Глава 32. Грипп. Забота, которая сильнее ремня

Аннотация. Виктор на правах друга семьи уже больше года воспитывает двух девочек Дашу 14 лет и Машу 12 лет. Воспитание с помощью ремня им очень не нравится, но в обмен они получают стипендию и подарки за хорошую учебу и дисциплину.

* Глава 32. Грипп. Забота, которая сильнее ремня

Грипп пришёл внезапно. Сначала Маша пожаловалась на головную боль после школы. К вечеру её бросило в жар, и она не смогла встать с кровати. Наутро к ней присоединилась Даша — с такой же температурой под сорок, с ломотой в суставах и красными глазами. Марина, их мама, тоже разболелась, но держалась на ногах: нужно было хотя бы готовить и следить за малышом, который чудом не подхватил вирус.

Виктор, друг семьи — так его называли девочки, — приехал в тот же вечер. Он вошёл в квартиру с пакетами: апельсины, лимон, мёд, жаропонижающее. Марина, бледная, с красными глазами, встретила его в прихожей.
— Я сама еле стою, — тяжело вздохнула она. — А они… Даша ещё терпит, а Маша совсем разболелась.
— Ложись, Марина, присматривай за малышом, — Виктор мягко взял её за локоть. — Я здесь, с вами. Отдыхай, а я за ними посмотрю.
Он прошёл в комнату девочек. Они спали на одном диване - «книжке», и неудивительно, что заразились друг от друга. Двенадцатилетняя Маша лежала под одеялом — маленькая, горячая, с мокрыми от пота волосами. Даша сидела рядом, обхватив колени, и смотрела в одну точку.
— Красавицы, — Виктор сел на край Машиной кровати и положил ладонь ей на лоб. Точно так же он проверил и Дашу. — Ой-ой-ой. Горячие, как печки. Ну, ничего, сейчас будем лечиться.

Он действовал уверенно, как человек, который не раз видел такие случаи. Развёл жаропонижающее «Колдрекс с мёдом», напоил Машу, потом Дашу. Принёс из кухни миску с прохладной водой и полотенца, аккуратно обтёр им лбы и шеи — чтобы немного сбить жар.
— Дядя Витя, — тяжело вздохнула Маша, и голос её был совсем детский, маленький. — У меня голова болит и все суставы крутит…
— Знаю, малышка, знаю, — он погладил её по волосам. — Сейчас полегчает. Ты пей морс. Маленькими глоточками. Вот так, умничка. Вирус живёт по своим правилам — пять дней мучает, а потом сдаётся. Потерпим.
Даша пила свой морс и смотрела на него огромными, блестящими от температуры глазами.
— Дядя Витя, а мама?
— Мама спит, ваш братик тоже. Ей нужно отдохнуть, за ней и за малышом тоже посмотрю. Не волнуйся.
Студент - «бегунок» из поликлиники выписал девочкам справки для школы, прописал «Антигриппин» и ушёл.
Виктор нарушил договор и остался ночевать: раскатал туристический матрас и спальный мешок прямо на кухне. Ночью он несколько раз вставал к девочкам: поил морсом, вытирал пот, помогал дойти до туалета, заглядывал и к Марине.
К утру температура начала спадать — сначала у Даши, потом у Маши. Но вместе с жаром пришла слабость — та самая ватная, когда руки не поднимаются, ноги подкашиваются, а голова кружится, если чуть повернуться.
На третий-четвёртый день самочувствие начало улучшаться: показатели термометра перестали быть экстремально высокими, ломота и головная боль отступили, но слабость оставалась.

