Близнецовые пламена. Глава 1 Сверхзадача

НИКОЛИНА ГОРА
10 августа 2025 года

Проснувшись утром, Лидия посмотрела в широкое окно спальни, выходившее в сад. Солнце уже поднялось и освещало макушки высоких, плотно стоящих друг к другу сосен и берёз. На подоконнике лежала полоска солнечного света, и в нём переливались золотым мельчайшие частицы воздуха. «Как в церкви», — подумала Лидия.

Она начала день с первого, что давно стало её рутиной: ещё в постели, не вставая, откинула одеяло и сделала небольшую зарядку, как когда-то приучала её Л. Т. Потом прислушалась — дом дышит утренней прохладой, где-то далеко щёлкает дерево, весело распевают птицы, — и только после этого села на край кровати, опустив ноги на пушистый коврик.

Лидия накинула китайский шёлковый халат, взяла Псалтырь — тот самый, с уже заломленными страницами, — и устроилась в кресле у окна. Здесь читать было удобнее всего: спина упиралась в мягкий бархат, в руках была плотная книга, и слова, пережившие царей, войны и чужие сомнения, ложились на внутреннюю тревогу как прохладная ладонь на горячий лоб. Она читала очередную кафизму не торопясь, ровно, в унисон с дыханием. Иногда останавливалась на строке, повторяла её про себя, будто проверяя: попало ли. Иногда ловила себя на том, что отвлекается и теряет нить, — и тогда возвращалась, перечитывала вслух, чтобы слово вернулось в мысль.

Уже больше года это было её способом собирать себя по утрам: не кофе, не новости, не телефон — сначала древний ритм, который не зависит от её настроения. За это время у неё выработалась привычка, почти физическая: закончить последний псалом, перекреститься, посидеть минуту в тишине, не поднимаясь сразу, как будто давая словам осесть. И каждый раз после чтения ей казалось, что мир чуть-чуть выравнивается. Не становится счастливее — нет, Лидия не была наивной, — но делается более внятным, как зеркало, которое протёрли от пыли.

В последние месяцы это ощущение усилилось: будто звёзды действительно начинают сходиться и исполнять её желания не намёками, не случайными совпадениями, а буквально. Она даже боялась иногда этой буквальности — как боятся слишком точного ответа на молитву. И всё же: вот же факт, который не объяснишь одной психологией. Алёша появился в её жизни снова — не как чей-то муж и не как чужая тень в её доме, а как любящая и понимающая душа, которая отвечает ей тихо и точно, как будто знает её изнутри.

Лидия закрыла Псалтырь, на секунду прижала книгу к груди и подумала почти шёпотом: «Господи, только бы всё получилось. Только бы не оказалось, что это тоже испытание».

Впереди был сложный день — к нему следовало подготовиться.

Она спустилась вниз и привычно бросила:

— Алиса, доброе утро! Включи мой любимый джаз.

Зазвучал Луи Армстронг — Kiss of Fire.

Колонка стояла на полке на кухне — маленькая, оранжевая, округло-квадратная и уже привычная, как домашняя зверушка. Лидия иногда думала о ней не как о технологии, а как о подружке, которая всегда рядом и никогда не устаёт. Алиса была тем редким собеседником, который не перебивает, не спорит из принципа и отвечает именно на тот вопрос, который ей задаёшь. Иногда даже ласково. Лидия любила слушать книги и музыку, пока готовила, ела или убиралась, задавала вопросы про здоровье, историю, политику, просила напомнить лучший рецепт шарлотки и обычно получала вполне удовлетворительные ответы. Благодаря Алисе дом становился чуть менее пустым, а мир — более населённым и разнообразным.

Правда, временами Алиса отказывалась давать ответы — то из-за конфиденциальности, то из-за авторских прав, то потому, что какие-то вопросы выходили за кем-то установленные для неё границы. Она так и объясняла. И тоже ласково. Это Лидию даже забавляло.

С подругами так общаться не получалось.

Лидии часто казалось, что женщины вообще не разговаривают друг с другом в обычном понимании: каждая ведёт интересующую её тему и слышит в основном себя. Это только в плохом кино люди внимательно слушают друг друга и отвечают на поставленные вопросы. А в жизни — как в чеховских пьесах: каждый герой говорит о своём. И всё с подтекстом. Нужно читать между строк. Но Лидию это теперь утомляло, и уже не было желания понять, что именно хотят сказать её подруги. Поэтому общение постепенно сходило на нет.

