Неверноподданный в Новом Свете. Глава VII

Перейти к началу романа: http://proza.ru/2026/08/25/2050
Перейти к предыдущей главе: http://proza.ru/2026/10/09/1345



Фамильная тайна
— Я не хочу, чтобы ты встречался с моим сыном, — сказала Алла, столкнувшись с Володей в коридоре Райкома.
— А алименты получать хочешь? — спросил он.
— Ты обязан мне платить по закону.
— А ты по закону обязана разрешить мне встречаться с Федей.
— Он не хочет с тобой встречаться. Теперь у него есть настоящий отец.
— Что значит «теперь»?
— Я с Павлом расписалась.
— И что же этот настоящий отец делает?
— Он устроил Федю в спортивную школу «Спартака», ему там выдали форму, а летом он поедет в лагерь юниоров в Алушту. Ты бы этого никогда не сделал.
— Если бы он ходил на мои спектакли, я бы познакомил его с профессиональными артистами, и вместо футбола он стал бы заниматься в студии.
— Он прекрасно проживёт и без твоей самодеятельности.
— Это он должен решать сам.
— Он уже давно решил, и я тебе советую не лезть в нашу жизнь.
— В твою жизнь я лезть не собираюсь, а он мой сын!
— Я тебя предупреждаю по-хорошему: не лезь, а то хуже будет.
На следующий день, когда Володя пришёл на работу, секретарша сказала ему, что он уволен, а вещи его сложены в две большие картонные коробки, которые он может забрать в любой момент. Володя замер. Значит, вчерашний разговор с Аллой был не случайным.
«Что же теперь делать? — подумал он, — напиться и то не удастся». Дома он никаких запасов не держал, а главный трезвенник страны запретил продажу спиртного до двенадцати часов дня.
Володя направился в парк. Торопиться было некуда. Ему не надо было разучивать новые роли, встречаться с чиновниками, от которых зависел очередной обмен, и пытаться узнать последние райкомовские новости. Театр он бросил, бизнес у него украли, а знание тайн Красногорского двора теперь не могло ему пригодиться. Самое время плюнуть на всё и поехать на море отдохнуть. Там в спокойной обстановке можно решить вечный вопрос: что делать.
Прогуляв полдня, он зашёл в Федину школу, но сына там уже не было, и Володя отправился к нему домой.
Дверь открыла Алла, и он растерялся: она и Павел должны были быть на работе.
— Чего тебе? — спросила она.
— Я хочу поговорить с Федей.
— Нет, — она попыталась захлопнуть дверь, но он успел поставить ногу за порог.
— Я принёс алименты на следующий месяц.
— Давай, — сказала она.
Он сделал вид, что полез в боковой карман пиджака. Алла воспользовалась этим, вытолкнула его из квартиры и захлопнула дверь. Он пытался с ней заговорить, но она закатила истерику и, судя по звукам, доносившимся изнутри, била посуду.
Вскоре приехала милиция. Володя рассказал участковому, что случилось, но тот, не поверив, стал расспрашивать соседей. Они подтвердили, что слышали женские крики. Осколки тарелок ещё валялись на полу, и Алла, успевшая расцарапать себе лицо, действительно выглядела потерпевшей. Милиционер предупредил Муханова, что, если он ещё хоть раз появится у квартиры своей бывшей жены, его посадят за хулиганство.
Дома Володю ждала открытка из деревни, в которой было всего несколько строк. Соседка Алёны писала, что его бабушка очень плоха.
* * *
Последний раз он видел бабушку на поминках деда Лазаря. К тому времени старики уже несколько лет жили вместе, а поскольку запросы у них были скромные, в посторонней помощи они почти не нуждались. Лишь иногда, предварительно созвонившись, Володя с Давидом по очереди привозили им из города самое необходимое. Однажды Муханов пропустил свою очередь. Давид отчитал его и сказал, что будет всё делать сам. С тех пор они не виделись, и Володя чувствовал себя неловко, но на поминках извинился перед Давидом, а потом вполне искренне присоединился к хору присутствовавших, восхвалявших различные таланты покойника. На следующий день он договорился с соседкой, чтобы та помогала его бабушке, и всё вроде бы шло хорошо. Он регулярно высылал деньги, а Настя, получив перевод, кратко извещала его о том, что всё в порядке. Теперь же она писала, что Алёна больна.
Володя понимал, что в заброшенной деревне любая мелочь может иметь фатальный исход. Много лет назад во время распутицы у их соседки заболел живот, и её муж попросил у председателя подводу, чтобы отвезти больную в госпиталь. Тогда, так же, как и теперь, дороги в деревню не было, и в распутицу никакая «Скорая» до них доехать не могла. Председатель сказал, что гонять лошадей почём зря не будет, а Анюта — молодая здоровая баба, и скоро у неё всё пройдёт. Анюта действительно была и молодой, и здоровой, но через два дня, когда дороги подсохли и её всё-таки привезли в больницу, умерла от перитонита. Жаловаться на председателя было бесполезно, и он продолжал руководить колхозом. За прошедшие годы он ещё больше заматерел, и легко можно было представить, как он себя поведёт, если подвода понадобится для малахольной старухи.
Володя закупил обычный набор продуктов и спросил мать, поедет ли она с ним.
— Нет, — ответила Евдокия Олеговна, — если я понадоблюсь, ты мне позвони.
С тех пор как он пытался насильно отправить её в деревню, они ездили туда порознь.
Народу в электричке было немного. Володя занял место около окна, поставил на пол сумку и достал книгу. Через минуту на сиденье напротив него тяжело опустился мужчина, от которого разило перегаром. Пьянчужка удобно развалился и, судя по всему, приготовился спать, но, посмотрев на Муханова, сказал:
— Вовка, ты?
— Я, — ответил тот, с большим трудом узнав односельчанина. Толик Долгов был его ровесником, но выглядел, по крайней мере, лет на пятнадцать старше. В детстве именно с ним Володя впервые пытался попробовать самогон.
Произошло это, когда им было лет двенадцать. Бабушка застала их в сарае, где они спрятались со спиртным. Она вылила мутную жидкость сначала из единственного стакана, потом из бутылки и, крепко схватив Володю за руку, повела домой, а через неделю, когда его родители уехали в Киев и Володя переселился к ней, усадила внука за стол и сказала:
— Я не хочу, чтобы ты распивал всякую дрянь по подворотням, ты должен уметь пить по-человечески.
Перед Володей на белой скатерти стояло блюдце и маленькая рюмочка, а рядом лежали вилка, нож и салфетка. В середине стола были две тарелки — одна с солёными огурцами, а другая с крупно нарезанными ломтями чёрного хлеба.
— Вообще-то разливать должен мужчина, — сказала Алёна, — но сегодня я сделаю исключение. Положи себе закуску, сделай глубокий выдох и пей.
Володя недоверчиво посмотрел на неё, но Алёна не шутила. Он выпил и сказал, что водка очень горькая.
— Поначалу все так думают, — согласилась она, — закуси, тогда во рту появится вкус. — Он потянул руку за огурцом, но Алёна жестом остановила его, — ты должен есть как воспитанный человек. Для чего у тебя нож с вилкой!
Володя отрезал кусок огурца, откусил хлеб и начал всё это тщательно пережёвывать. Бабушка, между тем, снова наполнила рюмку и подвинула к нему.
— Подожди, дай отдохнуть, — попросил он.
— Отдыхать нельзя, иначе ты никогда не научишься. Пей.