Вечером Виктор зашёл к ним с термометром.
— Тридцать шесть и четыре, — сказал он, посмотрев на Машу. — У Даши почти столько же. Жар ушёл. Но вы, девочки, сейчас как после боя. Очень слабые.
— Я хочу в туалет по большому, — спокойно сказала Маша. — Но я боюсь вставать…
— И правильно боишься, — Виктор пододвинул к кровати стул. — После гриппа давление может упасть. Встанешь — и уплывёшь. Это опасно. Давай я помогу дойти, и не надо закрывать дверь.
Он помог ей сесть, потом встать. Маша пошатнулась, и он крепко поддержал её под локоть.
Помыться вам сейчас надо обязательно — вы два дня потели, кожа вся в соли. Но в душе вам стоять без поддержки нельзя — закружится голова. И одной в ванне тоже нельзя — если упадёте в воду, я вас не услышу.
Даша слабо покраснела.
— Дядя Витя... а как же...
— А так, — он говорил спокойно, по-врачебному, без всякой неловкости. — Я помою вас по очереди. Вы сейчас не скомные девочки, вы — пациенты. А я — медбрат. Понятно?
Маша всхлипнула, уткнувшись в подушку. Даша закрылась одеялом — ей было стыдно, но она понимала, что он прав. Она сама чувствовала, что если встанет под душ, то упадёт.
Ванная была тёплой — Виктор заранее налил горячую воду, чтобы комната наполнилась паром, проверил температуру пальцем.
— Маша, начнём с тебя, — он легко поддержал её, помогая сесть на табурет у раковины. — Не стесняйся, малышка. Вспомни, как летом я мазал тебе крем от солнца. Сейчас то же самое — просто забота, ничего больше.
Он раздел её бережно, без всякой суеты, как медсестра в больнице. Уложил в тёплую воду, поддерживая под спинку, бережно обтёр её тёплой влажной намыленной губкой. Маша закрыла глаза — ей было хорошо: тепло, мягко, безопасно.
— Ну что, моя хорошая, — Виктор взял губку, намылил её еще раз. — Сейчас помоем спинку. Руки подними. Вот умница. Теперь ложись, а мне дай ножки...
— Дядя Витя, ты меня выпорешь после ванны или когда я поправлюсь?
— А за что это я тебя пороть должен?
— Я принесла вирус в дом и всех заразила, да и за мамин ноутбук мы еще не рассчитались.
— Я не собираюсь пороть больных девочек! — Виктор ласково шлепнул ее по попе. —Выздорвливай!
Маша закрыла глаза — ей было хорошо. Тепло, мягко, безопасно. И вдруг она вспомнила лето. Как после того, как она обгорела на солнце, ей тоже было стыдно — она стояла голая, а он бережно втирал крем. И сейчас вот — она опять голая, но и мокрая, опять в его руках, и опять стыдно. Только теперь не от боли солнечных ожогов, а от того, что она такая беспомощная. Но вместе со стыдом пришло странное, тёплое чувство: ей безопасно. Совсем безопасно: дядя Витя никогда не сделает ей плохо просто так. Если он и бывает строгим — то по делу. А если нежный — то по-настоящему.
— Никаких наказаний для больных девочек! — твёрдо, но ласково повторил он. — Ни ты, ни Даша ни в чём не виноваты. Главное сейчас — выздороветь.
Он мыл её медленно, аккуратно, приговаривая что-то тихое, успокаивающее. Маша почти дремала — слабость и тепло делали своё дело.
— Дядя Витя, — тяжело вздохнула она. — Спасибо тебе...
— Я тебя сейчас ополосну, — он снял гибкую душевую лейку, — вытру, и в кроватку.
Он поднял её из воды, завернул в большое мягкое полотенце, вытер насухо — бережно, каждое движение выверенное. Перед тем, как уложить ее на диван, он поменял белье. Потом достал из шкафчика бутылочку водки. Теперь, когда жара не было, можно было применить старый проверенный способ.
— Сейчас я тебя водочкой потру, — сказал он спокойно. — Это для тонуса. После гриппа сосуды слабые, давление скачет. Водка кровообращение улучшит, и тебе легче будет.
Он налил немного водки на ладони, согрел и начал растирать Маше спинку — быстрыми, уверенными движениями. Маша вздрогнула от прохлады, но тут же расслабилась — по коже разлилось приятное тепло.
— Ой, холодно... — спокойно сказала она.
— Сейчас согреешься, — Виктор растирал её руки, ножки, спинку. — Вот так. Чувствуешь, как тепло разливается? Это кровь пошла. Правильно.
Он действовал профессионально, как человек, который знает, что делает. Растирал быстро, но бережно, не забывая ни одного участка. Маша действительно почувствовала, как слабость начинает отступать, как возвращается сила в руки и ноги.
Он продолжал говорить что-то тихое, успокаивающее, пока обтирал её, а потом помог надеть пижаму и укрыл тёплым одеялом.
— Даша, твоя очередь, — он вернулся в ванную.