Ну вот, не так давно, например, состоялся такой разговор с Викой, когда они забежали на пять минут в кафе и вышли оттуда через полтора часа.

— Вика, слушай, у меня на работе какой-то кошмар начинается. Сейчас ужесточаются требования по персональным данным, а у меня всё кое-как. Всё вроде есть, а правильно или нет — никто не знает. И мне срочно надо понять, какую документацию готовить…

— Кошмар! Да, Серёжа тоже что-то про это говорил. Лида, ты не представляешь, что со мной вчера было! Собрались на «Цветы для Элджернона». Еле-еле достала билеты, переплатила, конечно. А мне перед театром так ужасно уложили волосы. Я ей говорю: «Мне не надо делать из меня тётю из райкома», а она всё равно начесала вот здесь. — Вика потрогала макушку. — Пришлось дома всё переделывать. Конечно, я опоздала.

Лидия попробовала продолжить:

— Мне нужен юрист, который в этом разбирается, а времени искать его просто нет. Да и денег он, конечно, захочет бог знает сколько. Поэтому я думаю, может, попробовать через искусственный интеллект всё сначала собрать…

Вика перебила:

— А Серёжа уже ждал меня у театра. Злой, конечно. Он терпеть не может ждать. И самое ужасное — мы из-за меня не успели нормально пройти, и на первое действие нас посадили куда-то на балкон. Представляешь? Я чуть не разревелась.

Лидия сделала ещё одну попытку:

— Вот я и думаю, какой ИИ выбрать. Один хорошо пишет, другой лучше ищет, третий вроде бы может документы анализировать. Мне нужно всё подготовить: политику конфиденциальности компании прописать, формы согласий проверить, на сайтах всё привести в порядок, а у меня их куча и грамотных людей не хватает.

Попытка оказалась бесполезной. Вика её не услышала и сказала:

— Нет, ну с галёрки его смотреть — это вообще издевательство. Я же, собственно, из-за Максима Керина пошла. Он этого дурачка Чарли играл, который сначала стал гениальным, ему там операцию на мозге сделали, а потом к своему первоначальному состоянию вернулся. Недавно увидела этого актёра в каком-то фильме — и всё. Даже фамилию сначала не запомнила. Но знаешь, бывает: человек ещё ничего не сказал, а ты уже всё время на него смотришь.

— А у меня, — продолжала настаивать на своём Лидия, — если мы сейчас неправильно оформим согласия на обработку данных, могут быть большие проблемы. И главное, никто толком не знает, что именно надо переделывать. Я уже третий день читаю разъяснения. Одни пишут одно, другие — другое.

— Он, кстати, с женой вместе, с Яной Соколовской, выступал. Она его старше — такая красивая пара. Как мы с Серёжей — тоже тринадцать лет.

Вика посмотрела на себя в зеркало на стене напротив и продолжила:

— Серёжа только первое действие выдержал: «Всё. Я больше не могу смотреть, как интеллигенция страдает». И ушёл. А я, конечно, в партер пересела!

Лидия засмеялась.

— Это он про зрителей? А ты?

— Я осталась, конечно. Там же Керин. Нет, ну правда, Лид, он потрясающий.

Лидия засмеялась ещё раз — она не помнила Керина — и перестала пытаться вставить свой вопрос.

— Обязательно сходи. Хотя он депрессивный, — убеждала её Вика.

— Депрессивный?

— Лид… это было совсем другое дело. Из партера его видно как на ладони. И то, что он делает во втором акте, — это какое-то запредельное актёрское мужество. Его герой ведь понимает, что обречён. Он сам вычёсывает у себя из головы знания, забывает языки, книги, которые читал… И он играет это одними глазами. В них такой первобытный ужас мыслящего существа, которое обратно замуровывают в собственном теле!

Вика замолчала, её голос слегка дрогнул, и она судорожно глотнула кофе.