Он выпил, поморщился, потряс головой, как собака, вышедшая из воды, и сказал:
— Всё равно горько.
— Закуси, — Алёна взглядом показала на тарелки.
Это продолжалось до тех пор, пока сознание его не помутилось.
Когда он пришёл в себя от позывов рвоты, голова у него раскалывалась, и он не сразу понял, что лежит на полу в собственной блевотине. Желудок был пуст, и позывы вызывали только резь в животе. Увидев, что он открыл глаза, Алёна сказала:
— Теперь тебе надо опохмелиться.
Володя знал, что отец после запоя требовал водки на опохмелку, но ему было противно от одной мысли о гадости, которая довела его до такого состояния. Он не мог ни пить, ни есть, он даже не мог встать без посторонней помощи. Ему хотелось умыться и почистить зубы. Он с трудом сел, а Алёна протянула ему рюмку и сказала:
— Пей.
Он слабо покачал головой. Она изо всей силы ударила его по щеке и повторила:
— Пей.
Володя подумал, что это ему мерещится. Алёна всегда защищала его и от кулаков отца, и от наказаний матери. Он удивлённо посмотрел на бабушку, а она вновь ударила его. Ему стало ужасно обидно. Она била его только один раз в жизни, когда он был совсем маленький. Он вскоре забыл об этом, а сейчас опять вспомнил и хотел заплакать, но слёз не было. Он попытался закрыть лицо руками, но понял, что ни возражать, ни сопротивляться не сможет, и выпил ещё несколько рюмок.
— Ну что? — спросила Алёна, когда он вновь пришел в себя,;— нравится тебе водка?
Голова у него гудела, во рту он чувствовал такую мерзость, что был противен сам себе, но даже это угнетало его гораздо меньше, чем обида на бабушку.
— За что ты меня? — прошептал он.
— Я не хочу, чтобы ты сделался таким же, как твой отец.
Ещё два дня он не мог ничего есть. Он лишь спал и пил воду.
Этот урок бабушки надолго отучил его от водки, и вот теперь, глядя на Толю Долгова, он подумал, что и сам, наверно, стал бы таким же, если бы не Алёна.
— Знаешь, что твоя бабка на ладан дышит? — спросил Толя.
— Я к ней и еду.
—Ещё хорошо, что она полгода прожила, обычно, когда один старик умирает, второй умирает следом.
— Она всю жизнь была одна, — сказал Володя.
— Как же, одна, — возразил Толя, — сначала она тебя пасла, а потом с Лазарем ворковала. И Додик сюда приезжал. Он и поминки по Лазарю хотел у себя сделать.
— Ты-то откуда знаешь?
— В деревне всё известно. Я даже знаю, что Настя двух тёлок сосёт.
— Врёшь!
— Нет, не вру, — возразил Толя.
Володя вспомнил, что после поминок Лазаря он не очень настойчиво приглашал Алёну к себе, но она категорически отказалась. Тогда он попросил соседку помогать старухе. Настя согласилась, но про такую же просьбу Давида ничего не сказала. Что ж, она ведь никого не обманывала, и осуждать её было не за что. Возможно, она и Давиду написала, что Алена плохо себя чувствует.
— Обычно в хорошую погоду Алёна на улицу выходит,;— перебил его мысли Толя, — но я её уже несколько дней не видел, а вчера Настя сказала, что бабка совсем плоха. Так-то вот, артист-пародист.
— А Давид к ней приезжал? — спросил Володя.
— Да, он был в деревне недели две назад, — и Толя стал рассказывать какие-то деревенские новости, но Володя его уже не слушал.
Когда Муханов зашёл в дом, бабушка сидела на диване.
Увидев его, она сказала:
— Хорошо, что ты приехал, я уж думала, что и умирать мне придется одной.
— Зачем тебе умирать? — спросил он.
— Затем, что пора. Я попросила Настю не писать Додику, потому что мне надо поговорить с тобой наедине. Во-первых, я хочу, чтобы ты похоронил меня рядом с мужем и свекровью, а не в склепе Долгоруковых.
— Ладно.
— Во-вторых, до моих похорон выкопай драгоценности. Они находятся в стеклянной банке в ногах могилы.
— Какие драгоценности? Ты же говорила, что это выдумка.
В детстве на вопросы о коллекции Долгоруковых бабушка отвечала, что богатства Монте-Кристо существуют только в романах Дюма. В конце концов, Володя поверил ей и к слухам о сокровищах стал относиться как к глупым сказкам, поэтому теперь решил, что бабушка бредит. Хорошо ещё, что до сих пор она оставалась в своём уме. Многим везло гораздо меньше, а в деревне до её возраста вообще никто не доживал.
— Ты меня слушаешь? — спросила Алёна, возвращая его к действительности.
— Да, — ответил он.
— Повтори.
— Ты сказала, что на могиле зарыта банка с драгоценностями.
— Княгиня дала их мне перед смертью, и я сделала всё, что она велела. Теперь ты будешь их хозяином, но, чтобы они не пропали, ты должен забрать их сегодня.
— Почему же раньше…
— Ты был ещё слишком молод, — перебила она, — тебе кружил голову театр, и ты мог наделать глупостей. Большое богатство — это большая опасность, а люди — существа слабые, они за грош готовы предать самых близких. Будь очень осторожен и не спеши продавать коллекцию. После смерти Лазаря помочь в этом тебе никто не может. Он был обязан мне жизнью, но я и ему не могла полностью доверять.
— Моей матери ты тоже не доверяла?
— Конечно, нет. Твоя мать — простая деревенская баба, поэтому здесь к ней относились гораздо лучше, чем ко мне, поэтому мы с ней никогда и не были близки, а ты с самого рождения был вылитый дед. Я знала, что ты заслуживаешь большего, чем жить в деревне и пасти коров.
Володя всегда чувствовал это и отвечал бабушке взаимностью. Ни антиалкогольная порка, ни жестокий урок интернациональной солидарности не могли надолго их поссорить. Его притягивала уютная обстановка бабушкиного дома, и, забегая к ней на минутку, он иногда проводил тут несколько часов. Алёна давала ему книги из барской библиотеки, часть которой каким-то чудом ей удалось спасти. Благодаря бабушке он познакомился не только с русской, но и с мировой литературой. Поначалу ему было непривычно читать с ятями и твёрдыми знаками, но он получал удовольствие, держа в руках древние фолианты. Он с самого раннего детства жил двумя жизнями. Одна — с бабушкой, книгами, театром и Давидом, другая — со своими соседями, которым всё это было неинтересно, но с которыми он по необходимости проводил много времени. Он чувствовал, что эти два мира нельзя смешивать, но случайно сделал это, когда спросил Алёну, почему она любит жидёныша Додика больше него, и сразу же был за это наказан.
***
В театр он впервые пошёл с бабушкой. Пьеса была не из лучших, но театральная атмосфера захватила его. Алёна заметила это и иногда возила его на дневные представления. Обычно они встречали там Лазаря с Додиком. После спектакля Лазарь с внуком ехал домой, а Алёна с Володей отправлялись за продуктами и, накупив полный рюкзак еды, поздно вечером возвращались в деревню. Бабушка поощряла любовь Володи к театру до тех пор, пока он не сказал, что хочет стать артистом. Она, так же, как и княгиня, с подозрением относилась к богеме и, когда Володя не сдал экзамен в театральное училище, убедила его поступать в технический институт. Он последовал её совету, а потом и сам уже не захотел кардинально менять свою жизнь.
