да к тому же коммуниста, как совращение юной невинности, отразится и на репутации его папы.
Максим Петрович отца вмешивать в свои дела желания не имел, сам позориться не хотел, напротив, он добровольно и охотно полез в супружеский силок под названием «женитьба».
Географичка в положенное время родила мужу сына, а тестю внука. Шёл 1971-й год. Младенца нарекли древним красивым русским именем – Иван. Отец и дед были счастливы. Счастливы рождению внука Ивана были и Максимовы тесть и тёща. 
Прошло несколько лет, но на судьбу и положение всех членов семьи Максима ничто за это время не повлияло, и никто каким-либо образом повлиять не собирался.
Всех домашних со стороны жены это и удивляло, и озадачивало, а Максим на их эмоции, когда они проявлялись вербально, отвечал примерно следующее:
– Я – коммунист. И я не собираюсь добывать привилегии и пользоваться ими через моего отца, работника аппарата ЦК. К тому же мой отец тоже коммунист, значит, и он придерживается тех же взглядов. И не надо забывать, что работа моя и моей жены – учителя в школе – очень почётна и важна, и мне она нравится. А нравится ли она вашей дочери? Поинтересуйтесь у неё.
Тесть и тёща это внимательно выслушали и решили: если их родственник не хочет расти в административном смысле, то это будет делать за него его жена и его сын.
С этого времени внук Иван с мамой, бабушкой и дедушкой стали часто заглядывать к Петру Владимировичу, тот уже много лет жил одиноко. Иногда оставались ночевать в его многокомнатной квартире, благо жильё у свата (одновременно свёкра и дедушки) было просторным, никого не стесняло.
Пётр Владимирович находил семью своего сына весьма культурной и в общении приятной.
В своё время Гремин-старший закончил возиться с пригородным домом, тоже многокомнатным. Семейные посиделки теперь часто проходили и на свежем воздухе.
Но по-прежнему ничего как в быту, так и в продвижении членов семьи Греминых по общественной стезе не менялось.
Тестя, тёщу, да и саму жену Максима стали порой одолевать сомнения: стоило ли связываться с такой непрактичной семьёй. Но и прерывать семейные узы с Греминами как-то желания не проявлялось, видимо, теплились в душе или слабые надежды, или грезились на горизонте некие планы.
Для всех, а особенно для сватов Петра Владимировича однообразно, безрадостно и бесперспективно прошли таким образом годы Брежневского застоя, постбрежневского безвременья, а за ними и первые годы Горбачёвской перестройки.
 В это время внук Ваня стоял на пороге получения аттестата зрелости. Он, любимец всей семьи, и, разумеется, деда, обязательно должен (так решили взрослые родственники по материнской линии) продолжить образование в престижном вузе. О том, что мальчику при поступлении в вуз не следует излишне тратить нервы, что ребёнку необходимо помочь с поступлением в вуз, постоянно, долго и назойливо говорилось работнику аппарата ЦК.
И Пётр Владимирович не то, что не устоял под напором просьб и уговоров родственников, он просто вспомнил то липкое чувство, что всегда испытывал, когда ему помогал его отец. Это прошлое липкое чувство со временем в понимании и ощущении Петра Владимировича приобрело схожесть с тягучей и сладкой, как мёд, субстанцией. Обретя такие гастрономические ощущения, дед Пётр помог внуку Ване стать студентом МГИМО.
Ужас охватил сватов, когда они в 1988-м году узнали, что Петра Владимировича – их святую надежду – отправили из аппарата ЦК на пенсию.
Но ужас от такого известия быстро прошёл, – Пётр Владимирович, выйдя на пенсию, тут же организовал свой кооператив: в Горбачёвское время модное дело или, по-заграничному, бизнес. Возможности, связи, силы у Петра Владимировича на это мероприятие были. Максимовы тесть и тёща тут же поняли, что они, выдавая свою дочь замуж, не ошиблись.
Кооператив Гремина был поставлен на широкую ногу, явно имел в перспективе неплохое развитие, и очень скоро стал приносить отменную прибыль. Не напрямую, не на первых постах, а несколько с краю присоединился к кооперативным делам и папа невестки.
Все были довольны.
Кроме Максима.
Быстрое перелицевание работника ЦК КПСС, сына старого большевика, в бизнесмена было для Максима Петровича ударом нокаутирующим.