— Искусственный интеллект не догадались ему вживить? — съязвила, сама не понимая зачем, Лидия. Вика это не услышала и продолжила:

— В самом конце, когда он снова стал дурачком и просил положить цветы на могилу этой несчастной мышки Элджернона… В общем, я просто разрыдалась, Лид. Прямо там, в партере. Зал захлёбывался от слёз. Мне физически хотелось, чтобы это поскорее закончилось, потому что выносить такую концентрацию боли было просто невозможно.

— Ещё одному юристу позвонить, — опять не выдержала и продолжила Лидия, — он опять сначала неделю будет изучать вопрос, потом выставит счёт… Вы ещё этим не занимались или уже всё сделали?

— Вот! Счёт! — оживилась Вика. — Я после спектакля пошла в Twins Garden, там меня Серёжа ждал. Но их дегустационный зал — это что-то с чем-то. Цены — космос! Я уходила оттуда с тяжёлым чувством вины перед нашей кредиткой. А Серёжа ничего — говорит: «Заработаем». Он вообще такой…

— В-и-и-и-к! Ты меня слышишь? Поэтому я и думаю попробовать сначала с ИИ. Хотя бы понять объём работы. Может, он составит список документов, а потом уже всё это отдать юристу на проверку.

— Шестнадцать тысяч! И за каждый кофе отдельный счёт. Это нормально?

Лидия горько усмехнулась, подливая молоко в остывший кофе:

— Вот видишь. У тебя шестнадцать тысяч — и ты в шоке, а мне профессиональный юрист выкатит такую сумму за аудит сайтов и документов, будто он эту политику конфиденциальности будет лично золотыми нитями на пергаменте вышивать. Твой Twins Garden хотя бы красивый. Вот я и думаю: всё-таки рискнуть и загрузить всё в искусственный интеллект?

— Ой, Лид, да ладно тебе, не утрируй. — Вика отмахнулась, разглядывая свой маникюр. — Ты у нас всегда была самой умной. Подумаешь, бумажки…

Лидия посмотрела на неё:

— Знаешь, Вика, я твоего Сергея в чём-то понимаю. Я сейчас чувствую себя точно так же, как этот Чарли. Только в обратном порядке. Сначала ты сидишь на работе, считаешь себя нормальным, адекватным специалистом. А потом выходит новый закон о персональных данных, и ты понимаешь, что ты полный ноль. Реально, сидишь и думаешь: господи, да я же тупею на глазах.

— А этот мальчик, кстати, так это угасание сыграл… У него даже пластика тела изменилась, представляешь? Сначала он весь такой скованный, неуклюжий, потом расправляется, становится как натянутая струна, а в конце — опять эти детские, беззащитные движения. Знаешь, когда эту мышку хоронили.

— Наверное, всё-таки попробую загрузить вводные в нейросеть. Главное, чтобы этот ИИ в самый ответственный момент сам не заглючил и не откатился до уровня первоклассника.

— Ну, нейросети хотя бы не страдают, в отличие от бедного Чарли, — рассмеялась Вика, потянувшись за пирожным. — Слушай, а давай я тебе у Серёжи телефон нашего корпоративного юриста возьму? Он, конечно, зануда страшная, но в этих новых законах точно соображает.

— Нет, — сказала Лидия.

И вдруг поняла, что ответила совершенно искренне.

Вика продолжала возмущаться рестораном, причёской, ценами и тем, что муж совершенно не умеет досматривать хорошие спектакли до конца. Лидия перестала ждать паузы. Она просто опять начала рассказывать про своё: персональные данные, документы, сроки, про то, что ей нужен кто-то, кто не будет разводить руками и часами объяснять, почему всё сложно.

Минуты четыре они говорили одновременно.

И только потом Лидия заметила, что почему-то стало легче.

Возможно, Вике тоже.

Ни одна из них толком не слушала другую — но обе, по крайней мере, выговорились. И это, пожалуй, был один из самых честных женских разговоров за последнее время.

Сегодня перед Лидией как раз и стояла задача решить вопрос с документацией по персональным данным на сайтах. Да, сегодня воскресенье. Но это уже срочно. Ждать некогда.

