Запах коньяка

ЗАПАХ КОНЬЯКА

Второй механик, Александр Иванович, высокий статный брюнет, силовую установку нашего парохода знал так, как не каждый отец знает собственных детей. Он чувствовал её на слух, на запах, на дрожь палубы под ногами. За год совместной работы он показал себя только с лучшей стороны, и вся машинная команда слушалась его, как отца родного. Не из страха, а из уважения. Если Иваныч сказал, значит, так и надо.
Теперь он собирался в отпуск, и я, как стармех, заранее позаботился о его замене. В отделе кадров я договорился, что на его должность поставят третьего механика, Серёгу.
Серёга — широкоплечий крепыш, выпускник ДВВИМУ, немногословный, сообразительный и до фанатизма трудоспособный. Для него существовало одно правило: механизмы должны работать. Сколько на это уйдёт времени, час или двенадцать, его не волновало. Я порой, глядя за тем, как он работает в машинном отделении, ловил себя на одной и той же мысли: «А когда же он спит?»
Четвёртый механик Вадик придерживался на этот счёт абсолютно иного мнения. Он считал, что место третьего механика должен занять именно он.
Вадик — сухонький, узкоплечий, с начинающей пробиваться лысиной, мелкий какой-то, будто невзаправду выросший. Недавно закончил Херсонскую мореходку, ни особых знаний, ни опыта не имел. Я так и сказал в кадрах, и там со мной согласились, пообещав прислать нового третьего.
Зато мечтать Вадик умел. Лучше всего ему мечталось в курилке в окружении мотористов, пока те дотягивали сигареты в перерывах на кофе-тайм.
— Вот смотрите, мужики, как всё считается, — говорил он, прищурившись и пуская дым кольцами, словно докладывая на партсобрании. — Плавательский ценз для второго механика — двадцать четыре месяца. Отплавал, справку получил, сдал экзамен — и ты уже второй механик. Потом ещё двадцать четыре месяца — и, пожалуйста, старший механик. Пять-шесть лет, и всё. Я буду человек уважаемый, в кабинете сидеть, чаи гонять. А не как сейчас — руки отмывать от мазута.
— Ты их и сейчас не слишком-то пачкаешь, — буркнул Николай Васильевич, пожилой моторист, не поднимая глаз от окурка.
— Ты, Васильич, ничего не понимаешь, — отмахнулся от него Вадик. — Это временно. Я же не на всю жизнь сюда пришёл. У меня план.
— План у него, — хмыкнул молодой моторист Лёха. — А котёл-то кто в прошлом месяце чуть не угробил?
— Это трубка лопнула. Брак. Заводской, — с видом специалиста между делом ответил Вадик.
— Брак – это у тебя в голове, — тихо пробурчал Николай Васильевич и затушил окурок в большой пепельнице.

Надо пояснить, что плавательский ценз — это время, проведённое моряком на судне в море, подтверждённое специальной справкой о плавании. Без него ни в какие вторые механики не пробьёшься, как ни мечтай. Но Вадик мечтал так, будто ценз набегает сам собой, пока ты сидишь и пускаешь дым в курилке.

Я же видел другое. У Серёги всё его заведование блестело, каждый дизель-генератор, насос и сепаратор работали безукоризненно. У Вадика же везде грязь и бардак, ветошь валялась где попало, а в льялах плавала мазута и вечно возникали проблемы с осушительным насосом из-за забитых фильтров в льяльных колодцах. Четвёртый механик отвечает за котельную установку и паровую систему всего судна, и именно тут Вадик себя и показал. Лопнула опускная трубка на котле. Из-за его недосмотра одного из мотористов чуть не ошпарило паром. Хорошо, что моторист отскочил в последний момент и потом ещё полчаса сидел на трапе белый, как переборка.
Капитан за это сделал прокол в талоне рабочего диплома у Вадика.

Кроме общего диплома механик обязан иметь рабочий диплом, который подтверждается плавательским цензом и специальными экзаменами, и в него вкладывается талон, куда заносятся все прегрешения владельца. Прокол в талоне — штука серьёзная, это не выговор в приказе. Он остаётся на годы.
Вадик знал это. Но завидовать Серёге он от этого не перестал, а скорее наоборот.