Максим с неприязнью наблюдал, как хозяйственная, деловая деятельность – это на восьмом-то десятке лет! – всё сильнее захватывает его отца. Как всё меньше в делах и речах отца проявляется пролетарское классовое сознание, вера в коммунистическое завтра. Да и была ли, собственно, у папы изначально эта самая вера?
Такой вопрос, вспыхнув однажды в сознании, не отпускал Максима, не давал ему покоя. Ответ на него вроде бы ясен, да вот артикулировать его нет сил.
А Пётр Владимирович, потирая натруженные кооперативными заботами руки, не раз и не два говаривал сыну, что жизнь не стоит на месте, что она меняется, что надо жить сегодняшним днём, а не быть закоснелым ортодоксом марксистско-ленинской идеи. Папа, будто нарочно подзуживая, говорил сыну о возвращении к идеи ленинского НЭПа в новых, нынешних, условиях.
Максим прекрасно понимал, что слова папы только отговорки, и сказаны они лишь для того, чтобы поддеть сына, ущипнуть его за коммунистическое воззрение. На самом деле, видел Максим, хозяйственная хватка проклюнулась в Петре Владимировиче Гремине основательно. Пробилась папина буржуйская жилка на свет и тем положила начало охлаждению как сыновних, так и отцовских чувств.
С этим первым холодком в душе поглядел Максим как бы со стороны на себя, на жизнь вокруг себя и похолодел.
Идея, которой посвятил всю свою жизнь его дед, Владимир Иванович Гремин, никому уже не нужна. Партия из политической организации усилиями первых лиц в государстве превращена в некий хозяйственный орган. Членов партии в стране в настоящее время почти девятнадцать с половиной миллионов. А все ли они настоящие коммунисты? После смерти Ленина объявили ленинский призыв в партию, это был единичный, чисто идеологический акт. При Сталине регулярно проводили чистки партийных рядов. Потом чистки отменили, посчитав такой метод борьбы за сплочённость партии репрессивным. И многие ринулись в партию. А все ли они идейные коммунисты? Разве не могут среди них оказаться попутчики, карьеристы, оппортунисты? Может, большинство из них такие же как папа, Пётр Владимирович, скрытые капиталисты? Сейчас в партии почти двадцать миллионов. А нужно ли партии такое количество членов? Ленин учил: лучше меньше, да лучше.
Максим обратил внимание, партийные собрания в школе проходили не потому, что надо было решить какую-то важную проблему, нет, чтобы поставить галочку о проведённом мероприятии. Резолюции партийных собраний в основном отличались только датой их принятия, но не содержанием, которое зачастую касалось не политических, не идеологических вопросов, а только хозяйственных дел, и резолюции всегда заранее были согласованы с директором школы. Максим попытался высказаться на одном собрании, что такое ведение партийной работы неприемлемо. Ему тут же и секретарь партийной организации, и директор школы указали, что этот вопрос не в его компетенции. Остальные партийцы при этом молчали.
Максим видел, что показуха, говорильня бытуют не только в его школе, а гуляют по всей стране. Как с этим бороться в одиночку? Плетью обуха не перешибёшь. Да и обухом плеть тоже. И Максим Петрович замолчал.
 Молчаливый Максим Петрович отчётливо увидел, что последних лет, пожалуй, пятнадцать он был чужим в семье. Почему он этого не замечал раньше?
Максим женился по любви, во всяком случае, ему так казалось. Но жена, это теперь было ясно, его никогда не любила. Любовь тестя с тёщей Максиму была не нужна, он её и не имел, в лучшем случае с их стороны ощущал ровное тактичное внимание, положенное между дальними родственниками. Максим платил им тем же.
Сын, естественно, сначала больше тянулся к матери, потом непонятно почему к дедушке с бабушкой по маминой линии, затем к деду Петру, а вот к Максиму, к отцу, – нет. Правда, Максим постоянно пропадал в школе, труд педагога мало времени оставляет на воспитание собственных детей. Когда же Максим разговаривал с сыном, пытался привить ему свои взгляды, свою мораль, Иван к наставлениям и поучениям отца (это отец теперь отлично понимал) относился скептически. Неужели семейные за спиной Максима потихоньку настраивали Ивана против отца? Максим с горечью в душе подумал: сейчас Иван студент, и время на его воспитание-перевоспитание давно упущено.
