Антон - Смоки Мо и Ассаи текст и смысл

Антон (Anton) - Смоки Мо (Smoky Mo) feat Ассаи (Assai)

«Антон» — история персонажа из трека «Герман и Патрик». Он сбежал из психлечебницы и бродит по Санкт-Петербургу в рассуждениях о дальнейшем пути.…

Готово. Это трек «Антон» — Assai & Смоки Мо (с альбома «Цепи и огни», 2021), повествовательный рэп;монолог про человека по имени Антон, длительность ~4:33. Запись распознана внятно, без грубых искажений — вот полная расшифровка. Пунктуацию и разбиение на строки я добавил для читаемости; сами слова — как в аудио.

## Assai, Смоки Мо — «Антон»

Немного пасмурно сегодня.
Антон решал вопросы: трудно ли быть богом ему?
И сколько стоит доза радости, если печаль не стоит ничего?
И хочет ли он быть там, где всё решено?

Собачьи глаза намокли каплями,
Скулит душа, скребёт лапами.
Полные пакеты папирос,
Минеральная вода и письма с букетами роз.
*(;2)*

Куда течёт река и где берёт начало она?
На волнах, снимая мокрую одежду,
Вперемешку с пеной и надеждами к югу,
Мокрый спиной, зачарованный снежной красотой, стоял Антон.
Белым бархатом горы сверкали [каратами], там тот стоп;кадр,
Плавно, так как надо, неторопливо снег таял, превращаясь во влагу.
«Всё будет как обычно», — подумал он:
Миллионы хлопьев спустят горы и утопит мечта.
Сегодня днём судьба обещала Антону новые силы,
Все самые сильные стороны.

Обнажённые тела на земле переплетались,
Руки гладили, пальцы, вонзив ногти в талию;
Там, где мать смотрела фотографии детей
И вместе с ними копалась в хронике дней,
[болееет] Антон — замерзает город, дуют ветра на порывах,
Пьяный воздух изо рта, кривые рельсы, стальные полосы,
В окне вагона горит бордовый закат у перрона.
Полные дамы дарят за деньги то, чего не хватает:
Вчера хватило, а уже понедельник.

Маец, Ольгин, остановка «Площадь Ленина»,
Антон заснул ещё на [удельник],
Как будто пьяный в стельку.
Во сне его навестили тётя, Вита, матери, отец, друг Никита —
Говорили слитно: «Видно, трудный день был вчера, заметно это».
«Антон был дома, но в этом доме ветра.
И как этот чёртов мир станет моим,
Если меня может предать моя мать?
Куда мне деться от мутных глаз тех людей?
Ведь я же вырос с ними — и в чём причина злобы моей?»

Дома из окна машины мелькали.
Антон в городе теряет молодость;
Его встречали гроздья пыльной рябины,
Глаза детей — невинных будущих психов,
[Обдушенных спидом], сторону, где горели огнём шпили,
Сырили в спину проезжавшему мимо Антону:
Сколько лет этот город тонет под накипью!
В один момент он закроет глаза — его…

Куда течёт река и где берёт начало она?
Всё;таки вопросы мучили. На следующий день Антон
Уже выбрался в центр, метр за метром, прямо к храму,
Но сперва решил зайти в шаверму.
В таких местах обычно прожигают время личности,
Но здесь было всё как;то нетипично:
Слишком много спичек, слишком много салфеток для рук,
Слишком много камер на стенах и никого вокруг —
Не было привычных глаз, пустых перечниц,
Девиц в фартуках, пения певиц в динамиках.
Паранойя окутала Антона вмиг, долбила по ушам:
Тик;тирик;тик, не буди, пока ещё не судим.
Откуда эти вопли, голоса, капли?

Собачьи глаза намокли, душа настойчиво тянула к храму,
Но обезображенное худое тело как;то сидело упрямо.
«Наверное, всё;таки трудно быть богом…
И быть ли им вообще богом? Быть зачем?»

Антон запел:
«Я замерзаю, в городе дуют ветра,
В городе летают пули в любое время,
Замерзает тело, тем интересно время,
Кормит демонов время.
Тема и вера с утра — я направлялся к храму,
Но под вечер опять заснул на [удельней].
А вот уже вторник задаёт свой ритм:
Как я мог убивать время, будучи сам убитым,
Полуукрытым, полуодетым,
Валявшимся у стены?»