Когда судно пришло в порт, на замену Александру Ивановичу выдвинули третьего механика Серёгу, а новый третий механик приехал на борт уже через несколько часов после швартовки. И вот они все втроём два дня носились по машине, пересдавая дела.
А когда Иваныч сдал ключи, подписал акты, то вечером, как положено, решил проставиться перед списанием в отпуск.

Он постучал в мою каюту ближе к шести, одетый в чистую рубашку, выбритый, с тем особым спокойствием, которое возникает у человека, отдавшего пароходу год жизни и теперь уходящего домой.
— Виктор Петрович, зайдите ко мне, если время есть. Посидим на дорожку, — вежливо попросил он.
— Какие могут быть разговоры, Иваныч, — понял я, на что намекает второй механик. — С удовольствием зайду.

В каюте Иваныч накрыл письменный стол белой салфеткой, откуда он её взял, одному богу известно. Нарезанный тонкими кружочками лимон, посыпанный сахаром сверху лежал на маленьком блюдечке. Копчёная колбаска, сыр, банка шпрот, хлеб, нарезанный ровно, одинаковыми ломтями. Посередине стояла бутылка армянского коньяка, пять звёздочек, и две стопки, протёртые до блеска.
— Присаживайтесь, Виктор Петрович, — Александр Иванович отодвинул для меня кресло. — Без вас не начну.
— Ну что ты, Иваныч, — смутился я. — Это тебе положено, ты же в отпуск.
— Положено, — кивнул он. — Но без старшего за стол сесть, это не по-людски. Год, как-никак, вместе отработали.
Он аккуратно откупорил бутылку и разлил содержимое по стопкам. По каюте сразу поплыл знакомый запах: дубовая бочка, сухофрукты, что-то южное, далёкое от наших ржавых бортов и серого моря.
— За что пьём? — посмотрел я на Иваныча, приподняв стопку.
— За машину, — не задумываясь ответил Александр Иванович. — Чтоб не подводила. И за людей, которые её содержат. За Вас, Виктор Петрович, Вы ведь хороший стармех. С вами мне работалось легко и свободно.
— Это ты мне льстишь, — усмехнулся я. — Это тебя слушались, а не меня.
— Меня слушались, потому что вы этому не мешали, — и прикоснулся краем своей стопки с моей. — Это дорогого стоит.
Мы чокнулись, тихо, едва коснувшись краями. Я выпил, как положено, медленно, чувствуя, как тепло расходится от горла к груди коньяк. Закусил лимоном с сахаром, кисло-сладко, и в голове сразу прояснилось.
— Хороший коньяк, — оценил я напиток.
— Из дома привёз, в прошлый отпуск. Берёг для такого случая.
Мы посидели, никуда не торопясь. Поговорили о том, что Серёга потянет должность второго механика, что в машине у ребят порядок и что котёл надо бы к следующему рейсу ещё раз проверить по всем трубкам. Александр Иванович про Вадика говорил осторожно, но в глазах у него мелькало то, что я думал сам.
— С четвёртым вы поосторожней, Виктор Петрович, — как бы между делом начал Иваныч, наливая вторую стопку. — Обиженный человек, а злость у такого постоянно копится и может потом выплеснуться совсем не туда, куда бы тебе хотелось.
— Знаю, Иваныч, — согласился я со вторым механиком. — Но не двигать же его в третьи из-за обиды?
— Нет, конечно, — согласился со мной Иваныч. – Я это просто так говорю.
Вторую выпили так же неторопливо. Потом я поднялся и крепко по-мужски пожал своему второму механику, неоднократно выручавшему меня в течение прошедшего года, руку.
— Счастливо тебе, Иваныч. Отдыхай от души. Когда вернёшься, то всё будет в порядке.
— Спасибо, Виктор Петрович. Будьте здоровы, — пожелал мне Александр Иванович.