После таких безрадостных мыслей Максим Петрович стал сам отдалятся от семьи, замкнулся в себе.
1991 год принёс сначала ГКЧП, а потом крах Советского Союза.
Для Максима это было равносильно катастрофе, гибели всех душевных чаяний и жизненных устремлений.
Роем вились в голове разные вопросы: Почему? Как? Зачем? Кто виноват?
Больше всего мучил вопрос: почему ни один коммунист – а их девятнадцать миллионов! – не вышел на улицу защищать Союз, партию? И СССР, и КПСС умерли в течение трёх дней!
Максим, задавая этот вопрос, не терзал себя упрёками, что открыто не встал на защиту своих идеалов, когда те прямо на глазах рушились. Он утешил себя старой народной и убедительной для оправдания своего бездействия мудростью: один в поле не воин.
Максим видел по телевизору, как некие юные ленинцы с улыбкой на лице сжигали свои партийные билеты.
Свой партийный билет Максим не сжёг, не отнёс в бывший райком, а сохранил в личных документах.
 «Хорошо, что дедушка не дожил до всей этой политической мерзости, – думал Максим. – Грех, конечно, так говорить, но всё-таки хорошо. Дед Владимир не выдержал бы краха Советского Союза и партии, не сумел бы пережить осознания, что вся жизнь прожита впустую, застрелился бы из своего именного наградного маузера».
Менее чем через год папа Максима нанёс сыну убийственный идеологический удар: он стал полноценным, полноправным капиталистом.
«Нет у отца, – думал Максим, – даже в малой степени чести, совести, чувства ответственности за свои мысли, поступки. Да, идея коммунистического будущего, которой он служил много лет, ему была безразлична, и он в эту идею по-настоящему не верил».
Отношения между Петром Владимировичем и Максимом Петровичем и до того были холодными, а теперь и вовсе стали враждебными. С другими членами семьи Максим связь почти не поддерживал.
Коммунизм как идеология в стране исчез, легко и без потрясений. Сразу забылась и партийная песня «Интернационал».
 Тотчас после краха всего советского стали в России возникать партии в большом количестве и разного толка. Максим приглядывался к этому процессу с недоумением: откуда вдруг в народе явилась такая политическая разношёрстность? Удивляло, что бывшие члены КПСС без зазрения совести быстро становились новоявленными псевдо – большевиками, меньшевиками, кадетами, эсерами, октябристами, либералами – короче, все повсеместно и поголовно псевдо. Сколько-нибудь серьёзной программы ни у одной новой партии не было, сплошные общие фразы и посулы райской жизни в неопределённом будущем.
Присмотрелся Максим к вновь созданной партии КПРФ, которая провозгласила себя преемницей КПСС. В названии имелось слово «коммунистическая», в партийных документах упоминалось желание продолжать дело Ленина, но на деле, при оценке её политической практики никакая КПРФ не коммунистическая, а социал-демократическая, точнее социал-экономическая, а ещё точнее чисто парламентская партия. Ей не нужны восстания, революционные преобразования в стране, у неё только одно желание – попасть в Государственную Думу. И ей совсем необязательно иметь большинство в Думе. Достаточно только тех немногих тёплых кресел, на которых могло рассесться в парламенте партийное руководство.
Впрочем, и все остальные новоявленные партии в России можно охарактеризовать так же, то есть смело назвать парламентскими.
У любой партии (российские не исключения) отчётливо просматривается стремление не к реализации своих идей, а только к власти и к деньгам.
Видя какие бушуют политические устремления в стране, Максим никакой партии не отдавал предпочтение. Работа в школе уже не приносила удовольствия, новые учебные пособия появлялись чуть ли не ежегодно, в них историю России советского периода описывали извращённо и, естественно, негативно. Материальное положение учителя средней школы мгновенно оказалось близким к нищенскому.
Максим мучился от такого положения, но ничего сделать не мог. Ему приходилось, преподавая историю страны, всё время со своего коммунистического воззрения оговаривать каждый новый школьный материал, а школьники особенно старших классов поднимали учителя на смех.
Максиму приходилось не часто, но всё же приходилось общаться со своими родственниками-капиталистами, более того – кормиться из их рук. И это было для него болезненно-унизительно.
Смириться с капиталистической действительностью не позволяли убеждения.  А бороться не было ни возможностей, ни сил.  Девяностые годы Максим Петрович прожил как во сне.