Меня будили пьяные бармены.
Собачьи глаза намокли каплями,
Скулит душа, скребёт лапами.
Полные пакеты папирос,
Минеральная вода и письма с букетами роз.
Собачьи глаза намокли каплями,
Скулит душа, скребёт лапами.
Полные пакеты папирос,
Минеральная вода и письма, письма, письма…

---

Замечания по точности:
- Это сплошной речитатив;поток, поэтому скрип местами склеил слова и не расставил границы фраз — я их восстановил по смыслу, но **точные строки внутри мог сместить**.
- Спорные фрагменты, где я не уверен в дословности (в квадратных скобках): «сверкали каратами», «болееет/мелеет Антон», «на удельник/удельней» (поётся похоже на «на удэ…/на удельной», возможно название), «обдушенных спидом», «сырили в спину», «маец, Ольгин» (остановки/имена — мог исказить).
- «В городе летают пули… кормит демонов время» — переход Антона на «я» (он сам поёт) слышен отчётливо, оставил как есть.

Хотите — прогоню спорные места (начало и «остановки») отдельными короткими фрагментами, чтобы точнее их снять, либо сверю строки с официальным текстом «Антон» (Assai, Смоки Мо) в интернете.

А ещё я могу:
- Сохранить расшифровки всех треков этого чата в один файл;подборку в рабочей папке.
- Перераспознать по частям спорные строки «Антона» («каратами», «удельник», «обдушенных спидом»), чтобы уточнить их.

- - -

Эту песню я услышал впервые случайно. Она попала мне в плейлист, когда я листал что-то совсем другое. Я не сразу понял, что это Смоки Мо и Ассаи. Просто заиграло что-то тягучее, с медленным битом и голосом, который как будто рассказывает историю. Я прислушался. И через минуту понял: это не просто трек. Это портрет. Человека по имени Антон. Который идёт по городу. И не знает, куда идёт. И зачем. И есть ли вообще смысл идти.

Начинается всё с погоды. «Немного пасмурно сегодня». Не «дождь», не «холодно». А именно пасмурно. Серо. Как в душе. Как в городе. И тут же — вопросы. «Трудно ли быть богом ему? И сколько стоит доза радости, если печаль не стоит ничего? И хочет ли он быть там, где всё решено?» Он спрашивает. Не у Бога. Не у себя. А как бы вообще. В воздух. Потому что ответа нет. И не будет. «Собачьи глаза намокли каплями. Скулит душа, скребёт лапами». Глаза. Собачьи. Не человеческие. Потому что он уже не человек. Или ещё не человек. Он — что-то между. Что-то, что скулит. Что скребёт. Что просит. «Полные пакеты папирос. Минеральная вода и письма с букетами роз». Папиросы. Вода. Письма. Розы. Всё это — детали. Но в них — вся жизнь. Пустая. Или полная. Не важно. Главное, что он несёт это. С собой. Везде.

А потом — река. «Куда течёт река и где берёт начало она?» Вопрос. Который мучает. Который не даёт покоя. «На волнах, снимая мокрую одежду, вперемешку с пеной и надеждами к югу». Он снимает одежду. Мокрую. На волнах. И надежды. Вперемешку с пеной. К югу. Туда, где тепло. Где легче. «Мокрый спиной, зачарованный снежной красотой, стоял Антон». Стоял. Мокрый. Зачарованный. Снегом. Красотой. «Белым бархатом горы сверкали». Белый бархат. Горы. Сверкали. «Плавно, так как надо, неторопливо снег таял, превращаясь во влагу». Снег. Таял. В влагу. В воду. В жизнь. «Всё будет как обычно, — подумал он. — Миллионы хлопьев спустят горы и утопит мечта». Обычно. Всё будет обычно. Горы спустят. Мечта утонет. И это — правда. Которую он знает. Но всё равно стоит. И смотрит. И ждёт.

Дальше — любовь. «Обнажённые тела на земле переплетались. Руки гладили, пальцы, вонзив ногти в талию». Тела. На земле. Переплетались. Руки. Пальцы. Ногти. Талия. Это не про секс. Это про близость. Про то, что было. Или могло быть. «Там, где мать смотрела фотографии детей. И вместе с ними копалась в хронике дней». Мать. Фотографии. Дети. Хроника. Дней. Это уже не про Антона. Это про всех. Про семью. Про память. Про то, что ушло. «Антон замерзает — город, дуют ветра на порывах». Замерзает. Город. Ветра. Порывы. «Пьяный воздух изо рта, кривые рельсы, стальные полосы». Воздух. Пьяный. Рельсы. Кривые. Стальные. Полосы. «В окне вагона горит бордовый закат у перрона». Окно. Вагон. Закат. Бордовый. Перрон. Он едет. Куда-то. Но не знает. Куда. «Полные дамы дарят за деньги то, чего не хватает». Дамы. Полные. За деньги. Дарят. То. Чего не хватает. «Вчера хватило, а уже понедельник». Хватило. Вчера. А сегодня — понедельник. Всё сначала. Всё по кругу.