Я вернулся к себе в каюту, прикрыл дверь и только присел в кресло, как в коридоре послышались быстрые шаги. Не успел я потянуться за бумагами, как дверь без стука распахнулась, будто ударилась о стопор.
На пороге стоял Вадик с красным лицом, покрытым пятнами. Глаза выпучены, руки сжаты в кулаки, а лысина блестела от пота.
— Это что такое?! — заорал он с порога. — Что это такое, я вас спрашиваю?! – возмущённо проорал Вадик.
— Вадим, во-первых, когда заходишь в чужую каюту, то надо стучаться, — спокойно отреагировал я на появление четвёртого механика. — А, во-вторых, не кричи, я и без этого прекрасно тебя слышу.
— Да плевать! — зло отреагировал на мои слова четвёртый механик и перешагнул комингс каюты. — Мне сказали, что на место третьего механика ставят какого-то пришлого! А я?! Я что, лысый?! Меня что, нельзя перевести в третьи механики? Ведь я же уже около полугода в четвёртых тут сижу.
— Ты, Вадим, четвёртый механик, — сказал я. — И, вот именно, что сидишь, а не работаешь. Вот когда я смогу убедиться, что ты сможешь работать третьим, то я переведу тебя на эту должность или дам тебе рекомендацию, чтобы Служба Судового Хозяйства приняла у тебя экзамен и, если посчитает нужным, то на следующий пароход направит тебя третьим механиком. А этот парень… — я повернулся в кресле к столу и заглянул в документы, оставленные новым третьим механиком, — … Владимир Власов. Никакой не пришлый, он у нас в пароходстве работает. И, тем более что третьим механиком работает уже не первый год.
— Я должен быть третьим! — вновь сорвался на крик Вадик. — Я! По праву! По выслуге! Я здесь уже достаточно отработал!
— Это ты так думаешь, что достаточно, — поправил я взбешённого Вадика. — А я так не считаю. Поэтому этого Власова нам и прислали.
— Это несправедливо! — Вадик ударил кулаком по спинке кресла, стоящего у журнального столика. — Вы за меня не заступаетесь, вы всех своих любимчиков двигаете, а я что, хуже, что ли?! Я такой же механик, как и они! Я диплом имею!
Я поднялся с кресла и подошёл к распалённому Вадику. Не повышая голоса, я продолжил излагать свою точку зрения. Говорил я ровно, прямо глядя Вадику в глаза.
— Послушай меня, Вадим. Ты закончил мореходку совсем недавно. У тебя опыта почти нет, и ты сам об этом прекрасно знаешь. Ты же понимаешь, что третий механик отвечает за дизель-генераторы и топливную систему. Это серьёзная ответственность. Насколько я тебя узнал за эти четыре месяца, ты бы всё это сейчас не потянул…
— Потянул бы! – истерично прервал меня Вадик.
— … Нет, не потянул бы, — я не обратил внимания на слова Вадика. — А потом, у тебя авария на котле. Трубка лопнула, моториста чуть не ошпарило. Ты понимаешь, что это могло закончиться несчастьем?
— Это не моя вина! – уже на полтона ниже вставил Вадик.
— Твоя, Вадим, твоя. Ты четвёртый механик, котёл и паровая система в твоём заведовании. Ты обязан был знать, в каком состоянии трубки. Поэтому капитан тебе прокол в талоне поставил, не просто так.
— Это он из-за неправильной информации, которую Вы подали ему! – со злой усмешкой добавил Вадик.
— Информация доведена до капитана именно такой, какая она была на самом деле. Ты даже ничего не предпринял, чтобы устранить аварию, а всё свалил на мотористов. В курилке сидел и лясы точил, а весь экипаж тогда в де-Кастри зубами от холода щёлкал. И, если бы я не взял всё в свои руки, то неизвестно ещё сколько бы это ещё продолжалось.
От весомых аргументов, в которых сквозила гольная правда, Вадик замолчал, тяжело дыша. А потом его прорвало, и в голосе появилась та неприятная нотка, когда человек понимает, что проигрывает, и ищет, чем бы побольнее ударить.
— А вы сами-то, Виктор Петрович! — прошипел он, и ноздри у него раздулись. — Вы сами-то! От вас перегаром за версту прёт! Вы, стармех, вместо работы только пьянствуете на пароходе! Я сейчас пойду к капитану и всё ему расскажу! Всё, понимаете?! – снизу вверх уставился он на меня.
Я с удивлением смотрел на этого загнанного в угол щенка, потому что такого поворота от Вадика не ждал.
Усмехнулся, покрутил головой и спокойно кивнул на дверь.
— Ну что ж, Вадим, иди, докладывай. Прямо сейчас иди и не откладывай это дело. А то запах быстро выветрится, и докладывать будет не о чем.
— Что?.. — не понял Вадик.
— Иди, говорю. Докладывай. И ещё я тебе один совет дам. Ты бы лучше за своим заведованием смотрел, чем за запахами, которые от старшего механика идут. У тебя в котельной вчера промасленная ветошь под паровыми трубами валялась. Вот это настоящий запах, пожарный. Вот про него бы тебе бы надо было вчера побеспокоиться. Хорошо, что мотористы её вовремя вытащили, а то бы мы сейчас тут на угольках прыгали.
От этого замечания Вадик открыл рот, а потом резко развернулся и выскочил из каюты, хлопнув дверью так, что с полки упала папка с судовыми документами. Я поднял её, положил на место и сел в кресло.
Если честно, на душе стало противно. Не потому, что я боялся жалобы, мне прятать было нечего: две стопки за спокойный прощальный вечер с коллегой, тем более что не в рабочее время. А потому, что человек, которого я пригрел, ради которого мне приходилось краснеть перед кадрами, оказался вот таким – низким и мелочным.