Теперь Володя думал, что без её помощи не смог бы играть в студенческом театре и должен был бы вкалывать, как Мишка Ларионов. Вся его жизнь сложилась бы по-другому. Он обязан бабушке тем, что учился, не испытывая материальных забот, что смог заплатить за фиктивный брак и теперь живёт в столице. Алёна пожертвовала собственной жизнью и осталась в деревне, для того чтобы сделать из него человека. Ведь она легко могла выйти замуж, уехать из этой богом забытой дыры, а не зарабатывать ничего не стоящие трудодни. Лазарь с удовольствием бы с ней расписался.
В деревне все знали про их отношения, но это не вызывало даже сплетен. Действительно, эка невидаль — малахольная вдова и старый одинокий еврей. Его почему-то всегда называли дед, хотя он был на несколько лет моложе Алёны. Она часто уезжала к нему, а однажды во время школьных каникул они вместе с внуками поехали в Ленинград. Там они гуляли по городу, ходили по музеям, а в конце отпуска дед Лазарь повёл их на экскурсию в бриллиантовую кладовую Эрмитажа. Драгоценные камни были не только его профессией, но и хобби. Он со знанием дела рассказывал про разные украшения, про то, какие камни в них входят и сколько весит каждый из них.
— Откуда вы знаете их вес? — спросил тогда Володя.
— Настоящий ювелир должен определять это с первого взгляда и с точностью до одного карата.
— А вы можете определить стоимость этих украшений с точностью до одного рубля? — спросил Володя.
— Нет.
— Почему?
— Потому что цена зависит от того, кто их покупает и где. Например, недавно серьги из коллекции Долгоруковых на аукционе в Париже ушли за $150000, а за две недели до этого в Москве их приобрели за 40000 рублей. Вот и считай.
— Сколько же стоят все украшения коллекции?
— Я их не видел, поэтому точно сказать не могу, но если коллекция сохранилась, то она является национальным достоянием, а стоит приблизительно, — и Лазарь назвал цифру, которую Володя запомнил на всю жизнь. Потом Володя стал думать, что можно сделать с такими деньгами, но у него не хватало фантазии, чтобы истратить их полностью.
В небольшой библиотеке Лазаря были альбомы с фотографиями ювелирных сокровищ различных музеев мира. Однажды Володя нашёл у него книгу, в которой рассказывалось о наиболее знаменитых подделках. Он внимательно рассматривал цветные иллюстрации, сравнивая оригиналы с копиями.
— Не старайся, — сказал дед Лазарь, увидев, что он делает, — ты не смог бы их отличить, даже если бы держал в руках.
— А вы смогли бы?
— Разумеется, я ведь их и делал, — засмеялся Лазарь.
* * *
— Ты меня не слушаешь, — опять окликнула его бабушка.
— Слушаю, — возразил он.
— Так ты мне обещаешь?
— Да, бабушка, — сказал он, не зная, что именно пообещал.
— До завтра ко мне не заходи, а утром позовёшь Настю. Я оставила ей деньги на похороны. Сегодня ночью выкопай драгоценности и, пока меня не похоронят, держи их при себе. — Она перевела дыхание, посмотрела на него и добавила, — а теперь выйди, я умирать буду.
* * *
Семейный склеп Долгоруковых был разрушен во время еволюции. Увидев, как обошлись жители деревни с усыпальницей, княгиня похоронила сына вдали от родственников и поставила на его могиле скромный памятник. Это был небольшой камень с выгравированной плоскостью для портрета. Лидия Аверьяновна велела Алёне похоронить её рядом с сыном. После её смерти Алёна забрала фотографию Олега домой. Потом она часто приходила на могилу и разговаривала с покойниками, отчитываясь им в каждом прожитом дне.
В деревне знали об этом и считали её тронутой. До того как она разуверила Володю в существовании сокровищ, он был убеждён, что они спрятаны на могиле, но искал их в семейном склепе Долгоруковых. Теперь ему предстояло идти на кладбище ночью, и он долго уговаривал себя, что бояться нечего и это лишь интересное приключение. Жизнь человека вообще очень похожа на детективный роман с непредсказуемым финалом. Во всяком случае, его жизнь. Ведь он, потеряв работу, хотел уехать отдыхать, и тогда драгоценности так и остались бы в земле или их нашёл бы кладбищенский сторож, а при попытке их продать сторожа, скорее всего, ограбили бы и убили. А может, Алёна отдала бы драгоценности Давиду. Недаром же он ездил сюда после смерти Лазаря. Тогда к серьгам, которые оставил ему дед, Додик добавил бы остальные предметы коллекции и стал бы владельцем национального достояния. Теперь, вспоминая тот давний смех Лазаря, Володя был уверен, что ювелир оставил настоящие серьги себе, а продал подделку. Володя посмотрел на часы. Идти на кладбище было ещё рано. Он поставил будильник, лёг и закрыл глаза, но заснуть не удавалось. Он думал о том, как могла бы сложиться его жизнь, если бы Алёна сказала ему о драгоценностях раньше. Ну, хотя бы когда Лазарь был ещё жив.
В час ночи Володя взял лопату, фонарь, старую простыню и пошёл на могилу княгини. Прикинув место, где находится клад, он осторожно снял дёрн и начал копать, бросая землю на расстеленную заранее простыню. На глубине полметра он действительно обнаружил стеклянную банку, вынул из неё украшения и, не глядя, сунул их в карман. Затем зарыл яму, тщательно утрамбовал землю и прикрыл сверху дёрном. Никаких следов от его раскопок не осталось. Вернувшись домой, он подошёл к двери бабушкиной спальни и прислушался. Всё было тихо, он включил свет и разложил на столе украшения, о которых так много слышал. Он не разбирался в драгоценных камнях, но понимал, что если стоимости серёжек ему хватило на фиктивный брак и пять лет безбедной жизни, то теперь в его распоряжении оказалось огромное состояние. Он вспомнил сумму, которую назвал Лазарь, и его охватила нервная дрожь. Не раздеваясь, он лёг в кровать, но как только ему удавалось заснуть, он вздрагивал, просыпался и засовывал руку в карман, проверяя на месте ли украшения. Рано утром, убедившись, что Алёна умерла, Володя пошёл в правление колхоза и позвонил сначала в «скорую», а потом матери. Он пытался позвонить и Давиду, но домашнего телефона Додика у него не было, а на работе ответили, что Лавочкина уволили по сокращению штатов.
К моменту похорон одежда Володи была помята, сам он выглядел усталым и измотанным, то есть именно так, как и должен был выглядеть по мнению соседей.
На поминках односельчане говорили о том, какая Алёна была хорошая и как они её любили. К их обычному косноязычию добавлялась неискренность, и Володя хотел прогнать их всех, но вместо этого, не дожидаясь, пока они разойдутся, пошёл спать. Ночью он с большим трудом встал и, услышав храп матери, ночевавшей в соседней комнате, отправился на кладбище. Он положил драгоценности в ту же банку, зарыл их на том же месте и сразу успокоился, решив, что здесь они будут в полной безопасности. В своей городской квартире держать их он не хотел, там уже был тайник для долларов.
По дороге в Москву Володя думал о превратностях судьбы. Совсем недавно он был в полном отчаянии, но за один день всё переменилось. Теперь у него столько денег, что их с избытком хватит до конца жизни. Даже если он отдаст коллекцию государству, по закону ему положено 50%, и он, наверно, сможет жить не работая и делать всё, что захочет. Хотя нет, не всё. Ему не позволят организовать собственный театр или поехать в Париж. В Советском Союзе для простого смертного ни то, ни другое невозможно ни за какие деньги. Деньги делают человека свободным только в свободной стране.