Потом — сон. «Маец, Ольгин, остановка „Площадь Ленина“. Антон заснул ещё на „Удельной“». Остановки. Станции. Метро. Он спит. Едет. «Как будто пьяный в стельку». Пьяный. В стельку. Хотя, может, и не пил. «Во сне его навестили тётя, Вита, матери, отец, друг Никита». Тётя. Вита. Мать. Отец. Друг. Никита. Все пришли. «Говорили слитно: „Видно, трудный день был вчера, заметно это“». Трудный день. Вчера. Заметно. «Антон был дома, но в этом доме ветра». Дома. Но ветра. Не уют. Не тепло. А ветра. Сквозняк. Пустота. «И как этот чёртов мир станет моим, если меня может предать моя мать?» Мир. Чёртов. Станет. Моим. Если мать. Предаст. «Куда мне деться от мутных глаз тех людей? Ведь я же вырос с ними — и в чём причина злобы моей?» Мутные глаза. Люди. Вырос. С ними. Злоба. Причина. Он не знает. И это — самое страшное.

«Дома из окна машины мелькали. Антон в городе теряет молодость». Дома. Мелькали. Молодость. Теряет. В городе. «Его встречали гроздья пыльной рябины». Рябина. Пыльная. Гроздья. «Глаза детей — невинных будущих психов». Дети. Глаза. Невинные. Будущие. Психи. «Сторону, где горели огнём шпили». Шпили. Огнём. Горели. «Сырили в спину проезжавшему мимо Антону». Сырили. В спину. Ему. «Сколько лет этот город тонет под накипью!» Город. Тонет. Накипь. Годы. «В один момент он закроет глаза — его…» Закроет. Глаза. И всё. Конец. Или начало. Не важно. Важно, что он — закроет.

А потом — снова река. «Куда течёт река и где берёт начало она?» Вопрос. Который не уходит. «Всё-таки вопросы мучили. На следующий день Антон уже выбрался в центр, метр за метром, прямо к храму». Центр. Метр. За метром. Храм. «Но сперва решил зайти в шаверму». Шаверма. Просто. Обыденно. «В таких местах обычно прожигают время личности». Личности. Прожигают. Время. «Но здесь было всё как-то нетипично: слишком много спичек, слишком много салфеток для рук, слишком много камер на стенах и никого вокруг». Спички. Салфетки. Камеры. Никого. «Паранойя окутала Антона вмиг, долбила по ушам: тик-тирик-тик, не буди, пока ещё не судим». Паранойя. Долбила. Не буди. Не судим. Пока. «Откуда эти вопли, голоса, капли?» Вопли. Голоса. Капли. Откуда. Он не знает. И никто не знает.

«Собачьи глаза намокли, душа настойчиво тянула к храму. Но обезображенное худое тело как-то сидело упрямо». Глаза. Мокли. Душа. Тянула. К храму. Тело. Худое. Обезображенное. Сидело. Упрямо. Не шло. «Наверное, всё-таки трудно быть богом… И быть ли им вообще богом? Быть зачем?» Трудно. Быть. Богом. И быть ли. Вообще. Зачем. И тут — он поёт. «Я замерзаю, в городе дуют ветра. В городе летают пули в любое время. Замерзает тело, тем интересно время. Кормит демонов время». Время. Кормит. Демонов. «Тема и вера с утра — я направлялся к храму. Но под вечер опять заснул на „Удельной“». Утром — к храму. Вечером — снова спал. На Удельной. «А вот уже вторник задаёт свой ритм: как я мог убивать время, будучи сам убитым?» Вторник. Ритм. Убивать. Время. Будучи. Убитым. «Полуукрытым, полуодетым, валявшимся у стены?» Полуукрытым. Полуодетым. У стены. И это — он. Антон.

«Меня будили пьяные бармены». Бармены. Пьяные. Будили. «Собачьи глаза намокли каплями. Скулит душа, скребёт лапами». И снова. Глаза. Собачьи. Душа. Скулит. Лапами. Скребёт. «Полные пакеты папирос. Минеральная вода и письма, письма, письма…» Письма. Которые он несёт. Которые никто не читает. Которые он сам не читает. Но несёт. Потому что это — всё, что осталось. И это — его жизнь. Жизнь Антона. Который идёт по городу. Который спрашивает. Который не находит ответа. И который — замерзает. Но всё ещё идёт. Потому что по-другому — никак.