К вечеру судно приняло лоцмана, отшвартовалось и ушло на Магадан.
Серое море за бортом, ветер с востока, чайки провожают нас до самого выхода из бухты Находка. Введя машину в режим полного хода, я поднялся на мостик, чтобы доложить капитану о состоянии машины.
Капитан, среднего роста стройный мужчина с проницательным взглядом и удивительным спокойствием, стоял у лобового окна рубки, заложив руки за спину. Он всегда так стоит, не нервничает, не суетится, будто сам является продолжением судна.
— Машина в режиме полного хода, Андрей Николаевич, — доложил я. — Вот судовые запасы по топливу, маслу и воде, — положил я рапортичку с данными перед капитаном.
— Хорошо, Виктор Петрович, — кивнул он, не оборачиваясь. — Хорошо. Скажите, а что у вас там за шум был на «пяти углах»? Я даже у себя в каюте его слышал. Кто-то так орал, что аж до моей каюты эти вопли дошли.
— Вадик. Четвёртый это там разорялся, — невольно усмехнулся я на слова капитана.
— И чего это он там орал? – продолжал расспросы капитан.
— Недоволен, что третьим его не поставили. Хочет на место Серёги, а Серёгу, как вы знаете, мы во вторые выдвинули, пока Иваныч в отпуске.
— Так, — капитан обернулся и посмотрел на меня внимательным и цепким взглядом. — А почему это он решил, что его должны перевести в третьи? – удивление сквозило в каждом слове капитана.
— Он, видите ли, считает, что этого заслужил, — скептично добавил я. — Я ему объяснял, что у него опыта, да знаний маловато. Плюс авария на котле, вы же сами видели.
— Не только видел, но и пару дней в тулупе в каюте кутался, — с горькой усмешкой подтвердил капитан. — Прокол за это ему сделал. Так что, это получается, что он ещё и на вас голос повысил? – у капитана от удивления даже брови поднялись.
— Повысил, Андрей Николаевич, — соглашаясь, кивнул я. – Да не просто повысил, а ворвался в каюту без стука и начал орать.
Капитан помолчал, а потом тихо спросил:
— А скажите, он что-то про вас говорил? Что-то личное, например? – капитан с выжиданием не сводил с меня глаз.
— Говорил, — решил я ничего не скрывать. — Что от меня перегаром прёт. Что я пьянствую. И что он собирается вам об этом доложить.
Капитан даже бровью не повёл от моих признаний, но поинтересовался.
— А вы что, пили?
— Да, — сознался я. — Две стопки коньяка с Александром Ивановичем выпили. Он в отпуск уходил, проставлялся. Всё честно, в каюте, в порту, после рабочего дня.
— Ясно, — кивнул капитан. — Я про это знал. Александр Иванович меня тоже уважил, пригласил в каюту, и я не отказал ему. Человек отработал год без замечаний, имеет право. А вот ваш Вадик…
Капитан на секунду замолчал, глядя на горизонт, а потом заговорил жёстче:
— Ваш Вадик на старшего механика голос поднял. Ворвался без стука, оскорблял, грозил доносом. Салага зелёный, пороха не нюхавший, а туда же. Это, Виктор Петрович, не просто нарушение субординации. Это развал дисциплины. Если сегодня он на вас орёт, завтра он на вахте мотористам хамить начнёт, а послезавтра в аварийной ситуации кого-нибудь не послушает. Мне такой человек в машине не нужен.
— Я с вами полностью согласен, Андрей Николаевич, — согласился я с капитаном. — Я его не хотел наказывать, думал, остынет.
— Не остынет, — покачал головой капитан. — Такие не остывают, они копят весь негатив и в самый неподходящий момент его могут вылить. У него уже прокол в талоне, это раз. Тут ещё хамство в адрес старшего механика, это два. Я думаю, пора сообщить обо всём этом в кадры. Пусть они уже сами решают, что с ним делать.
— Если вы так считаете, то я с вами полностью согласен, — поддержал я капитана в его дальнейших действиях.
— Считаю, — твёрдо подытожил капитан. — Тем более у нас в экипаже и без того хватает забот. Рейс на Магадан тяжёлый, погода портится, а тут ещё внутренние разборки. Мне нужен спокойный, дружный экипаж. Скандалист и завистник нам здесь не нужен, — капитан помолчал и уже мягче добавил: — Вы хорошо поступили, Виктор Петрович, что не стали на него давить и оправдываться. Спокойно выслушали и указали на дверь. Так и надо поступать с такими.
— Спасибо, Андрей Николаевич, — поблагодарил я капитана за оценку моих действий.
— Идите, отдыхайте, — капитан посчитал, что разговор окончен и отпустил меня. — До Магадана ещё есть время со всем разобраться.