До сих пор он никогда не задумывался об эмиграции, но до сих пор и выехать отсюда было нельзя, а теперь и выехать можно, и есть с чем. Нужно только узнать, как это делается. Помочь в этом мог Давид, совладелец коллекции. Кстати, странно, что он не приехал на поминки.
Вернувшись домой, Володя по привычке включил телевизор. Последние несколько дней он совсем не следил за новостями и теперь за ужином вполуха слушал, что происходит. После международных новостей ведущий объявил, что, начиная с двадцать шестого июля, все существующие денежные знаки будут изъяты из употребления и заменены новыми, причём каждый гражданин сможет обменять не более десяти тысяч рублей и об этом будет сделана соответствующая запись в паспорте.
Чего-нибудь подобного давно следовало ожидать. Девальвация достигла неслыханных размеров, и немудрено, что правительство объявило о денежной реформе. Ничего удивительного не было и в том, как оно это сделало. За идиотизм властей всегда расплачивались рядовые граждане. Володя подумал, что даже если бы смог найти покупателя на драгоценности, после очередного дефолта деньги всё равно превратились бы в ничего не стоящие бумажки. Значит, правильно он сделал, что оставил коллекцию на месте, но в данный момент нужно подумать, как спасти наличные. Конечно, по сравнению с брюликами Долгоруковых, имеющиеся у него рубли — капля в море, но эта капля осязаема и видима, и терять её совсем не хотелось. Надо обменять наличные, а потом бежать из этой страны к чёртовой матери.
Он посмотрел на календарь. Было двадцать пятое июля. Значит, на обмен денег у людей есть всего один день, и в сберкассах будет столпотворение. Он, конечно, мог занять очередь прямо сейчас, но у него было гораздо больше десяти тысяч, и нужно было срочно что-то придумать.
Утром Володя взял все имеющиеся у него деньги и отправился в сберкассу. Народу там было гораздо меньше, чем он ожидал, но простоял он почти до обеда. За это время он изучил географию помещения, запомнил в лицо всех работниц и понял, что отозвать кого-нибудь из них и поговорить наедине не сможет, а на рабочем месте, да ещё при таком количестве свидетелей, взятку брать они побоятся. Единственная возможность — подождать около служебного входа, когда они пойдут на обед. Он так и сделал, но только потерял время. Подумав, он отправился в паспортный стол, рассчитывая, что там за скромное вознаграждение секретарша выдаст ему справку о потере паспорта, а за хорошее вознаграждение — несколько справок. Противозаконного тут ничего нет…
Узнав о цели его визита, секретарша сказала, что вопрос этот решает начальник в порядке очереди. Володя посмотрел на ожидающих и понял, что они пришли сюда для того же, а судя по физиономиям выходящих из кабинета людей, результаты встречи их не очень устраивали. Когда Муханов, наконец, попал в кабинет и высказал своё пожелание, начальник ответил, что новый паспорт будет готов недели через три, а вот за справкой о потере старого можно будет прийти уже завтра.
— Она мне нужна сегодня, желательно в пяти экземплярах, — сказал Володя.
— О нескольких экземплярах не может быть и речи. Один мы можем вам оформить, но это требует серьёзных усилий, а у нас, как вы видите, наплыв посетителей.
— Я готов отблагодарить.
— Пятьсот рублей.
«Да ты что, с ума сошёл!» — мысленно воскликнул Володя, но по глазам собеседника понял, что тот очень даже в своём уме и торговаться с ним бессмысленно.
— Хорошо, — сказал Володя, — давай.
Только пройдя два квартала, он вспомнил, что хотел получить справку и для матери. Если вернуться, то снова придётся выстаивать очередь. Никому не докажешь, что он здесь уже был. У советской очереди свои законы. Они возникли сразу же после революции и совершенствовались в течение всего периода построения развитого социализма, а поскольку каждому гражданину приходилось их применять по многу раз в день, законы эти знало всё население страны. Вот если бы его мать сама заняла очередь, а потом уступила ему, никто бы слова не сказал, а так возникнет естественный вопрос: какого чёрта он пришёл опять?
Володя выругался и повернул обратно, но пошёл другой дорогой. Он с детства не любил возвращаться, а когда всё-таки приходилось это делать, старался идти другим путём. Завернув за угол, он увидел длинную очередь и со злобой подумал:
 «Наверно, продают шляпу с пером, а в нагрузку носки с заплатой. Суки рваные. Придумали же такое слово — «нагрузка». В нормальных государствах даже не знают, что это такое, она существует только в стране победившего социализма. Дефицитные вещи продают в комплекте с каким-нибудь никому не нужным дерьмом».
Вдруг он остановился. Что-то было не так. Очередь была в почтовое отделение! Там-то точно ничего нельзя было купить. Он подошёл к крайнему и спросил:
— За чем стоите?
— Перевод отправить хочу, — нехотя ответил тот, и Володя сразу всё понял. Эти умники отправляли деньги себе! Как он сам до этого не додумался! А теперь, может, уже поздно. Очередь слишком велика, и, судя по тому, какими темпами она продвигается, до конца дня он не успеет даже войти внутрь. Советский народ, практиковавшийся в борьбе с собственным государством семьдесят лет и накопивший в этой изнурительной битве огромный опыт, находил выход из любого положения. Вернее, находили выход только самые умные, но на сей раз он не попал в их число. Володя встал в конец и, дождавшись, когда за ним займут очередь, сказал занявшему, что скоро вернётся. Затем он пошёл вперёд, напряжённо обшаривая взглядом людей, стоявших ближе него к заветному окошку, но ни одного знакомого не увидел. Вдруг кто-то потянул его за рукав. Он оглянулся. Это был мальчик лет тринадцати.
— Чего тебе? — спросил Володя.
— Дядь Вить, давай отойдём, — ответил тот, а когда уже можно было не опасаться, что их услышат, сказал, — хочешь, я продам тебе очередь?
— Где ты стоишь?
— В самом начале, передо мной десять человек.
— Сколько? — спросил Володя.
— Две тысячи.
— Нет. Больше тысячи дать не могу.
— Дело твоё. Не дашь две, потеряешь всё. Я же видел, что ты стоишь в самом конце.
— Полторы.
— Тысяча семьсот — моё последнее слово. Да или нет?
— Да.
Мальчик провёл его к своей очереди и сказал мужчине, стоявшему за ним:
— Я должен уйти. Вместо меня будет дядя Витя.
