Маргарет Бубер-Нойман

Поражаюсь мужеству Маргарет Бубер-Нойман. Не громким, не парадным, не тем, о котором кричат с трибун. А тем, которое проступает в тишине, когда человек, лишённый всего, всё-таки остаётся человеком. Я читаю её книгу «В застенках Сталина и Гитлера: мир во тьме» и чувствую, как во мне поднимается не только ужас, но и благодарность. Она прошла два ада — сталинский и гитлеровский — и не позволила им выжечь в себе душу.

Она родилась в Потсдаме, в семье пивовара Генриха Тюринга, человека деспотичного, и матери либеральной, которая, вероятно, и передала дочери эту непокорность. Уже в юности Маргарет вступила в Союз юных социалистов. Книга Августа Бебеля «Женщина и социализм» стала для неё толчком к политическому развитию, а кумиром — Роза Люксембург. Окончив Берлинский лицей, она работала воспитательницей в детском приюте. Там, среди сирот и нищеты, её существо впервые восстало против несправедливости. Потом был путь в Коммунистическую партию Германии, замужество за Рафаэлем Бубером, сыном философа Мартина Бубера, рождение дочерей Барбары и Юдит. Но личное счастье не заслонило от неё мира. Она работала в Коминтерне, а однажды прочла статью о Московском универмаге и написала в Москву. Ей ответили, пригласили. Она поехала с восторгом, а увидела серые лица, убогую одежду, запустение, голодных детей у витрин. В душе поселились сомнения.

В Москве она познакомилась с Хайнцем Нойманом, одним из лидеров левого крыла КПГ, главным редактором «Красного знамени», депутатом рейхстага. Он стал её гражданским мужем. По требованию Сталина левое крыло КПГ пошло на разрыв с социал-демократами и поддержало требование Гитлера расторгнуть Версальский договор. Нойман, ненавидевший нацистов, выполнил приказ без энтузиазма. Этого ему не простили. Его освободили от постов, лишили места в рейхстаге, отправили в Испанию инструктором Коминтерна. Маргарет последовала за ним. Потом были Швейцария, задержание как нелегалов, тюрьма, требования нацистов о выдаче, и наконец — через Францию — СССР. В Ленинграде ареста не последовало, но жизнь стала жизнью пленников. Они работали в Коминтерне и издательстве «Иностранный рабочий», жили в гостинице «Люкс» под неусыпным оком НКВД. Потом Ноймана арестовали. Три недели Маргарет металась от тюрьмы к тюрьме, простаивала в молчаливых очередях, пока не узнала: Лубянка. Через полгода его расстреляли. «Товарищи» отвернулись. Из гостиницы её выселили в полуразвалившиеся неотапливаемые мастерские. Она продавала книги и вещички. Каждый день — новость: взяли одного, другого, а однажды — всех поляков. Страх. Ожидание. И её доставили на Лубянку.

Я представляю эти московские тюрьмы — Лубянку и Бутырку — переполненными. В камере № 31, где до неё сидела Карола Неер, любимая артистка Брехта, вместо двадцати пяти женщин находились сто десять. Полуобнажённые, липкие от пота, в жаре, духоте, спёртом воздухе, в вони параши. На нарах и досках, разбросанных на земляном полу, все лежали впритык. Руки и ноги затекали. Чтобы повернуться, нужно было будить соседей — поворачивались одновременно. «Когда-то заключённые имели больше места, и мне хотелось этого, наверное, больше, чем другим», — признаётся Маргарет. Туалет на сто десять женщин имел пять отверстий и десять кранов. На всё — сорок минут. Краны перекрывали, кто не успел — пеняй на себя. Но более всего её угнетало ослепление русских заключённых, особенно большевичек. Никто не обвинял режим: во всём винили троцкистов-предателей, их «контрреволюционные происки». Кое-кто считал, что ещё недостаточно арестовывают, ведь вокруг — враги. Я читаю это и думаю: как же надо было искалечить души, чтобы люди в аду искали виновных не в тех, кто их туда бросил, а в таких же жертвах.