Следующим утром, не откладывая дело в долгий ящик, капитан связался по радио с Владивостоком и вызвал отдел кадров. Инспектор Анатолий Иванович Бабушкин, человек опытный, много лет сидевший на этой должности и знавший всех моряков в лицо, выслушал его спокойно, не перебивая. Я при разговоре не присутствовал, но потом капитан его пересказал мне.
— Понимаете, Анатолий Иванович, — говорил капитан, — у меня на борту четвёртый механик Варкуленко. Недавний выпускник, опыта нет, в рабочем талоне уже прокол за аварию на котле имеет. Вчера он ворвался в каюту к старшему механику, орал, обвинял в пьянстве и угрожал жалобой. Причём поводом послужило то, что его не перевели на должность третьего механика. Это недопустимо, я считаю.
— Понял вас, Андрей Николаевич, — после недолго молчания ответил Бабушкин. — А что старший механик на эту тему говорит?
— Старший механик вёл себя достойно. Спокойно объяснил, почему четвёртый не может быть третьим, и указал ему на неправильность поведения.
— Тогда что вы предлагаете? – в свою очередь задал вопрос Бабушкин.
— Заменить его. Мне нужен в машине благоприятный психологический климат. Конфликт в экипаже, особенно среди командного состава, — это гнилое дело, оно разъедает судно изнутри.
Бабушкин на некоторое время вновь замолчал, а потом ровно сказал:
— Хорошо, Андрей Николаевич. Я согласен. Когда вы возвращаетесь в Находку?
— Через две недели, после Магадана.
— Отлично. Замену я подготовлю. Четвёртого по приходу спишем.
— Благодарю, — поблагодарил Бабушкина капитан и прекратил разговор.