«Очень жаль, что после смерти деда власти забрали его маузер, – глядя на капиталистическую Россию, с ухмылкой думал Максим, – он бы мне сейчас пригодился».
 Ему часто снилась белоснежная дорога, длинная, залитая морозом и солнцем. Во сне Максим постоянно испытывал жгучее желание по ней пройти, обязательно до конца, чтобы вступить на неё, надо сделать только шаг. Сонный Максим постоянно намеревался сделать этот шаг, но тут дорога то пропадала из сновидения, то Максим почему-то просыпался.
В 1998 году Максим Петрович скончался. Трудно сказать, как и от чего ушёл из жизни Максим Петрович в возрасте пятидесяти одного года. Одни утверждали, что умер он в результате несчастного случая. Даже указывалось какого: говорили о сильном разряде электрического тока. Другие уверяли, что Гремин отравился, притом осознанно. Третьи настаивали на причине смерти от остановки сердца после длительного и интенсивного принятия крепких спиртных напитков. При этом никто из комментирующих смерть Максима Петровича медицинского заключения в глаза не видел.
Только нашли Максима Петровича в его городской квартире лежащим в одежде на диване.
 …………………………………………………………………………




Глава вторая (продолжение). Пётр Гремин.

Смерть Максима Петровича Гремина в семье восприняли неоднозначно.
Уход из жизни родного человека – всё-таки сын, отец, муж, – естественно, оплакивали. Непутёвого человека, не принявшего реалии дня нынешнего, не пожелавшего при жизни приобщиться к семейной коммерческой деятельности, все осуждали.
Пётр Владимирович одно время надеялся, что сын одумается и станет участвовать в семейном бизнесе. Потом от этой мысли отошёл, понял, что Максим безнадёжно отстал от жизни. Со смертью сына в планах Петра Владимировича ничего не изменилось, – внук Иван к этому времени уже активно помогал деду, вникал во все его коммерческие дела и тайны.
Через год, то есть в 1999 году, в судьбе Петра Владимировича произошли два знаменательных события: во-первых, он приобрёл в Лондоне неплохой особнячок из старых построек, а во-вторых, появился на свет продолжатель рода – правнук Владимир.
Дальше прослеживать жизнь Петра Владимировича скучно.
Известно только, и на это стоит обратить внимание, что в последние годы Пётр Владимирович проводил больше времени заграницей нежели дома. Не обязательно в Лондоне, просто заграницей. Не оставляя без внимания свой бизнес в России, Пётр Владимирович принялся путешествовать. Внук Иван во время отсутствия старшего Гремина среди прочих акционеров заменял деда, активно тренировал свою хозяйственную жилку.
Ранней весной 2005-го года Пётр Владимирович возвращался в свою подмосковную усадьбу из аэропорта Домодедово. Личный шофёр за рулём «Bentley», тоже личного, выехал на просёлочную дорогу. Зимой эта дорога была восхитительна: прямая, длинная, укрытая плотным, ровным, чистым снежным покровом, на солнце радостно искрящимся, а в пасмурную погоду снежный наст отливал сиреневой грустью. В другие времена года дорога оставалась по-прежнему и прямой, и длинной. Но в летнюю пору она выглядела, как унылая монашка в апостольнике из густого зелёного леса, бегущего вдоль обочин; и глаз дорога не радовала. Осенью дорогу украшали опавшие листья, придавая ей вид пёстрого восточного ковра. А сейчас… То местами мокрый асфальт, то грязный снег, то чёрные лужи.   
Вид такой дороги был отвратителен.
Пётр Владимирович, сидя на заднем сидении автомобиля, отвернулся, он не имел сил смотреть на пейзаж, набегавший на него через ветровое стекло. В ту же секунду что-то острое нестерпимо больно кольнуло его в сердце.
Жизнь Петра Владимировича Гремина… кончилась.




……………………………………………………………………………
Глава четвёртая. Иван Гремин.

Конец двадцатого века ознаменовался приходом на Русь нового президента – Путина.
Ясно было, что такого молодого, никому не известного политика посадить в президентское кресло заставили два обстоятельства: во первых, неминуемый суд над Ельциным за его былые прегрешения на посту президента страны (президентская власть Ельцина по закону заканчивалась через несколько месяцев), а во вторых, чёткое, абсолютно понятное намерение разведывательных служб видеть именно Путина во главе России: молод, значит, будет подконтролен.
