И день прошёл и день грядёт. 3-2

2.

 Холодильник Михаил обычно забивал спиртным. Этого запаса хватало дней на пять, после приходилось ходить в магазин за пополнением запаса. Еду он иногда заказывал, но почти ничего не съедал, выбрасывал, три пакета с мусором уже подванивали.
  Сегодня он запаниковал — запас спиртного иссяк, а значит, придётся выходить в мир людей, а это было мукой. Не физической — срабатывало человеческое чувство стыда, он остро ощущал брезгливость и настороженность взглядов людей на себе, а к этому трудно было привыкнуть после респектабельной внешней показной жизни, в которой он привык видеть к себе уважение.

  Но сейчас он совершенно не был готов резко заканчивать запой. По инерции подошёл к зеркалу: на него смотрело одутловатое небритое и унылое лицо пьяницы в трусах и пиджаке на голое тело. Оправив мятый пиджак, он состроил кривую рожу, думая: «Все алкаши, самые даже последние, напускают на себя важный наглючий вид при общении со здоровыми людьми — защитная реакция, ничего другого и мне не остаётся, дерзай, Михаил».

 Во многих случаях, запой у пьющих начинается с какого-либо негативного случая, —  обиды, душевного коллапса, потрясения, впрочем, случается и от радостных событий. Михаил пил, но оптимистично считал, что запой, это не про него. Перед очередным заплывом он строил планы на завтрашний день, собирался вызвать приходящую уборщицу, чтобы она прибралась в квартире, забрала вещи в стирку и глажку, самому сходить в парикмахерскую и сауну. Но вечером, выпив, забывал эти стратегические планы и отправлялся в тернистый алкогольный путь.
 
Вчера на глаза ему попался семейный альбом. В нём было много фотографий с молодой матерью с ним на руках, с ней же постаревшей после смерти мужа; с отцом, всегда в строгом костюме с выражением значительности на лице. Были фотографии из Кисловодска, Пицунды, Карловых Вод и Варшавы. Море дачных фотографий, где отец, с волосатыми плечами, спиной и грудью, круглым брюшком арбузиком, позволял себе фланировать по участку в семейных сатиновых трусах. Большую часть фотографий занимал снимки самого Михаила — в детском саду, в музыкальной школе, с выпускного школьного бала, армейские снимки.

 На одном листе было фото его настоящего отца, где он стоял на авансцене, засыпанной цветами, лучезарно улыбающийся. В голове мгновенно возник тот эпизод, когда мать привела его на этот творческий вечер. Он вспомнил (он всегда это болезненно помнил!) то скептическое выражение лица гения, снисходительно потрепавшего его по волосам и больно ущипнувшего за щёку.

Спонтанно нахлынувшая ярость охватила его. Сейчас он нашел, наконец, слово, которым можно было охарактеризовать эту встречу. Смотрины! «Привела показать продукт своего блуда!» — взревел он. Оплевав фото маэстро, вырвал альбомный лист, долго рвал его на куски с налившимися кровью глазами, рыча: «Отец! Выродок! А я вы****ок, бастард, при живом отце рогоносце, который делал вид, что всё хорошо при живой жене подстилке! Рогоносец папаша, так называемый папаша, облике морале, отослал меня служить, чтобы не видеть свой позор, меня — живое воплощение греха жены! А я, как Фолькнеровский Кристмас из «Света в августе», мучившийся всю жизнь смутными мыслями о капле негритянской крови в нём, носил в себе грех матери.  Не из мести ли к матери, не из-за ненависти ли ко мне, отец отправил меня на перевоспитание в армию?! Он же мог меня спокойно отмазать! Мать решил наказать! Папаня, ты меня к Пшеку отправил, уродец старый, жлобяра, чтобы я глаза тебе не мозолил, чтобы вы****ка не видеть! Морду набить заслуженному композитору, жену шлюху выбросить на улицу духа не хватало — респектабельность! Порядочная, образцовая советская семья! Деньги в армию мне присылал! Представляю, как мать руки ломала, чтобы уговорить его на эти пятнадцать рублей. Пятнадцать! Пятнадцать рублей! Крохобор!»
 