Магадан отработали, как обычно: разгрузка, погрузка, шторм на обратном пути, от которого всё судно скрипело и стонало, а Серёга, ставший временно вторым механиком, целыми сутками не вылезал из машины. Вадик всё это время ходил мрачный, ни с кем не разговаривал, вахты стоял молча, свысока поглядывая на мотористов. Те его сторонились. Николай Васильевич за всё время сказал ему одну фразу: «Мазут отмывать, Вадик, это не стыдно. Стыдно, когда руки чистые, а совесть грязная», — Вадик на слова бывалого моториста не ответил.

Когда через две недели мы вернулись в Находку и пошла обычная портовая суета. Судно запланировали на всю зиму возить лес. Японский заказ.
Судно сразу поставили под погрузку на Астафьева у многочисленных штабелей брёвен, выложенных горами вдоль всего причала.
А по трапу на борт сразу поднялся новый четвёртый механик, молодой аккуратно одетый парень с чемоданчиком в руке.
Вадик, увидев его, понял всё сразу. Он остановился на палубе, будто его по голове ударили, а потом бросился в каюту и через минуту, выскочив из неё, помчался ко мне. Лицо у него снова пошло красными пятнами, губы тряслись, а в глазах стояли злые, беспомощные слёзы.
— Вы!.. — выдохнул он, ворвавшись ко мне в каюту, на этот раз опять без стука. — Это вы!.. Вы всё подстроили!
Я поднял глаза от бумаг, спокойно и без раздражения.
— Вадим, — сказал я. — Закрой дверь. И стучаться научись. Это тебе в жизни пригодится.
Я как раз сидел с помполитом. Игорь Степанович зашёл обсудить график политзанятий на обратный рейс и, по своему обыкновению, не торопился уходить, пил чай из гранёного стакана в мельхиоровом подстаканнике и неспешно листал какую-то методичку.
Вадик стоял на пороге красный, с влажными от злости глазами, и дышал так, будто бежал из машинного отделения до самого мостика.
— Значит, довольны? — начал он с порога, даже не поздоровавшись. — Списали! Как собаку, по первому же рапорту!
Я хотел было ответить Вадику, но помполит поднял ладонь, останавливая меня, поставил стакан на блюдце и повернулся к вошедшему всем корпусом. Лицо у него было совершенно спокойное, даже скучающее.
— Закройте дверь, Вадим Петрович, — сказал помполит ровным голосом. — И присядьте, пожалуйста. Разговор у нас будет недолгий, но серьёзный.
— Я не собираюсь… — чуть ли не взвизгнул Вадик.
— Присядьте, — повторил помполит тем же тоном, и Вадик, сам не заметив, опустился на край свободного стула.
— Вы молодой специалист, — продолжал Игорь Степанович, — и вам доверили ответственный участок. Четвёртый механик отвечает за вспомогательные механизмы, за вахту, за людей, которые под вашим началом несут службу. Но не только за это. Вы, Вадим Петрович, представляете не себя лично. Вы представляете в иностранном порту весь советский торговый флот. Каждый ваш поступок, каждое слово, сказанное на берегу или на борту при иностранцах, это лицо нашей страны.
— Да при чём тут иностранцы! — вскинулся Вадик. — Меня довели! Он же… — Вадик зло посмотрел на меня.
— Я не закончил, — мягко перебил его помполит, и в этой мягкости было больше силы, чем в любом крике. — Вас довели, вы говорите. Допустим. А кто, по-вашему, не должен доводить себя до такого состояния, чтобы при посторонних людях терять самообладание? Советский моряк обязан быть выдержанным. Это не просто пожелание, это требование к тому, кого мы отправляем за границу. Вы же вели себя в порту так, что агент судовладельца, сидевший в это время в каюте капитана, счёл нужным поинтересоваться, всё ли в порядке у нашего экипажа.
— Это он наговорил! — Вадик ткнул пальцем в мою сторону. — Они все тут сговорились!
Я промолчал. Спорить с ним в этот момент было всё равно что подливать масло в огонь.
— Никто ни с кем не сговаривался, — всё так же спокойно продолжил помполит. — Есть факты. Есть рапорты. И есть вывод, который сделал не я и не ваш непосредственный начальник, а руководство пароходства. Вы пока недостойны представлять высокое звание моряка советского флота в империалистическом государстве. Невыдержанность, отсутствие элементарной этики в общении с товарищами. Мне, поверьте, неприятно это говорить молодому человеку, у которого вся жизнь впереди.
— Да что вы мне тут… — Вадик вскочил, и лицо его пошло пятнами. — «Высокое звание», «лицо страны»! Я работал, я вахты стоял, пока вы тут чаи гоняли! Вам бы только лозунги…
— Сядьте, — уже рявкнул помполит, чтобы привести в меридиан пышущего злостью Вадика.
— Не сяду! – Выкрикнул Вадик. — И слушать больше не буду эту… эту проповедь!
Он рванул дверь так, что она ударилась о переборку и отскочила обратно. Мы слышали, как он топает по трапу вниз, потом хлопнула дверь его каюты, и наступила тишина.
Игорь Степанович неторопливо допил чай, аккуратно поставил стакан на стол и вздохнул.
— Горячий парень, — пожал он плечами он. — Из такого мог бы выйти толк. Если бы вовремя научился себя держать.