Маргарет признали «социально опасной» и приговорили к пяти годам лагерей. Она оказалась в Карлаге НКВД, территория которого равнялась двум Бельгиям. Его щупальцы протянулись от Акмолинска, где находился знаменитый АЛЖИР — Акмолинский лагерь жён изменников родины, — до реки Чу на юге. В ту пору Карлаг принял около миллиона человек. Первые два месяца она работала на прополке в поле, засеянном подсолнечником. Всходы были высотой с дюйм. Непривычная к земледельческому труду, она безумно уставала: спина не разгибалась, солнце жгло руки, волосы намокали от пота. Она не поспевала за другими. Не выполняла норму — получала полпайки хлеба. Поняв, что долго не протянет, осмелилась попросить о пересмотре дела. За это её отправили в специальный отдел для исполнения наказаний. «Грязь в лагере была ужасной, но здесь она была просто шокирующей. Место около общественной уборной было покрыто грудами экскрементов. Заключённые не утруждали себя использованием туалетной ямы. Было невозможно избавиться от зловония. Отделение для женщин было хуже всего, что испытала в лагере. Жуткие ночи с клопами и вшами. Злоба и придирки сокамерниц. Места для ночлега сколочены из твёрдых брусков разных по размеру и толщине. Некоторые женщины предпочитали спать на земле». Временная работа в овощной кладовой была счастьем. Там можно было съесть луковицу, морковку, свеклу. «Это было время прекрасной и благополучной жизни», — вспоминает она. Жила в полуподвале глинобитного барака, который зимой приходилось откапывать из-под снега. Заключённые со штрафной пайкой слепли от авитаминоза, весной им разрешали подкормиться молодой травой в степи. Но туда ещё нужно было добраться.
«К жёнам немецких коммунистов НКВД относился достаточно гуманно».

И вдруг безо всяких объяснений её и нескольких немецких заключённых на санях мчат в Караганду, а оттуда в купейном вагоне под конвоем везут в Москву. Здесь их кормят забытой едой и дают выстиранную одежду. Все они — двадцать восемь мужчин и три женщины — недоумевают: неужели свобода? Но после того, как они обрели человеческий облик, — Брест-Литовск и передача в руки гестапо. О Пакте Молотова-Риббентропа никто не знает. Этот день она запомнит навсегда и подробно опишет позже. Но до этого ещё нужно было дожить.

Пройдя через несколько тюрем, Бубер-Нойман оказалась в женском концлагере Равенсбрюк, в ста километрах севернее Берлина. Счастье ей улыбнулось: она узнала, что её дочери с семьёй деда нашли спасение в Палестине. Это поддерживало волю к жизни. Из ста тридцати восьми тысяч узниц из двадцати трёх стран в Равенсбрюке было уничтожено девяносто две тысячи. Среди тех, кто выжил, — жена и дочь расстрелянного Эрнста Тельмана, жена редактора «Юманите» Мари-Клод Вайян-Кутюрье, баронесса из Франции Бланка Ротшильд. Одной из последних, отправленных в газовую камеру, оказалась Мать Мария — Елизавета Скобцова-Кузьмина-Караваева, в которую некогда был влюблён Блок. Маргарет познакомилась и сблизилась с чешкой Миленой Есенской. Сюда дошёл слух о роспуске Коминтерна. Среди заключённых было немало коммунисток. Они подвергли Бубер-Нойман обструкции, считая, что она клевещет на СССР. Особенно недоброжелательной была Густа Фучикова: её бесила дружба Маргарет с Миленой Есенской, в которую в довоенные годы был влюблён Юлиус Фучик. Густа объявила соперницу объевреевшейся троцкисткой. Советские женщины-военнопленные, напротив, звали её Мать Милена за милосердие и помощь в больничке, где она работала. Именно Милене, которая после процессов утратила веру в большевиков, Маргарет первой рассказала о том, что претерпела в СССР. По её рассказам солагерница, француженка Жермена Тильон, напишет книгу и выступит в Москве на международной конференции «Сопротивление в Гулаге».

Я не знал её лично. Я не сидел в тех камерах и не вдыхал того воздуха. Но я читаю её слова и склоняю голову. Я восхищаюсь её мужеством. Не тем, что она выжила, а тем, что она не разучилась видеть зло там, где оно было, — и в сталинском лагере, и в гитлеровском. Тем, что она не позволила ненависти ослепить себя. Тем, что она рассказала правду, когда многие молчали. Она прошла два ада и вынесла оттуда не злобу, а свидетельство. И это свидетельство — как свет, который не гаснет.

https://t.me/Musat71 ссылка на ТГ канал