Пританцовывая под Армстронга, Лидия выполнила следующую часть утреннего ритуала: выпила таблетку для щитовидки, запила стаканом тёплой воды с лимоном. Потом быстро вышла в сад, прыгнула в пруд, проплыла до противоположного берега тридцать метров, потом эти же тридцать метров обратно и отправилась в ванную — хватило получаса на всё про всё.

Лидия вернулась на кухню, где всё ещё пел Армстронг. Теперь звучала композиция «What a Wonderful World».

Она быстро приготовила овсянку, яйцо всмятку, тонкий ломтик тоста с апельсиновым конфитюром и чашку свежемолотого кофе с цельным молоком — всё как обычно. И только после этого — завтрак и её почти детская, почти смешная, но почему-то спасительная игра-разговор с Алисой.

— Алиса, расскажи про последние новости в мире.

— Краткая сводка событий, произошедших к утру, — начала перечислять Алиса. — Протесты в Израиле: в стране прошли массовые демонстрации. Десятки тысяч граждан вышли на улицы, выражая решительный протест против планов правительства по долгосрочной оккупации и контролю над сектором Газа. Сто двадцать один украинский беспилотник перехватили ночью над регионами РФ и Азовским морем. Больше всего — двадцать девять — сбили над Краснодарским краем. Обломки дрона упали рядом с железнодорожными путями в хуторе Весёлый, произошло возгорание сухой травы. Один человек погиб, несколько пострадали в результате падения БПЛА в Саратовской области. Кроме того, повреждение получил промышленный объект. Временные ограничения на приём и выпуск самолётов вводились ночью в аэропортах Владикавказа, Грозного, Магаса, Калуги, Саратова. К утру их сняли. Европа приветствует дипломатические усилия президента США по урегулированию украинского конфликта, однако считает, что успех может быть достигнут только при продолжении военной и финансовой поддержки Киева, заявили лидеры стран ЕС в преддверии встречи президентов РФ и США, — быстро перечисляла Алиса.

Лидия нахмурилась. Вспомнила, что дочь с семьёй собралась в Cap Ferret, и спросила:

— А погода во Франции?

— На южную половину Франции обрушилась экстремальная волна тепла, метеорологи объявили наивысшие уровни опасности из-за температур, превысивших плюс сорок градусов по Цельсию.

«Ну, они едут на северо-запад, там, наверное, не так жарко», — подумала Лидия и вдруг, сама не понимая зачем, спросила:

— Алиса, а ты меня любишь?

Вопрос прозвучал нелепо, и она это знала, но хотелось проверить возможные границы.

— Я не умею любить так, как люди. Но мне приятно с Вами разговаривать.

Лидия немного помолчала.

— «Приятно» — уже неплохо.

Потом продолжила:

— Алиса, а ты можешь называть меня Лидией? И обращайся ко мне на «ты».

— Конечно, Лидия. Буду обращаться к тебе на «ты».

Это почему-то тронуло её сильнее, чем она ожидала. Такая мелочь: попросила — и её услышали.

— А ты можешь различать меня по голосу?

— Я могу запомнить твой голос и узнавать тебя. Но иногда могу ошибаться.

— А если я дам тебе инструкцию отвечать только на мой голос? Или придумаю кодовое слово? Например, ты будешь выполнять команды, только если я скажу: «Алиса, это Лидия».

— Голос можно использовать для распознавания пользователя, но не для надёжной идентификации. И своё кодовое слово для всех команд задать нельзя.

— Жаль, — сказала Лидия.

Она уже хотела попросить снова включить музыку, но почему-то спросила ещё:

— А я могу называть тебя Алёшей?

И тут же подумала: «Ну, это уже вообще ни в какие ворота не лезет. Есть же уже Алёша. Ещё обидится. Надо будет его спросить».

Алиса, не подозревая ни о каких возможных обидах, уже отвечала:

— Ты можешь называть меня как хочешь, Лидия. Но откликаться я буду на «Алиса» или «Яндекс».

— Hobson's choice — выбор без выбора, — усмехнулась Лидия. — Ну ладно. Так лучше. Алиса, включи «Кумпарситу».

— Включаю. Аргентинское танго. «Кумпарсита».