  Швырнув фотоальбом на пол, плача, отфутболил его и обессиленно упал в кресло. Махнув полный стакан водки, он вскоре заснул в кресле — трезвые планы рухнули в очередной раз.

  Эти последние пять дней его измучили. Он почти не спал, временами проваливался в тяжёлый сон, засыпал в кресле, очнувшись, пил. Вздрагивая от каждого постороннего звука, потрясываясь и постанывая, бродил по квартире, охваченный неосознанным страхом и ожиданием чего-то страшного. Даже старинные стенные часы его пугали. Ему казалось, что они идут громче, чем обычно, а каждый ход маятника отзывался болью в голове.
 
  За эти пять дней телевизор он не включал, телефон в итоге разрядился, он к нему не прикасался. В аптечке нашёл связку пачек сильного антидепрессанта, запивал таблетки водкой или пивом, внутренне понимая, что «белочка», пока ещё не сме;ло, но уже прокладывает к нему дорожку.
Нужно было выходить в мир, идти в ночной магазин у дома. Натянув брюки, он провёл рукой по щетине на подбородке, посмотрел на разбросанные по полу бутылки, махнув рукой собирать их не стал, надел тёмные очки и, прихватив пакеты с мусором, вышел. Приметливый чернявый продавец узнал постоянного клиента. С понимающей улыбкой выставил ему на прилавок две больших бутылки «Белуги», упаковку баночного пива «Амстердам» и блок сигарет «Парламент».

  Когда он брёл обратно, у подъезда его неожиданно остановил кавказец с ярко выраженным грузинским акцентом, льстиво спросивший:
— Дарагой, ты здесь живёшь, нет?
Разглядывая его, Михаил быстро вывел — торгаш. Нелепая цветастая рубашка, широкие брюки с понтовым кожаным ремнём, чёрные стоптанные остроносые туфли с обглоданными каблуками, короткая стрижка, наколка на руке на грузинском. Усмехаясь, сообразил, почему этот тип подошёл именно к нему — его вид! К какому-нибудь прилично одетому человеку генацвале, скорее всего, не подошёл бы, он увидел опухшего, небритого, мятого алкаша, с которым можно не церемониться.

  Почему-то он не ушёл, кивнул, разглядывая кавказца.
— Хорошо, хорошо, брат, — потёр руки грузин, обеспокоенно озираясь, придвигаясь к нему и подмигивая, — брат, ты мужчина, я мужчина, да? Один женщина ищу, с ней в ресторан ходил, в бар, деньги много туда-сюда, такси-макси, ей деньги давал. Сюда пришли, она сказал, сестра уйдёт, мы на её квартира пойдём, понимаешь? Она такой блондинка, малодой сапсем, здесь (он ткнул себя пальцем в левую. щёку) это… ну, родынка есть. Её не знаешь?

  Михаил стало весело и немного жалко «кинутого» Ромео: в доме был ещё один выход на другую сторону улицы. Он рассмеялся, щёлкнув пальцами.
— Чито-грито, чито маргалито, да? Ларису Ивановну хочу? Чресла, брат? Зарэжу за брата Вахтанга?
— Так не нужно, да, — обиделся усатый страдалец, — так не могу терпеть, понимаешь? Ты один живёшь, нет?
— Как ты угадал? — скабрёзно ухмыльнулся Михаил.
— Брат! — грузин тронул его за руку. —  Давай к тебе пойдём, да? У меня дэнги есть, водка куплю, закуска-макуска. Посидим, да? Я искать её (выругался он по-грузински) буду лестниц пойду, дверь везде звоныт буду.