 Путин, соглашаясь на должность президента, вне всякого сомнения, дал Ельцину честное слово, что к нему и его семье не будут применены никакие санкции и репрессии. И Путин своё слово сдержал. Это подтверждает тот факт, что и Ельциновский чиновник Михаил Касьянов (явный протеже Ельцина) при первом сроке президентства Путина благополучно возглавлял правительство, и потом долго не был подвергнут административной порке.
Владимир Владимирович Путин, став президентом, начал очень хорошо. Впрочем, все его предшественники на первой и главной в государстве должности начинали рулить страной также добротно. Исключение составляют Андропов и Черненко, но они по сути не успели даже начать руководить.
Путину удалось утихомирить Чечню, предотвратить распад России, вывести страну из экономического кризиса, укрепить государственный суверенитет, поднять благосостояние народа.
Однако все предшественники Путина на посту главы государства, все как один, очень плохо заканчивали, да так, что народ о них доброго слова сказать не может.
На момент написания этой хроники Путин продолжает находиться у власти, и ему ещё управлять страной долгие годы. Интересно, сумеет Путин избежать к концу своего правления участи предшественников? Или и он не станет исключением?

Похоронив деда, Иван Максимович Гремин через положенные законом России время и процедуры вошёл в наследство, стал совладельцем нефтяного промысла, банковского дела и прочего движимого и недвижимого имущества.
Не составило Ивану труда и оформить на себя домик в Лондоне.
После этих хлопот Иван Максимович стал полноправным и всеми признанным капиталистом.
В бизнесе Иван Максимович не был новичком, партнёры деда по коммерческим делам его хорошо знали, он крутился меж них с того момента, как получил высшее образование, то есть с 1993 года.
Все его родственники, включая шестилетнего сына, уже давно, с 1999 года, проживали в Лондоне в собственном особняке, и сам хозяин уделял Лондону немало времени. Лондон Ивану Максимовичу был чрезвычайно приятен и притягателен, много больше, чем Москва. 
Однако пример Петра Владимировича оказался очень поучителен, и Иван Максимович, оформив на себя после смерти деда все нужные документы, стал участвовать в коммерческих делах посредством периодических в Россию наездов и тогда только, когда требовалось его личное в конторе присутствие; проживал при этом Иван Максимович постоянно на берегах Темзы.
В России за процветанием бизнеса Ивана во время отсутствия хозяина, зорко наблюдали три человека, и каждый из них, выполняя роль смотрящего за делом, тайно приглядывал и за себе подобным, получая за это, естественно, дополнительную мзду. При этом каждый из троих, разумеется, думал, что только он один выполняет такую секретную и важную для хозяина миссию. Таким образом, имущество Ивана в России было хорошо застраховано от всяких финансовых и прочих неприятностей, а уж тем более, упаси бог, предательского разорения и прочих катаклизмов.
Известно, жизнь капиталиста – притом крупного капиталиста – скучна и однообразна.
Жизнь Ивана Максимовича была именно такой, она ничем не выделялась среди прочих ей подобных.
Он, по примеру деда, колесил и вдоль, и поперёк, и по диагонали по всему миру, тратил деньги на ненужные ему вещи, проигрывал немалые суммы в казино, оставлял пачки купюр в роскошных отелях и дорогих ресторанах, вдали от жены радовал своим присутствием симпатичных девушек.
А чем ещё капиталист может развлечь себя и истратить немного своего драгоценного времени?
Может быть, только мыслью: до чего же папа был неизлечимо повёрнут на марксизме-ленинизме, что не понимал, как хорошо быть богатым.
Через три года такой скучной жизни Иван, будучи то ли в Эмиратах, принимая там солнечные ванны, то ли в Куршевели, осваивая катание на лыжах, узнал о том, что Россия 8 августа без объявления войны напала через Южную Осетию на маленькую беззащитную Грузию.
Именно так передавали все СМИ в тех государствах, в которых наслаждался жизнью Иван.
Естественно, Иван Максимович мысленно гневно осудил вероломство России, посмевшей так нагло – да ещё в день открытия XXIX летних Олимпийских игр! – нарушить все международные права и приличия.