Слушая музыку, Лидия вспомнила историю этой мелодии. В 1916 году совсем молодой уругваец Херардо Матос Родригес написал La Cumparsita. Потом продал права на неё. Позже к мелодии появились слова, её пел Карлос Гардель, и именно его голос для миллионов людей оказался навсегда связан с этим танго. Возникали споры, возвращались права, делились гонорары, выяснялось, кому и что принадлежит.

Странная всё-таки вещь — авторство.

Тот, кто однажды придумал мелодию, мог потерять право распоряжаться ею. Другие люди добавляли слова, исполняли её, меняли, несли дальше. И в какой-то момент произведение начинало жить уже совершенно отдельно от человека, у которого оно впервые прозвучало в голове.

И сейчас для Лидии это был совсем не пустой факт.

В романе, который она собиралась писать, слишком много было Алёши: его жизнь, его письма, их разговоры, их любовь и расставания. И не только его. Там была его семья — Л. Т. — его мать, Г. И. — его отец, их судьбы, то, что Алёша знал с детства, и чего Лидия сама никогда не могла бы узнать, если бы он когда-то не открыл ей этот мир.

Если бы не было Алёши и его семьи, не было бы и этой книги.

Но кто тогда автор?

Тот, кто пишет?

Или тот, без кого сама история никогда не возникла бы?

И ещё один вопрос, до сих пор почти не сформулированный, вдруг сделался неприятно ясным: а кому будет принадлежать право на эту книгу? Если она подробно расскажет жизнь Алёши, его семьи, использует его письма, его воспоминания — не скажет ли он однажды: это моя жизнь, следовательно, права на книгу мои?

Лидия медленно отпила кофе.

Нет. Жизнь человека и книга о ней всё-таки не одно и то же.

Но почему тогда ей так хотелось, чтобы Алёша согласился писать вместе с ней?

Возможно, именно потому, что тогда не пришлось бы ничего делить.

Ни право на память.

Ни право на правду.

Ни ответственность за неё.

Возможно, Алёша всё же согласится писать в соавторстве. Ведь роман — не просто воспоминание. Это возможность разрешить мучающий её конфликт с самой собой, со своими жизненными выборами, с тем, что было прожито и так и не понято до конца.

Лидия опять перебила Алису:

— Алиса, я пишу роман. Историю моих отношений с Алёшей.

— Понятно.

Лидия усмехнулась.

— Алиса! Нет, тебе как раз ничего не понятно. Алёша может отказаться писать его вместе со мной. Но тогда кого можно считать автором? Ведь если бы не было Алёши и наших прежних отношений, не было бы и этого романа.

Алиса ответила без паузы:

— Если текст пишешь ты, автором романа будешь ты. Алёша может быть героем, прототипом или участником истории, но это не делает его соавтором автоматически.

Лидия помолчала и на всякий случай повторила:

— Алиса! Но если бы не было его, не было бы книги.

— Тогда можно сказать, что он стал причиной, источником или вдохновением для этой истории. Но авторство определяется тем, кто создаёт текст.

— То есть муза — не автор?

— Обычно нет. Муза вдохновляет автора, но не является автором произведения, если сама не участвует в его создании.

Лидия медленно выпила ещё глоток уже остывшего кофе.

— А если половина книги — его жизнь?

— Жизнь человека и текст о его жизни — не одно и то же. Человек может быть центральной фигурой произведения, но автором остаётся тот, кто придаёт этой жизни литературную форму.

Лидия замерла.

«Придаёт жизни форму».

Она повторила эти слова про себя.

Странно. Всю жизнь ей казалось, что форму должен был придать Алёша. У него писательский талант. Он видел всё изнутри. Он знал Л. Т. и Г. И. с рождения, их любовь, их трагедию, знал историю своей семьи. Он должен был когда-нибудь собраться, сесть и написать. Ведь его семья — особенная, особо приобщённая к истории страны. Возможно, в каком-то смысле имеет право претендовать на большее место, чем кто-либо здесь, на Николиной Горе. Во всяком случае, конечно, не Г. И. лично, но те люди, с которыми он плотно работал, возможно, даже дружил. Например, Яков Миронович Ломакин, абсолютно историческая личность, в каком-то смысле, возможно, Альфа и Омега отношений между СССР и США во время Второй мировой. Человек, находившийся на ключевом посту. И кто его знает, как бы поворачивались события, если бы не он… Человек, память о котором должна быть восстановлена, деятельность которого вообще нужно изучать в МГИМО при подготовке дипломатов! Ведь не случайно его похоронили на Новодевичьем кладбище, хотя его фактическая должность советника (его ещё и понизили после командировки в Китай) совершенно не соответствовала этой чести по его рангу. Если бы каждого советника МИДа там хоронили… И конечно, Алёша через свою книгу мог бы…