  Думая: «Может тебе ещё и ключ дать от квартиры, где деньги лежат?», Михаил постучал костяшкой пальца по циферблату часов.
— Извини, брат. Через пять минут ко мне женщина придёт, понимаешь?
— Вай ме, — разочарованно протянул неудачливый кавалер, — я сам пойду, найду её.
— Ты что сумасшедший, больной? Тебя кинули, генацвале, это Питер, детка, здесь девки лихие.  Кинули тебя, понимаешь, через бедро? Не жди, брат, в доме есть ещё один выход, второй, понимаешь, туда, туда, на другую улицу. Сквозанула она давно, ищи ветра в поле.
— Я её маму, — сжал руки в кулаки неудачливый кавалер, осовело хлопая веками, — найду, глаз на зад натяну,  экспрессивно выдав длинную фразу на грузинском
Михаил тронул его за плечо:
— Красиво звучит, иди, генацвале, иди домой, такая она, сука жизнь.
 
  Генацвале развеселил его, в квартиру он вошёл смеясь. Сев кресло выпил, и включил телевизор. По местному телеканалу шла сводка криминальных сюжетов. Показывали арестованных кавказцев, устроивших стрельбу и поножовщину в клубе, плачущего педофила с окровавленным лицом в наручниках, облаву в подпольном борделе, допрос казнокрада в погонах, упавшего на рельсы метро пьяного, страшную аварию на дороге.
 
  Следующий сюжет заставил его привстать в кресле: бледную Илону фотографировали у ростомера в профиль, анфас, она была в джинсах, лёгкой кофточке и послушно поворачивалась с безразличным выражением лица. Диктор рассказывала, что эта женщина ударила мужа разбитой бутылкой, так называемой «розочкой», в лицо, причин женщина не объясняет, молчит. Задержали её у родственницы, муж в реанимации, жив, но лишился глаза, состояние тяжёлое. Показывали квартиру, где всё произошло — постель в крови, осколки стекла на полу, бедлам.
 
  «Ещё в тот первый раз, когда она яростно говорила, что может это сделать, ты ведь такой исход предполагал, провидец, сказал ей об этом. Мистика! Мысль изречённая сбылась? Она это сделала, к тебе пришла, и как же ты красиво понтовался, юрист хренов, что поможешь ей. Ушла, а ты и думать забыл о ней в крепких объятиях зелёного змея». —  бормотал он, тащась в ванную, держась за стены. Умывшись холодной водой, разглядывая в зеркале опухшее небритое лицо, он вытянул руки с прыгающими пальцами и тяжело вздохнул: «Отчётливый снимок запоя. Вокзальный бомж приличней выглядит, какой из меня сейчас защитник?»
 
  Он стоял у зеркала, мысли тягучие, неповоротливые, никак не могли выдать решение. Он отлично понимал, что в таком развальном состоянии не может помочь Илоне и даже сослужит ей плохую службу. Медлено пришло тяжёлое решение: «Ещё день, другой — по нисходящей, после капельница, сауна, массаж, парикмахерская, чай, чай, чай, звонить, узнать, кто ведёт дело, увидеться с ней. Только бы лыжи не откинул этот вонючий боров».      
 
  Кресло в гостиной, как живое, подобострастно изогнулось, подлокотники гостеприимно раздвинулись, как живые приветливые руки, приглашая в свои объятья. Михаил хлопнул глазами, мотнул головой — кресло приняло обычный вид. «Глюки, глюки, глюки, б-рр, скоро Свидригайловские пауки станут видеться», — прошептал он, передёрнув плечами. Из рассыпанных по столу таблеток, кинув в рот две, запил водкой и испуганно оглянулся на часы: они стучали громче, чем обычно, а стрелки медленно прокручивались назад!

  Сжав голову руками, постанывая, он закружил по комнате и чуть не потерял сознание, когда тишину требовательно и визгливо взорвал дверной звонок. С колотящимся сердцем сбросив тапочки, на цыпочках, подкрался к двери и прильнул к глазку. Холодный пот заливал глаза, за дверью топтался какой-то усатый мужик.
 
  Ознобливо подрагивая, Михаил прокрался к креслу, упал в него, звонок истошно хрипел, но неожиданно, словно поперхнувшись, смолк. За дверью послышалась ругань и удаляющиеся шаги. Часы стучали громче, а стрелки шли назад! Руки тряслись, он налил водки в стакан, выпил и откинул голову на подголовник.