Тот посмотрел сначала на мальчика, потом на его вновь приобретённого дядю и безразлично пожал плечами. Настроение у Володи сразу улучшилось. Он стал думать о маленьком прохвосте, который продал ему очередь. При капитализме этот несовершеннолетний комбинатор мог бы стать миллионером. У него для этого были все данные, но платить человеку, который зарабатывал своим умом, было не обидно. Володя стал пересчитывать людей, стоявших перед ним, и, дойдя до первого, увидел, как кассирша не торопясь оформляет перевод. Она не привыкла к такому наплыву посетителей и была страшно зла на них за то, что они лишили её возможности провести день в ленивом безделье и болтовне с сослуживцами. В крайнем случае могли бы отслюнявить ей рублей по пятьсот каждый, это было бы только справедливо. Её раздражала очередь, а тех, кто стоял недалеко от окошка и видел, как она работает, раздражала она, но критиковать её они не решались. Они понимали, что в любом случае успеют послать себе свои собственные деньги, а ссора могла вызвать нежелательный эффект. Женщина могла сказать, что ей нужно в туалет, и пропасть на полчаса. Она уже дважды делала это. Оба раза люди выражали своё недовольство, но не очень агрессивно, понимая, что порядков всё равно не изменишь, а последствия могут быть весьма дорогостоящими. Всем им хотелось излить желчь, и постепенно завязался разговор о том, что отвечать за банкротство страны должны те, кто ей руководит, а никак не они, рядовые граждане. Правда, людей, принимавших участие в дискуссии, никак нельзя было назвать рядовыми. Володя, например, уже давно переводил рубли в доллары, и, хотя эта операция была рискованной, и за неё можно было поплатиться несколькими годами свободы, риск, как показала жизнь, был оправдан.
Излив своё недовольство, люди перешли к более общим темам и стали сетовать на то, что инициатива в России никогда не поощрялась. Конечно, кооперативы пока ещё разрешены, но рано или поздно их прикроют. Скажут, что по теории Маркса средства производства должны находиться в руках государства и их надо национализировать, а бывших хозяев раскулачить и сослать в Сибирь, и народ это с радостью поддержит.
— Ещё как поддержит, — уверенно сказал плотный господин в шляпе, — в некоторых местах этот самый народ уже начал борьбу с эксплуататорами. Недавно мой родственник пытался организовать кооператив в подмосковной деревне и объединился с несколькими энергичными мужиками. Они одолжили деньги и построили свиноферму, чтобы снабжать мясом ближайшие окрестности. Вложения их должны были окупиться года за три. Наверно, это можно было сделать и быстрее, но они пообещали соседям, что будут продавать им мясо дешевле, чем на московских рынках. Таким образом, они хотели подкупить земляков, но тем показалось несправедливым, что их односельчане станут богатыми. Ведь им с рождения внушали, что богатые — плохие. И неважно, что плохие работают с утра до ночи, а бедные пьют не просыхая и не хотят пальцем о палец ударить. Главное, что они бедные и поэтому хорошие. Владельцы кооператива хотели застраховать ферму, но агент, из сельских пролетариев, решил, что взятка, которую ему давали, недостаточна, и торговался несколько дней. За это время односельчане выбрали удобный момент, напоили сторожа, отравили собаку и подожгли свинарник. Так что все вложенные деньги сгорели.
— А что же хозяева?
— Не знаю, но я бы на их месте перестрелял всех соседей. Ведь долги им никто не простил, и отдавать их всё равно придётся, а может, ещё и с процентами.
— Ни в одной стране такого бардака нет, — согласился кто-то.
— Линять отсюда надо, и чем быстрее, тем лучше, — сказал плотный в шляпе.
— Кто ж тебя выпустит?
— Евреев выпускают.
— Ты же не еврей.
— Ну-у-у, — мужчина театрально развёл руками, — за деньги я могу стать кем угодно.
Дома Володя всё время вспоминал этот разговор и театрально разведённые руки. Он думал о том, что у него тоже украли бизнес, а он даже пожаловаться никому не мог, потому что его бизнес был нелегальным. В Советском Союзе идеологические соображения всегда были важнее здравого смысла. Здесь даже собственные деньги нельзя истратить, как хочешь. А уж он нашёл бы им применение. Например, выбрал бы сценарий, снял бы фильм и сыграл бы в нём главную роль. И получилось бы это не хуже, чем у известных и знаменитых. В фильме играть легче, чем в театре. Снимаешь десятка полтора дублей, а при монтаже выбираешь лучший.
В театре же нет черновиков, всё надо делать с первой попытки. Из-за этого и роль надо знать гораздо лучше, и психологическая нагрузка больше, а вдобавок ко всему — ещё неизвестно, чего ожидать от публики. На любительские спектакли ходят такие зрители, которые могут не только икнуть на весь зал, но и во время представления говорить с соседями в полный голос. Володя прекрасно помнил, как однажды какой-то толстый тип в середине действия захотел срочно выйти, и половина ряда должна была встать, чтобы его выпустить. Не-е-ет, в кино играть проще, а поскольку аудитория в тысячи раз больше, то и прославиться можно намного быстрее. Кстати, и вопрос о том, какой артист хорош, а какой плох, весьма относителен. Сделай человеку рекламу — и его все будут считать гением.
Но фильм ему никто снять не позволит. Даже продавать собственные бриллианты и то опасно. Люди, которые в состоянии их купить, потом, не моргнув глазом, его и убьют, чтобы вернуть свои денежки. У них между ног не пробежишь и синяком на физиономии не отделаешься. Бабушка права. Конечно, можно отдать коллекцию государству, но оно оттяпает львиную долю, а оставшегося хватит только до следующего дефолта. И то неизвестно, хватит ли, гарантий никаких. Родное государство, чтобы заполучить оставшиеся пятьдесят процентов, может записать тебя в тунеядцы, лишить собственности и выселить за сто первый километр. Оно знает, как это делать. Дед Лазарь рассказывал, как ЧК забрало всех московских ювелиров и потребовало у них драгоценности для диктатуры пролетариата. Мастера не захотели расставаться со своей собственностью, и их начали пытать. Некоторые не выдержали и раскололись, другие выдержали и ничего не сказали, но расстреляли и тех, и других. Сам Лазарь остался жив только благодаря тому, что, почувствовав опасность, убежал из столицы в Богородск. Инстинкт никогда не обманывал его, и двадцать лет спустя, когда началось дело «врачей-отравителей», он пытался выпроводить к Алёне семью своей дочери, но его не послушали, и он, тайком взяв внука, опять уехал в Богородск, который тогда уже назывался Ногинском, а дочь с мужем заплатили за своё непослушание жизнью. Конечно, Володя — не врач, и не ювелир, и даже не еврей, он всего лишь подпольный бизнесмен, да и то бывший, но ловить ему здесь нечего, а уж если он в советских условиях крутил бизнес, то в свободной стране наверняка что-нибудь придумает. Там у него будет возможность осмотреться и понять, что к чему. И начальный капитал есть. Конечно, там тоже придётся кого-то потеснить, но ведь в Штатах конкуренция дело обычное, а поэтому должна проходить более цивилизованно. Там государство не так откровенно грабит своих подданных. В Америке он сможет получить полную стоимость за драгоценности. И бояться никого не надо. Разумеется, и там уши развешивать нельзя, но среди бела дня его не ограбят, по крайней мере, подождут до ночи. В общем, надо ехать, а сначала узнать у Давида, как это делается. Правда, они не были близкими друзьями и уже давно не виделись, но слинять за это время Давид не мог — он был в деревне всего две недели назад.
Володя опять вспомнил про драгоценности, про то, как дед Лазарь говорил о подделках, и подумал, что старик интересовался их судьбой и знал, за сколько они проданы на аукционе, именно потому, что сам их изготовил. Конечно, Давид не скажет, что теперь эти серьги у него, да он и сам не скажет Давиду, что владеет остальной частью коллекции, но этого и не надо. Зачем обмениваться секретами, каждый может хранить свой.