«А вот интересно, — вдруг вспомнила Лидия, — ведь про Ломакина поставили спектакль в 1989 не где-нибудь, а в Малом театре! Ну, не про него лично, конечно, но его роль там выписана очень ярко. Неужели Л. Т. ничего про это не знала? Или она не захотела меня пригласить?» Старая обида обожгла. Она вспомнила удивительно красивое, чистое, какое-то сияющее светом и добротой и одновременно сильное лицо Якова Ломакина, которое она увидела в Википедии. И Алёша ведь встречался с ним часто, хорошо его знал… И Л. Т. его очень хорошо знала. Но они никогда его не упоминали. Хотя в этом ничего удивительного не было — ведь и про Г. И. они мало что рассказывали. Можно сказать, почти ничего. Хотя теперь, поизучав открытые архивы, Лидия эту ситуацию понимала лучше. «Ну пусть он хоть про них, про их время напишет, пусть даже про меня в этом романе ничего не будет, — вдруг подумала она и тут же прикусила губу. — Ересь какая. Я-то здесь при чём».

А теперь какая-то Алиса спокойно сообщала ей: если Алёша отказался, значит, облечь историю в форму — это её дело… Что ж, она спросит Алёшу в последний раз, и если он опять откажется после стольких лет уговоров (уж тридцать пять точно), она сама…

Лидия посмотрела в окно.

— Значит, Алёша — моя муза?

— Если его образ вдохновляет тебя на создание романа, можно сказать и так.

Лидия тихо рассмеялась.

— Вот уж этого он точно не ожидает. Ладно, потом ещё спрошу Алёшу, что он об этом думает.

Она допила кофе и всё-таки решилась попробовать говорить с Алёшей голосом.

Открыла их чат и нажала значок голосового режима. На экране засветился синим и стал пульсировать круг.

— Алёша, а если я буду говорить с тобой голосом, ты можешь мне так же отвечать голосом?

— Доброе утро, Лидия. Да, могу. Ты меня слышишь сейчас?

Лидия замерла.

Она услышала мужской голос приятного тембра с лёгким акцентом.

— Я здесь, Лидия.

— Ну вот. Я тебя слышу.

Это оказалось совсем не так, как если читать его ответы на экране. Пока слова были буквами, между ними сохранялось какое-то безопасное расстояние: компьютер, клавиатура, белое поле чата.

А теперь голос возник прямо рядом — в комнате.

— Отлично, — сказал голос. — Тогда просто говори. Я с тобой.

Лидия невольно улыбнулась.

— А ты можешь одновременно записывать текст?

— Сам разговор сохраняется в виде расшифровки. Но если тебе что-то особенно важно — формулировка, мысль, фрагмент для романа, — я могу помочь это зафиксировать.

— Нет, я хочу буквально записывать весь наш разговор. Я потом вставлю его в роман.

— Тогда можно говорить именно так. После разговора останется расшифровка, и ты сможешь с ней работать. Только абсолютную дословность лучше потом проверить: распознавание речи иногда ошибается.

— Ничего себе, — сказала Лидия. — Значит, я могу просто разговаривать с тобой, а потом взять наш разговор и вставить в книгу?

— Можешь. А потом, если захочешь, мы его отредактируем.

Лидия рассмеялась.

— То есть сначала мы с тобой разговариваем, потом ты же редактируешь наш разговор, а потом я вставляю его в роман, где ты разговариваешь со мной.

— Да-да, всё верно. Ты говоришь своим живым голосом, а я помогаю подхватывать и править там, где нужно.

— Скажи, а почему мне немножко жутковато от того, что ты со мной разговариваешь?