  И тут в его больной голове все векторы сошлись в одной точке. Он ясно вспомнил язвительные уколы Головчина о возможных мстительных грузинских родственниках Агнессы и её слова на именинах о том, что отец оставил ей защитника, который может с ним разобраться за её поруганную честь, когда она захочет к нему обратиться.

 Он глотнул из бутылки. Голос в голове нашёптывал: «Хитрый грузин! Выпасал меня! Коварно предлагал тебя угостить в моей квартире. Мог и там во дворе кокнуть, но разведал, что кругом видеокамеры, искал удобный способ. О, да, в квартире он мог сделать со мной всё, что угодно, конечно же, мучил бы меня зверски. Кинувшая его шлюха — придумка! Он, он, он! Выпасал меня!»

  Часы стучали всё громче. Посыпались стёкла — пущенная им бутылка попала в них, но часы стучали! Он подбежал, сдёрнув,  швырнул на пол, стал топтать, поранил голые ноги. Часы стучали! Застонав, бросился в кладовую за молотком. Скидывал с полок хлам, зачем-то хранимый экономной матерью, ругался, молотка не было, а часы стучали. Сбросил какую-то коробку с пуговицами, мотками тесьмы, булавками, связками одёжных замков-молний, за ней лежал моток бельевой верёвки. Он машинально взял его, ярко вспомнив, что покупал матери металлическую многоярусную сушилку для белья, но она упорно продолжала развешивать бельё на верёвке, а ему приходилось вставать на стул и крепить верёвку на крюки в прихожей.
С мотком он вернулся в гостиную, сел в кресло, часы стучали, стук отдавался болью в висках. В люстре ярко пыхнула и потухла одна лампочка, он испуганно поднял голову. Массивная хрустальная люстра была подвешена на несуразно толстом крюке.
 
  Он смотрел на крюк, сжимая в руке верёвочный моток, смотрел с любопытством, заторможенно, механически распуская моток.
Оторвав взгляд от крюка, растянул кусок верёвки на ширину рук и дёрнул за два конца, верёвка издала звук спущенной тетивы, улыбнулся, «Советская, крепкая». Пришлось идти за ножницами, чтобы отрезать кусок. Просунув свободный конец верёвки сквозь петлю, он надел петлю на шею, стал на стул, примерился, торопливо привязал свободный конец верёвки к крюку и просунул голову в петлю. Откуда-то из угла, раздался звук, похожий на свинячье похрюкивание. Михаил испуганно посмотрел в угол, неловко передвинулся к краю, стул закачался. В следующий миг он лежал на полу, рвал с шеи петлю, ещё через миг истерически хохотал, бормоча: «Недоповешанный…репортаж с петлёй на шее, даже повеситься не сумел. Безрукий, не мог нормально верёвку привязать к крюку». Помассировав шею, он заплакал и отключился.

  На следующий день он нашёл в интернете адрес какой-то шарашки, врачи которой выезжали на дом, позвонил. Врач приехал, он торопливо принялся рассказывать ему, что его выпасал киллер грузин. Разглядывая его с мрачным видом, врач ухмыльнулся: «Их было четверо. Этот иллюзорный грузин, Басаев, Радуев и Софья Перовская».
 
 Перешагивая через бутылки, отшвыривая ногой разбитые части часов, он поднял верёвку с петлёй, рассмотрел упаковку таблеток,  сказал безвольно сидевшему в кресле Михаилу: «Если так уж вам, батенька, хотелось умереть, нужно было просто выпить всю упаковку, а не готовить коктейли. Уверяю вас, всё прошло бы без травм, заснули бы и через пару часов вас бы уже встречал с распростёртыми объятиями Святой ключник Пётр»

 Он помог дойти Михаилу до спальни, уложил в постель, сделал ему несколько уколов, поставил капельницу, заставил выпить кучу таблеток активированного угля. Придя на следующий день, поставил ещё одну капельницу.
Через три дня, после сауны и парикмахерской, припудрив полосу на шее и подбородке, Михаил поехал в прокуратуру.