Даша дошла до двери сама, но остановилась, завернувшись в халат. Ей было неловко — ей уже четырнадцать, она почти взрослая, а тут...
— Дядя Витя, — она открыла глаза. — А вы… вы правда не злитесь, что мы заболели? Мы же не можем пока учиться и нахватаем плохих оценок.
— Глупая, хоть и начинающая ведьма, — он усмехнулся. — На больных не злятся, и тем более не наказывают. Больных лечат. Ты мне лучше скажи, как голова?
— Лучше. Только кружится немного.
— Это давление. Сейчас умоемся, отдохнём — и пройдёт. А ты молодец.
— Я за Машу боялась, — тихо призналась Даша. — Она такая маленькая… Нас никогда не мыли посторонные мужчины. Ещё помню, как наш папа мыл нас летом в теплице в корыте и поливал из душа тёплой водой. Я тогда дулась, Маша плакала, а было нам хорошо.
— Даш, — Виктор посмотрел на неё мягко. — Ты что, стесняешься меня? Я посторонний? Чего я там не видел? Всё видел. Иди сюда, а халат на крючок.
Она подошла, и он обошёлся с ней так же бережно, как с Машей. Уложил в воду, поддерживая под спинку. Даша зажмурилась — ей было и стыдно, и хорошо одновременно.
И вдруг она вспомнила тот день, совсем недавно, после порки. Как она стояла перед ним голая, вся красная, и вдруг спросила — сама не зная, зачем: «Дядя Витя, а я красивая?»
Она помнила, как он на секунду замер, а потом ответил спокойно, без всякой неловкости: «Красивая, Дашенька, очень». Обмерил её портновским сантиметром — плечи, талию, бёдра — деловито, как портной, и записал цифры в свой телефон. А потом привёз пакеты из магазина: джинсы, футболки, бельё — всё по размеру, на её изменившееся за короткое время тело. Он даже не сделал из этого события. Просто заметил и сделал. А теперь вот — он её моет. Опять голая, опять в его руках. Но стыд был уже другим — не подростковым, не тем, что она чувствовала тогда, стоя перед ним с красной попой и глупым вопросом. Теперь это был стыд беспомощности. Она, старшая, сильная, ведьма — и не может даже помыться сама.
— Дядя Витя, — спокойно сказала она, открывая глаза. — А вы... вы правда не злитесь, что мы заболели? Мы не можем пока учиться и нахватаем плохих оценок.
— Глупая, хоть и начинающая ведьма, — он усмехнулся, намвыливая ей голову. — На больных не злятся. Больных лечат. Ты мне лучше скажи, как голова?