Иван Максимович полагал, что гордой и красивой Грузии, в которой он ещё не успел побывать, усилиями России пришёл конец, Россия не упустит момента, обязательно поработит Грузию.
Но прошло пять дней и русские войска ушли с территории Грузии, встав на защиту границ Южной Осетии. А спустя ещё несколько дней местные СМИ сообщили, что Россия, не соблюдая никаких международных норм и законов, признала Южную Осетию и Абхазию независимыми государствами равноправными со всеми другими.
Как мог Иван не поверить и сообщениям зарубежных СМИ, и правильности их оценки происшедших событий?
После этого интерес к кавказским событиям у Ивана Максимовича пропал.
Но прошло шесть лет и новые действия России потревожили душу Ивана.
Будучи в Нью-Йорке, Иван Максимович узнал, что Россия оторвала от Украины кусок территории, да какой – целый полуостров Крым.
Не только оторвала, но и присоединила его к себе.
В американских газетах пестрело слово «аннексия». И Иван этому слову непреложно верил. Хотя значение слова «аннексия», если быть до конца честным, Ивану Максимовичу было неплохо известно. Аннексия – это насильственное присоединение одним государством территории другого государства. Для Ивана насилие со стороны России было априори очевидным.
Он не стал задумываться над тем фактом, что Россия вообще не присоединяла к себе полуостров под названием «Крым», а согласно воле людей, населяющих этот полуостров, отчётливо проявленной на референдуме о воссоединении с Россией, только удовлетворила желание граждан соседнего государства, то есть приняла под свою юрисдикцию государство – Республику Крым, – разумеется, вместе с населением и территорией.
Такова была явлена всему миру воля крымчан и России, и эту волю опротестовать юридически никто не может.
Но Ивана Максимовича не интересовала воля людей: ни русских, ни татарских, ни украинских. Его, говоря откровенно, совершенно не интересовали люди… любой национальности.
Его интересовала только прибыль, притом только его прибыль.
Прошло ещё восемь лет.
Россию вынудили военным образом отстаивать свою безопасность.
Поэтому началась Специальная Военная Операция. Но очень скоро стало понятно, что СВО переросла в Третью Мировую войну. Россия вновь одна стала сражаться против европейского и мирового фашизма и нацизма.
Иван Максимович в марте 2022 года подумал хорошенько и стал по мере возможности, полученной от российских компаний, спонсировать Украинский нацистский режим.
Делал он это сознательно и по двум соображениям: во-первых, искренне верил, что Россия в этом конфликте априори агрессор, а во-вторых, отдавал Иван Максимович свои деньги киевским фашистам не просто так, но в сговоре с коммерческой европейской структурой, подпитывающей денежными знаками киевский нацистский режим. При этом Иван Максимович не забыл заранее хорошо просчитать финансовую прибыль от такой сделки в его, Ванин, личный карман.
………………………………………………………………………………….

Глава четвёртая. Владимир Гремин 2.

Году так в 2023-м Ивану Максимовичу пришла гениальная мысль: «А не соединить ли мои акции, акции моей семьи с акциями другой семьи?»
Если соединить акции удастся, то акции двух объединённых семей на финансовых торгах могут перевесить кого угодно.
А как это сделать?
И тут Иван Максимович вспомнил, что у его компаньона дочка имеется, двадцатилетняя прехорошенькая девчушка.
Вот бы познакомить её с сыном и потом их поженить. Этот план Иван аккуратно обсудил со своим компаньоном. И что удивительно, план Ивана компаньону понравился, мать девушки тоже не была против такой партии для дочери. Все взрослые сошлись на том, что знакомство надо устроить, а приведёт оно к браку или нет, это решать молодым.
Перспектива в будущем объединить капиталы двух семей, занятых в одном бизнесе, по всей видимости, была для всех заманчива.
Иван Максимович видел в этом возможном союзе и свою выгоду.
Сыну Владимиру уже 24 года. Не ровен час, он женится на какой-нибудь англичаночке, разумеется, из богатой семьи, и потребует часть папиного бизнеса себе. А если папин бизнес будет связан с бизнесом его тестя, то – никакого дележа.
Владимир, изнеженный мальчик, думал Иван Максимович, избалован, золотая молодёжь. Но умён, университет Birkbeck, University of London за плечами. Себе на уме. Свою выгоду, если ему всё хорошенько объяснить, не захочет упустить. Тем более природа требует своё, все бабы одинаковы, а тут и смазливая девчонка, и капиталец при ней.