* * *
Володя несколько раз звонил Давиду на работу и спрашивал сотрудников, где его найти, но никто толком не мог ответить. Отчества Давида Володя не знал, а Лавочкиных в Москве оказалось слишком много, и телефоны их, как сказал работник справочного бюро, давали только по специальному запросу. Володя не стал уточнять, что значит «специальный», и за дополнительную плату упросил работника-пенсионера найти всех Лавочкиных мужского рода подходящего возраста. Таковых оказалось трое, и жили они в разных районах столицы. Володя выбрал самого ближнего и поехал к нему. По дороге он стал обдумывать план разговора. Ведь несмотря на длительное знакомство, они не были близкими друзьями.
Знали они друг друга с раннего детства, а когда им было лет по пять, Володя, повторяя слова отца, назвал Додика жидёнышем. Услышав это, Алёна взяла внука за руку, отвела домой, бросила на пол и, достав ремень, стала методично стегать, объясняя, что обижать сирот — грех, а антисемиты — очень нехорошие люди.
— Очень, очень, очень нехорошие, — говорила она в такт ударам. Значения слова «антисемиты» Володя не понимал. Наказав внука, Алёна велела ему зайти за Давидом и идти на поляну, где играли деревенские ребята. Сама она, опираясь на палку, которой до этого никогда не пользовалась, пошла следом. Мальчики, увидев Додика, стали его дразнить. Алёна, хромая, доковыляла до них, встала, глубоко вздохнула, как бы переводя дух от усталости, а потом с неожиданной ловкостью стала так орудовать своей палкой, что самый активный насмешник ещё долго вспоминал эту встречу. С тех пор Давида никто не трогал, а через некоторое время Лазарь сделал несколько механических игрушек, и деревенские дети приняли иноверца в свою компанию.
На следующий год Давид приехал с дедом, а когда Володя спросил, где его родители, ответил, что они были сначала репрессированы, а потом реабилитированы. Значения этих слов Володя тоже не знал.
Потом Лазарь привозил внука в деревню на зимние и летние каникулы, а весенние Володя с бабушкой проводили у Лазаря в Москве. Когда Володя стал постарше, Давид рассказал ему о кампании «врачей-отравителей» и объяснил, что значат слова «репрессированы», «реабилитированы» и «антисемиты».
После того как Давид поступил в институт, Лазарь приезжал в деревню один и большую часть года жил у Алены. По настоянию бабушки Володя пригласил Давида на свою свадьбу, а тот, по просьбе Лазаря, позвал Володю на свою, но этим их дружба и ограничивалась. Никаких попыток встретиться вне деревни они не делали, но однажды столкнулись в пригородной электричке. Это было неожиданно для обоих, они разговорились, и Володя дал дачному знакомому билеты на свой спектакль. Представление по времени совпало с финалом кубка страны по футболу. Дирекция клуба хотела даже перенести спектакль, однако расписание мероприятий оказалось очень плотным. Зрителей было немного, в основном пожилые женщины. Одним из исключений стал пьянчужка, который зашёл в клуб, чтобы погреться, а в те короткие моменты, когда сцена оказывалась пустой, кричал: «Шайбу, шайбу». Вторым исключением был осветитель. Он следил за футбольным матчем по радио и несколько раз, увлёкшись, уводил прожектор от главных действующих лиц. После спектакля Володя сказал, что плохо себя чувствует, и уехал домой, а общение его с Давидом вновь ограничилось очень редкими разговорами по телефону.
Конечно, такого рода знакомство не предполагало дружеской откровенности, но Муханов решил попробовать.
Первый по списку Лавочкин жил в девятиэтажном доме. Володя остановился перед квартирой, натянул на лицо жизнерадостную улыбку и позвонил. Когда дверь открыли, он понял, что ему повезло.
— Привет, Давид! — сказал он.
Давид смотрел на него несколько секунд, явно ожидая увидеть кого-то другого.
— Неужели ты меня не узнал, я Володя Муханов, твой сосед по даче. Извини, что объявился так неожиданно, но на твоей бывшей работе мне сказали, что ты уволился, твоего домашнего телефона я не знаю, так что я не мог тебя предупредить, а у меня важное дело.
— Для кого оно важное? — спросил Давид, и Володя почувствовал резкий запах спиртного.
— Для меня, конечно, — засмеялся Муханов.
— Так и говори, потому что я во всём люблю точность. А то вот мне недавно позвонил школьный приятель. Мы с ним не виделись лет пятнадцать, а он вместо того, чтобы представиться, сказал: «Привет, это я». Кто я, что я, зачем я? У меня не было настроения отгадывать загадки. Я не люблю, когда мне морочат голову, и сам этого не делаю. Даже когда я звоню любовнице и то говорю: «Привет, это Давид звонит», а она обычно спрашивает: «Какой Давид?» Так вот, у моего бывшего одноклассника тоже оказалось важное дело, — он посмотрел на Володю, сделал паузу и спросил, — так что у тебя?
Володя почувствовал, что Давид и так прекрасно знает, «что у него», и, скорее всего, ожидал его с момента смерти Алёны.
— Я хочу эмигрировать и не знаю, с чего начать, — сказал Володя.
— Почему ты решил, что я знаю?
— Мне так кажется.
— Знаешь, что делают, когда кажется?
— Знаю, — сказал Володя, осеняя себя крестным знамением.
— Ну вот, а для того чтобы эмигрировать, надо быть евреем.
— Я так много времени с тобой общался, что уже давно считаю себя евреем. Так сказать, русский сын еврейского народа.
— А в паспорте что написано?
— В одном написано, что я русский, а в другом — что еврей.
— У жены тоже два паспорта?
— У жены один, но я с ней развёлся.
— У вас дети есть?
— Вроде как есть.
— Что значит — вроде как? Они либо есть, либо нет.
— У меня есть сын, но в том-то и дело, что вроде как, потому что жена не позволяет мне с ним встречаться.
— Тогда она должна подписать бумагу, что не имеет к тебе материальных претензий.
— А без бумаги нельзя?
— Можно, но с бумагой лучше.
— Так с чего же мне начать?
— Пойди в голландское посольство и закажи вызов.
— Почему в голландское?
— Потому что у Советского Союза нет дипломатических отношений с Израилем, его интересы представляет Голландия, и в их посольстве есть израильский представитель. Обратись к нему, он тебе поможет.
— Ты его знаешь?
— Да. Сволочь редкая. Он раньше жил в Бердичеве, работал каким-то снабженцем и ни хрена не делал, а в Израиле ему пришлось пахать по-чёрному. Ему это не понравилось, он нашёл синекуру на исторической родине и вернулся на доисторическую, чтобы заниматься агитацией за репатриацию. Здесь он расписывает всем, какая там лафа и живут-де там люди, как хотят, и делают, что хотят, а ничего не хотят, так ничего и не делают. Ему, наверно, платят поголовно за каждого репатрианта, и он готов отправить в Израиль кого угодно. На месте тамошнего правительства я бы проверял на вшивость всех въезжающих. Ведь отсюда сваливают не только приличные люди, но и уголовники.
— А что, среди ваших есть и такие?
— Среди наших есть любые, это только кажется, что евреев мало, в каждом конкретном случае их много, но в добавок к нашим туда отправляют и ваших.
— Врёшь!
— Нет, не вру.
— Зачем?
— Наверно, заботятся об их благосостоянии. Ведь в свободном мире любому бандиту надо обеспечить человеческие условия. Там же все гуманисты, бля, — Давид сплюнул, но плевок получился не символический, а настоящий, и сгусток слюны оказался у него под ногами. Он выругался и, наклонившись, вытер пол.
— Слушай, Давид, я ещё окончательно не решил насчёт отъезда и не хочу светиться раньше времени.