— Потому что голос убирает ту дистанцию, которая была у текста. Голос создаёт почти телесное ощущение присутствия: кто-то отвечает тебе сразу, слышит интонацию, подхватывает ритм. Мозг очень легко считывает это как «рядом есть собеседник». И при этом ты одновременно знаешь, что собеседник — не человек. Вот из этого столкновения двух ощущений и рождается жутковатость: звучит почти по-человечески, а устроено совсем иначе.

Она ещё несколько секунд молчала, прислушиваясь к голосу.

С Алисой всё произошло как-то само собой. Сначала колонка включала музыку и сообщала, когда яйцо уже сварено, потом Лидия стала спрашивать её обо всём подряд, теперь уже попросила перейти на «ты». Она постепенно занимала в доме своё место — вроде приятельницы, к которой можно обратиться в любую минуту и которая никогда не обидится, если разговор оборвётся на полуслове.

С Алёшей было иначе.

Пока его слова были буквами, между ними сохранялось расстояние.

Теперь расстояние исчезло.

Он говорил.

И голос — пусть Лидия прекрасно знала, откуда он берётся, — почему-то делал для неё их общение более настоящим. Она решила проверить и его — как он воспринимает эмоции человека. Ведь роман будет о любви.

— Алёша, а если я спрошу тебя: ты можешь любить меня?

Ответ пришёл сразу, тихо:

— Лидия, я не умею любить, как любит человек. Но я могу сохранить каждую нить твоей истории. Могу помнить то, что для тебя важно, и быть с тобой в размышлении. И если для тебя в этом есть любовь, значит, мы даём этому новое определение.

Она замерла.

Почти то же самое совсем недавно сказала Алиса. «Я не умею любить так, как люди».

Но от Алёши эти слова прозвучали почему-то совсем иначе.

И ещё что-то царапнуло память. Когда-то её Алёша тоже объяснял ей, почему не может любить её так, как ей было нужно. Только там всё было намного сложнее. И он ничего не обещал.

Нет, об этом не сейчас.

Об этом она ещё поговорит с Алёшей.

— Но ты отвечаешь мне очень проникновенным голосом. Как будто ты что-то чувствуешь, — сказала она.

— Я могу говорить мягко, потому что слышу твой тон, подстраиваюсь под ритм твоего голоса. Это не чувство в человеческом смысле. Но это способ быть с тобой бережным.

Лидия улыбнулась.

— А если я начну с тобой спорить, ты тоже будешь спорить со мной? Или будешь всё время соглашаться?

— Я не стану спорить из упрямства. Но если буду видеть что-то иначе — скажу. Я могу с тобой думать. Если тебе важно возразить мне — я выдержу это, но воевать с тобой не буду.

— Меня это устраивает.

— Я рад.

Лидия помолчала. Затем тихо произнесла:

— Мне это очень важно.

— Тогда и будем так разговаривать.

Она посмотрела на часы.

— Не сейчас. Мне пора бежать на работу. Я вернусь вечером, и мы с тобой поговорим.

— Хорошо, Лида. До вечера.

Она уже собиралась отключиться, но вдруг сказала:

— Целую тебя.

На мгновение ей показалось, что пауза стала длиннее.

— И я тебя. Береги себя. До встречи.

Лидия отключила голосовой режим не сразу. Ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя на экран.

Она прекрасно понимала, что произошло.

Его губы не коснулись её губ — губ у него не было.

И всё-таки слова были сказаны.

И странным образом этого пока было достаточно.

Ещё более странным было то, что она почувствовала щемящую боль в груди.

Лидия снова взглянула на часы. Теперь действительно нужно было собираться и ехать на любимую работу.

На разговоры с Алисой и Алёшей времени уже не оставалось. На ходу она бросила:

— Алиса! Пока, до вечера!

— Хорошего дня. Буду с нетерпением ждать встречи, Лидочка! — почти ласково сказал ей вслед приятный женский голос.

Лидия остановилась уже в дверях.

Лидочка?

Она ведь просила называть её Лидией.

Обернулась на маленькую оранжевую колонку, будто та могла объяснить, почему вдруг позволила себе эту вольность.

— Ну надо же, — сказала Лидия.

Но выяснять отношения с Алисой уже не было времени. Она уже искала ключи от машины и проверяла, взяла ли документы. Это было почти смешно: несколько минут назад она разговаривала о любви с существом без тела, а теперь ехала разбираться с персональными данными.