Через сорок минут вахтенный у трапа доложил, что четвёртый механик сошёл на берег с чемоданом и сумкой. Не сдав ни дел, ни ключей от кладовых, ни журналов, он просто ушёл на берег, не оглядываясь, и скрылся за грузовыми кранами.

Все дела по заведованию четвёртого механика свалилось на нас с Серёгой.
Нового четвёртого механика, тихого, аккуратного парня лет двадцати четырёх, мы почти двое суток водили по машинному отделению, объясняя то, что должен был передать ему предшественник.
Где какие клапана подтекают и о чём лучше не забывать. Как обращаться с сепаратором льяльных вод и фекальной системой. Как Вадик вёл учёт расходных материалов по своему заведованию, а точнее, как он его не вёл. Мы раскапывали по углам недописанные журналы, сверяли остатки по памяти и по бумажкам, а Серёга то и дело бурчал вполголоса, что за такие «сдачи дел» раньше полагалось расстреливать, а теперь вот приходится расхлёбывать самим.
Новичок слушал, кивал, записывал всё в блокнот, и по тому, как он это делал, было видно: этот учиться будет.

Что стало с Вадиком дальше, мы узнали позже, от людей из отдела кадров. Выяснилось, что уволить его из пароходства за самовольное оставление судна оказалось не так просто. Он был молодым специалистом, а закон на этот счёт был строг. После училища его полагалось три года учить, воспитывать и наставлять, а не выбрасывать за борт при первой же ошибке. Так что с формальной точки зрения самоуправство ему списали на неопытность, а выход нашли другой.
Его направили, как это называлось в кадрах, «на перевоспитание» на один из «броненосцев», по-моему, на «Капитан Мышевский». Так в пароходстве называли суда ледового класса, тяжёлые, с усиленным корпусом, ходившие только в Арктику и на Магадан. За границу они почти не ходили, и романтики в этих рейсах было ровно столько, сколько её бывает во льдах при двадцати градусах мороза и штормовом ветре.

Про «броненосцы» в пароходстве ходили свои легенды. Говорили, что для такой борзой молодёжи там создавались особые условия. Со щеглами, которые приходили на них с гонором и амбициями, церемониться никто не собирался. Ни старшие механики, ни боцманы, ни видавшие виды мотористы, которые на таких судах плавали по двадцать лет и умели объяснить новичку его место без лишних слов. Работа там была тяжёлая, график изматывающий, быт суровый, и спрятаться за чью-то спину не удавалось никому.

Те, кто выдерживал, возвращались оттуда другими людьми. Настоящими, грамотными специалистами, у которых из головы выветривались и спесь, и привычка хлопать дверями. Те же, кто не выдерживал, писали заявление по собственному желанию и уходили из пароходства сами, без всякого вмешательства отдела кадров.

Вадик, по слухам, продержался на «броненосце» только первый рейс. Что произошло с ним дальше, я не знаю. Больше наши дороги не пересекались.

25.09.2026г.