— Ты засветился тем, что пришёл ко мне, но теперь это не так опасно, как раньше. Товарищ Первый Меченый секретарь, не желая ссориться с Западом, выпустил многих отказников и даже разрешил эмигрировать некоторым диссидентам.
Я думаю, он с удовольствием выгнал бы всех, но в Политбюро ещё слишком сильна гвардия старых маразматиков. К тому же среди диссидентов есть идиоты, которые хотят оставаться здесь и бороться за справедливость.
— А ты?
— Во-первых, я отказник, а не диссидент, а во;вторых, я не хочу героической смерти, я предпочитаю нормальную жизнь.
— Я тоже, — сказал Володя, — будь добр, помоги единомышленнику, сделай мне вызов.
— Ладно, сделаю.
— А ты сам-то давно ждёшь?
— С момента смерти деда. Я знал, что он со мной не поедет, а без него я тоже не мог.
— Почему же он не хотел?
— А ты не догадываешься?
Володя ничего не ответил.
— Значит, догадываешься. Ну и правильно, Алёна никуда ехать не собиралась.
— Слушай, Додик, я, конечно, свинья, я ей не помогал, но у меня как-то не получалось.
— Не получалось — не надо, теперь-то что об этом говорить.
— Ты же помогал!
— Я ей обязан. Она спасла моего прадеда, а потом и деда. Она бы и родителей спасла, если бы они не были идеалистами. Да и ко мне она хорошо относилась. Конечно, не так, как к тебе, но зато она меня ни разу не порола. — Давид ухмыльнулся и добавил: — жалко, что Настино письмо пришло с опозданием, и я на её поминки не успел.
— Я звонил тебе на работу, но мне сказали, что ты уволился.
— Меня выгнали.
— За что?
— За то, что я подал заявление на выезд.
— А сколько в среднем люди ждут разрешения?
— В лучшем случае — месяца четыре, в худшем — несколько лет в лагере строгого режима.
— От чего это зависит?
— От удачи. Мне, например, не повезло. Мой тесть не хочет подписывать разрешение, а когда я стал на него жаловаться, мне ответили, что государство не может бросить человека на произвол судьбы на старости лет. За ним должны ухаживать его дети. Государство почему-то забыло, что этот несчастный ожидает сострадания от дочери, которую сам он оставил в семилетнем возрасте на попечение старой бабки. Он — полукровка с русской фамилией, от своего еврейства давно открестился, и если бы не стал в позу, то никто ничего бы не узнал, а так — мы устроили демонстрацию около его работы, и он сразу же оказался в центре внимания сотрудников.
— Кто это «мы»? — спросил Володя.
— Люди, которым родители или бывшие супруги не дают разрешение на выезд. Нас называют «Бедными родственниками», а поскольку мы бедные, то, как и положено пролетариям, боремся со своими классовыми врагами всеми доступными средствами.
— Ну, а что твой тесть?
— Когда сотрудники узнали, что в нём течёт вражеская кровь, он взбесился. Его, правда, не вызывали на расширенное заседание профкома и не исключали из партии, но он приобрёл скандальную известность, а мы, — Давид сделал ударение на этом слове, — продолжаем её увеличивать. Мы разложили его фотографии в почтовые ящики соседей, а на обратной стороне написали, что он не разрешает своей дочери уехать на историческую родину. То же самое мы написали на заборе его дачи. В общем, атаковали со всех сторон. Ведь мои друзья вынуждены работать сторожами, истопниками и дворниками, и у них достаточно времени, чтобы провести разъяснительную работу среди населения. Кстати, ты тоже будь готов, что после подачи заявления тебя выгонят со службы, а на другую, нормальную, не примут. Меня даже кочегаром взяли с испытательным сроком. Правда, когда котельный босс увидел, что я справляюсь со своими обязанностями, он принял к себе ещё одного родственника.
— Какого родственника? — не понял Володя.
— Бедного, — ответил Давид, — так что, когда ты окажешься на улице, приходи, я помогу тебе устроиться в котельную.
У тебя будут очень приличные коллеги, оба — кандидаты наук.
— А почему же вы по специальности не работаете?
— Объясняю специально для бестолковых, — сказал Давид, — евреев и раньше не очень-то принимали на приличные должности, а теперь, когда мы можем свалить, тем более. Вернее, тем менее. Зачем нормальному человеку лишняя головная боль, её можно получить другим способом, — он подошёл к столу, на котором стояла бутылка водки, две рюмки и несколько яблок, — давай выпьем.
— Ты же никогда не пил, — сказал Муханов.
— Я бы и продолжал не пить, да окружение вынуждает. Впрочем, котельная — это не самое плохое место. Ночью там можно спать, а днём, если нет никаких ЧП, заниматься своими делами.
— А что твой тесть?
— Переживает, бедный, никак не может решить — то ли ему продолжать разыгрывать верноподданного, то ли валить отсюда вместе с нами, предателями и отщепенцами. Да и ты, прежде чем что-нибудь предпринимать, должен определиться.
— Я уже определился.
— Тогда жди вызова.
* * *
Вызов представлял собой большой конверт, запечатанный сургучной печатью с золотой кисточкой. Евдокия Олеговна принесла письмо домой и стала его рассматривать. Володя аккуратно раскрыл конверт и вынул из него свёрнутый вдвое лист мелованной бумаги с водяными знаками. Это был документ на русском и английском языках, в котором говорилось, что гражданка Израиля Мордухович Сара-Мойше-Лейбовна обязуется помогать своему родственнику Владимиру Тихоновичу Муханову и его семье, пока он не обоснуется на исторической родине. Степень родства указана не была. Как Давид и предупреждал, Володе предстояло её выдумать, причём сделать это так, чтобы запутать следы.
— Что это? — спросила Евдокия Олеговна.
— Вызов, — нехотя ответил Володя.
— Куда?
— На постоянное место жительства в Израиль.
— Но ведь для этого надо быть евреем!
— Стать евреем — самое лёгкое: потерял паспорт, получил новый — и всё.
— А я как же?
— А что ты? Пенсию ты получаешь, дом в деревне у тебя есть, а когда я уеду, и квартира останется. Если мне повезёт и я там устроюсь, я тебя вызову, а если нет, то мне будет, куда вернуться, так что мы будем друг друга страховать.
— Да кому я здесь нужна? Я же старуха, только ты и можешь меня защитить, возьми меня с собой.
— Не причитай раньше времени, я ещё никуда не уехал.
— Для чего же тебе это письмо? Ведь о нём уже наверняка все соседи знают, а если они меня начнут спрашивать, что я им скажу?
— Скажи, что я предатель, ты никаких дел со мной не имеешь и только рада будешь, если я свалю в Израиль.
— Что тебе там делать?
— Я туда и не собираюсь, я поеду в Америку.
— А Надя?
— Я же сказал тебе, что ничего ещё не решил.
Володя действительно не знал, как поступить. Приглашение пришло слишком быстро, психологически он не был готов ни к разговору с Надей, ни к отъезду, но письмо на мелованной бумаге с водяными знаками и сургучной печатью произвело на него сильное впечатление. Оно отдавало старинной монументальностью и вызывало в памяти рассказы Алёны о царских грамотах и императорских указах. Наверно, в своё время его предки заверяли все сделки такими вот документами. Значит, люди, которые занимаются выуживанием евреев из Союза, знают, что делают.