Иван Максимович и родители девушки решили, что на каникулы девочка-студентка поедет в Лондон с мамой, остановятся они в особняке Гремина. А там она с Володей и познакомится.
Когда Иван Максимович рассказал сыну о намерении познакомить его с дочерью своего подельника по бизнесу, Владимир к этому решению отца отнёсся по-деловому:
– Поглядим, что за товар, – сказал он отцу, – если первосортный, почему не жениться. К тому же будет с кем по-русски поговорить.
В каникулярное, свободное от студенческих забот время девушка с мамой прилетели в Лондон.
Владимир встретил их в аэропорту, привёз в свой, то бишь папин, дом, устроил по-русски шикарный стол.
Девушка, надо сказать, Владимиру понравилась, и скромностью, и красотой.
На следующий день Владимир решил своей новой знакомой показать Лондон. На своей машине он провёз девушку мимо Мраморной арки, Тауэрского моста, Вестминстерского дворца, собора Святого Павла, издали гостья увидела Лондонский глаз.
Молодые люди немного побродили по Национальные галереи.
Затем вошли перекусить в первый попавшийся ресторан, искать что-то лучшее уже от голода не было сил. 
Когда начальные блюда были съедены, Владимир своей подруге сказал:
– Ты знаешь, какая у меня мечта? – с утра они легко в общении перешли на «ты». – Походить на лыжах. Не смейся. Не где-нибудь в горах, не на –фешенебельной спортивной базе, а по гладкой, утоптанной, широкой трассе, ну как у биатлонистов, только без подъёмов и спусков. И чтобы обязательно лес был вокруг. Как в России. И дорога должна быть не только заснеженная, но непременно прямая и длинная, такая, что и конца её не видно. Я эти зимние, залитые солнцем, русские дороги в кино видел. По такой дороге побежать… даже не на лыжах, а просто так… хоть босиком… Очень заманчиво…
Девушка не успела ничего ответить, как у их столика оказались трое парней.
– Скажи це своїй дівці нормальною мовою, а не на дикою москальською, – проговорил с ухмылкой один из них.
(Скажи это своей девке на нормальном языке, а не диком русском.)
– I don't understand you, – сказал Владимир, – аnd please leave me alone.
(Я вас не понимаю, и прошу оставить меня в покое.)
– Ти не бачиш хто перед тобою? Зараз зрозумієш, – произнёс сквозь зубы другой. И резко ударил Владимира в лицо.
Трое подвыпивших украинских молодчиков долго избивали Владимира на глазах у девушки. Никто из присутствующих не вмешался и не попытался остановить избиение.
В зал вошли полицейские. Видимо, работники ресторана их вызвали.
Владимир был мёртв. Выходцы из Украины долго били ногами по мёртвому телу.
Арестовали всех – хулиганов, труп… и девушку.
Девушку, правда, сразу в police station (в полицейском участке) отпустили, как она добралась до особняка Греминых, она не помнила.
Труп полицейские отправили в морг.
А хохлов отпустили на следующий день после того, как они протрезвели и их допросили.
В протоколе допроса значилось: драка произошла на межэтнической почве между представителями украинской диаспоры и русским. К английской юриспруденции данный инцидент не имеет никакого отношения.
………………………………………………………………………………….
Эпилог.
Иван Максимович Гремин, прочитав английское обоснование смерти сына упёрся взглядом в одну точку. В его сознании окружающая действительность стала принимать непонятные разуму очертания: стены как-то странно волнообразно заколыхались, а пол под ногами стал превращаться в длинную, заснеженную, залитую солнцем дорогу.
Ивану Максимовичу очень захотелось на эту дорогу ступить, сделать по ней хотя бы шаг. Но… Что-то или кто-то его на эту дорогу не пускал.
И вдруг на этой дороге прямо перед собой Ивану привиделся живой сын Володя. Он стоял, улыбающийся, радостный, и рукой манил к себе отца, на его футболке отчётливо читалась надпись, выполненная готическим шрифтом: «Russia does not forgive betrayal in any form».
Сын всё дальше и дальше по снегу, не двигая ногами, отъезжал, удалялся. Это явление Ивану показалось исключительно забавным, и он громко, без удержу захохотал.
Иван Максимович Гремин лишился рассудка.