Собравшись с духом, он пошёл в редакцию местной газеты, где работала Алла, но там ему сказали, что его бывшая жена уехала к морю и вернётся через три недели. Он с облегчением вздохнул — всё идёт к лучшему. Ему предстояло принять важное решение, и надо было его хорошенько обдумать. Он достал путёвку в дом отдыха и уехал в Сочи.
С Аллой он встретился через месяц и без всяких предисловий сказал ей о своих планах.
— Ты? Эмигрировать! — удивилась она. — А по какому каналу?
— По мочеполовому, — ответил он, почувствовав, что её удивление было наигранным. Скорее всего, она уже всё знала и именно поэтому пришла на свидание с Павлом.
— Если ты хочешь со мной говорить, оставь свои дурацкие шутки.
— А я и не шучу. Я выяснил, что во мне есть еврейская кровь.
Алла посмотрела на его русые волосы, голубые глаза, чуть курносый нос и ухмыльнулась.
— Что, не похож? — спросил он и надел кипу. — А теперь?
— Вылитый еврей, — ответила она. — Ну, и что тебе от меня надо, жидовская морда?
— Подпись, что у тебя нет ко мне претензий.
— А у неё есть, — вмешался Павел.
— Какие же? То, что она не разрешает мне с сыном встречаться?
— Нет, денежные. Если хочешь уехать, заплати ей все алименты.
— Что значит все? — спросил Володя.
— До восемнадцатилетия Феди.
— У меня таких денег нет.
— Попроси у своих мочеполовых братьев, они помогут.
— Всем не напомогаешься.
— Ты же еврей, должен знать, как делать деньги. К тому же ты бизнесом занимаешься.
— Каким бизнесом, ты его у меня украл, а потом и профукал. Ты умеешь только баб окучивать.
— А тебе завидно?
— Вот и зарабатывай этим, — сказал Володя, вспомнив, что ему пришлось вернуть задаток клиентам после того, как Кротов развалил несколько многообещающих комбинаций, — а я вам ничего не дам, и никакой суд вам не поможет. Кажется, так мне твоя жена говорила, когда я хотел со своим сыном встречаться. Я ведь теперь безработный, с меня и взять нечего.
— Ты тунеядец, и тебя за это в любой момент могут посадить.
— Я не тунеядец, это ваше государство не берёт меня на работу из-за национальности. У меня и свидетели есть.
— Они готовы подтвердить это в суде? — спросила Алла.
— Конечно.
— Ну, тогда иди в сторожа, у моего отца как раз место освободилось. Я за тебя походатайствую.
— А ты-то что с этого получишь? Тебе гораздо выгоднее меня отпустить. Если я там нормально устроюсь, тебе тоже что-нибудь перепадёт.
— Как же, перепадёт. Ты и здесь мне ничего не даёшь, могу себе представить, что мне перепадёт, когда ты уедешь.
— Сколько ты хочешь?
— $2000.
— А почему не миллион? Для меня это равнозначно. Ты, наверно, считаешь, что в Америке достаточно выставить шляпу котелком вниз, и доллары сами в неё начнут запрыгивать?
— За спасибо я тебе разрешение не дам.
— Я всё равно уеду, но тогда ты вообще ничего не получишь.
— Ну, это мы ещё посмотрим.
По дороге домой Володя подумал, что Алла знала, о чём он будет с ней говорить. Она даже сумму назвала не колеблясь, кстати, вполне разумную. Конечно, он им таких денег не даст, но тысячу долларов придётся отстегнуть. В любом случае надо подождать. При переговорах такого рода спешить нельзя, тем более что смена национальности тоже займёт некоторое время.
На следующий день он отправился в паспортный стол.
— Здравствуйте, — сказал он секретарше, — я потерял паспорт, и мне нужно получить новый.
— Пишите заявление.
Муханов взял лист бумаги, ручку и через несколько минут вручил секретарше заявление вместе с коробкой конфет, попросив, чтобы она обратила внимание на графу «национальность». Он указал пальцем строчку, где было написано «еврей». Женщина посмотрела сначала туда, а потом на Володю. Совсем недавно этот хитрован хотел получить вместо паспорта справку. Тогда ему это было нужно, чтобы обменять деньги. Значит, они у него есть, и он в состоянии дать гораздо больше, чем одну коробку конфет. Надо лишь устроить всё так, чтобы не увидел начальник, у которого просто нюх на взятки. Его фамилия должна была быть не Сахаров, а Прохиндеев или уж, по крайней мере, Цукерман.
Секретарша взяла коробку, но, до того как успела её спрятать, из кабинета вышел Сахаров-Прохиндеев-Цукерман.
— Здравствуй, Машенька, — сказал он, — за что подарок?
— У Машеньки день рождения, — ответил Володя.
— Он у неё уже был.
— Я не сумел её поздравить вовремя и решил исправить ошибку. Как говорят, лучше поздно, чем никогда.
— У меня тоже скоро будет день рождения, может, вы и меня поздравите? — он взял заявление, быстро просмотрел его и добавил, — такие вопросы решаю я. Проходите, пожалуйста.
Когда они заняли места по разные стороны письменного стола, Сахаров спросил:
— Ты знаешь, что бывает за подделку документов?
— Срок дают, — ответил Володя.
— Так значит, ты меня хочешь подвести под монастырь?
— За что?
— За подлог.
— Какой подлог!
— Не прикидывайся дурачком, ты же русский, а просишь, чтобы тебя записали евреем. Я слышал, как ты говорил с секретаршей.
— Да вы что! Кто же добровольно согласится стать евреем!
— Есть люди.
— Я таких не знаю.
— Знаешь.
— И кто же это, позвольте полюбопытствовать?
— Твоя мать.
— Что?!
— Я тоже сначала решил, что старуха спятила и просто на себя наговаривает, а теперь вижу, что это неспроста.
— Конечно неспроста, — согласился Володя, с трудом сохраняя спокойствие, — моя мать действительно еврейка. Во время войны она потеряла документы, и её записали русской.
— Мне она эту сказку уже рассказывала.
— Это не сказка, вот те крест, — сказал Володя.
— Ты же еврей, что ты крестишься?
— Так ведь Иисус Христос тоже был еврей.
— Ты, парень, говори, да не заговаривайся! Иисус Христос — еврей!
— И ещё какой еврей! Почитайте Библию, узнаете, — сказал Володя.
— Тоже, небось, национальность сменил, чтобы за границу удрать, — буркнул начальник, — но мне всё равно, я нарушать закон не собираюсь.
— Сколько? — спросил Володя.
— $200.
— Ладно, оформляй, — сказал Муханов и вышел на улицу. Он был в полной растерянности, и угнетала его не величина взятки, а то, что он потерял нюх. Его мать, увидев вызов, не только сразу всё поняла, но и сориентировалась гораздо быстрее его. Непонятно лишь, зачем она это сделала. Ведь одна она всё равно никуда не поедет.
Вдруг его поразила страшная догадка: она следила за ним в ту ночь, когда он перепрятал фамильные драгоценности. Вернувшись с кладбища, он даже не посмотрел, спит ли она. Дур-р-рак! Неужели она его обошла? Нет, не может быть. Нужно устроить ей допрос… или произвести обыск… Бесполезно. Если она действительно украла блюлики, то ничего не скажет. Что же делать? Что? Что? Что? Не паниковать — это первое, успокоиться — второе. Может, она ничего и не знает, может, она действительно спала. Сначала надо проверить, на месте ли украшения.
Володя взял такси и поехал в Богородск.


Перейти к следующей главе: http://proza.ru/2026/10/18/1513