Даша позволдила себя намылить и смыть из душевой лейки.
— А ты у меня большая, — Виктор погладил её по мокрым волосам. — Ты у меня почти взрослая. И умная, и добрая, хоть и ведьма. Запомни это, и старайся на меня не дуться.
Он помог ей дойти до кровати, растер водкой, помог надеть чистую пижаму, укрыл, принёс морс — по кружке каждой.
— Пейте. Маленькими глотками. Сейчас я вам кашку сварю, овсянку, жиденькую, но с желе из смородины, которое вы готовили летом. Живые витамины! Поедите — и спать. А я ещё вашей мамой займусь! Не возражаете?
Девочки пили морс, и Маша вдруг сказала:
— Дядя Витя…
— Что, родная?
— А вы… вы сейчас как настоящий наш папа. Только лучше.
Виктор замер с кружкой в руке. Посмотрел на Машу — маленькую, бледную, с мокрыми волосами на подушке. Потом на Дашу — серьёзную, с благодарными глазами.
— Ну что вы, девочки, — он спокойно рассмеялся, но Маша увидела, как у него заблестели глаза. — Какой я папа. Ваш папа честно погиб на войне, как и мой сын. Я просто… друг, который вас по-своему любит и иногда бывает строгим.
— А мы вас тоже, — сказала Даша, — очень.
Он постоял ещё немного, глядя на них. Потом вышел на кухню, где Марина, ела свою порцию каши.
— Они пьют морс, — Виктор обнял её за плечи и протянул тарелку каши. — Ты как?
— Жива, — она улыбнулась уголками губ. — Ребенок наигрался и спит! Витя... спасибо тебе. Я бы одна не справилась: ребенок все равно требует вниания.
— Не благодари, — он поцеловал её в висок. — Они же мои. Я за них в ответе. И за тебя и за твоего малыша. Пошли в душ, потру тебе спинку и не надо отказываться! Я три дня у вас живу, мне тоже помыться надо.
Он стоял у двери комнаты, глядя, как девочки допивают морс.
Маша уже клевала носом — сон клонил её.
"Он маму, как и нас, моет!" — Даша держалась молодцом, но и её глаза слипались.
Виктор заглянул к в комнату к девочкам, и посмотрел на них — на эти два  создания, которые доверились ему полностью, которые позволили ему мыть себя, растирать водкой, заботиться о них.
И вдруг он понял одну простую вещь: он хочет сделать для них что-то хорошее. Не из жалости, не из чувства вины за строгость, а просто потому, что не только несет за них ответсвенность, но любит их.
И тут он вспомнил. В шкатулке, которую он бережно хранил все эти годы, лежали золотые серёжки — память о его покойной жене. Он решил их подарить: Даше — с рубинами, Маше — с изумрудами. Они ждали своего часа и дождались.
Он посмотрел на Машины ушки — маленькие, красные после температуры. На Дашины — такие же. И решил: да, он подарит им эти серёжки. Не потому, что они ему напоминают кого-то из прошлого. А потому, что они — его девочки. И он их любит.
Это решение пришло само собой, как приходит всё настоящее. И Виктор понял, что это правильно.
Разговор после ухода Виктора
Дверь за Виктором закрылась, и в квартире снова повисла та самая тишина — но теперь не тяжёлая, а тёплая, наполненная запахом куриного бульона и смородинового желе.
Марина стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, но на самом деле смотрела в окно. Девочки в домашних пижамах и теплых кашемировых носках сидели за столом Перед ними стояли чашки с куриным бульоном, тарелки с тарталетками, в которых белоснежный йогурт лежал на рубиновом смородиновом желе. Рядом — миски с отварным рисом и чашки с густым киселём.
— Ешьте, — Марина повернулась к ним. — Он для нас постарался.
Маша взяла ложку, зачерпнула йогурт с желе и отправила в рот. Её глаза расширились — кисло-сладкий вкус смородины, нежность йогурта, хруст тарталетки.
— Мам, это так вкусно... — тяжело вздохнула она. — А кисель... он правда нужен для желудка?
— Да, — Марина села напротив них. — Когда пьёшь много жаропонижающих, желудок страдает. Кисель обволакивает, защищает. Он это знает.
Даша молча ела рис с куриной ляжкой, запивая бульоном. Потом отложила ложку и посмотрела на маму.
— Мам, а он... он же сам заболевает, да?
Марина замерла. Посмотрела на дочь — на её серьёзное, слишком взрослое для четырнадцати лет лицо.
— Почему ты так думаешь?
— Я видела, — Даша пожала плечами. — Когда он н он варил бульон, он несколько раз чихнул в локоть. И нос у него красный, и глаза слезятся. Он просто не показал нам вида и не жаловался. Он никогда не жалуется.
Маша подняла голову от тарелки, её глаза расширились ещё больше.
— Правда? И он ушёл, чтобы не заразить малыша?
Марина кивнула, и по её щеке скатилась слеза. Она быстро вытерла её тыльной стороной ладони.
— Да. Он приготовил вам обед, накормил, и ушёл. Сказал: «Мне надо домой отлежаться, а то малыша заражу». Я уговаривала остаться, хотя бы ночь. Он не согласился: говорит, что на работе он от гиппа привит и переболеет легко.
— Но он же болен! — Маша отодвинула тарелку. — А он за нами ухаживал, нас помыл, натёр водкой, накормил... Он же заразился от нас!
— Не обязательно от вас, — Марина покачала головой. — Он, просто держался. Пока не сделал всё, что нужно было сделать.
Даша молчала, глядя в стол. Потом спокойно сказала:
— Мам, а почему он так? Почему он для нас всё делает? Мы же не его дети.
Марина посмотрела на неё долго. Потом поставила чашку и взяла руки дочерей в свои.
— Дашенька, Машенька... Вы помните, как он впервые пришёл?
— Помним, — кивнула Маша. — Он был такой строгий. Принёс ремень и скамейку.
— Да. Он был строгий. Но вы помните, что он сказал, когда увидел вас?
Даша нахмурилась, вспоминая.
— Он сказал... что мы худые. Что нам нужно есть.
— Да. И ещё он сказал: «Я помогу. Но на моих условиях я буду нести за вас ответсвенность». И вы же прекрасно знаете, какие были условия? Не только дисциплина и учёба. Но и забота. Он сказал: «Если вы соглашаетесь на правила, я беру на себя ответственность за вашу жизнь, ваше здоровье и за ваше будущее».
Марина помолчала, глядя в окно.
— Он не считает себя каким-то особенным. Он просто делает то, что считает нужным. Потому что взял на себя ответственность. И да, он иногда порет вас ремнём. Я знаю, что вам это не нравится. Мне тоже не нравится смотреть на это. Но он делает это потому, что считает это частью своей ответственности.
Маша шмыгнула носом.
— А он, правда, как папа?
— Он не говорит, что он папа, — Марина улыбнулась сквозь слёзы. — Он просто делает то, что делал бы настоящий отец. Заботится, защищает, воспитывает, как умеет. Даже когда болеет сам или когда устал. Даже когда решил дела нашей семьи, он мог бы уйти и не возвращаться. Но вы попросили его остаться и приходить.
Девочки переглянулись. В их глазах появилась та самая решимость, которая появляется, когда хочешь отплатить добром за добро.
Марина смотрела на них — и вдруг поняла, что сейчас самое время. Пока Виктор болеет, пока он не приходит, у них есть время подумать. Время принять взрослое решение.
— Девочки, — она поставила чашку на стол и посмотрела им прямо в глаза. — Вы помните, как мы договаривались в горолде после жизни на его даче? Он вас выпорол сурово, и потом вы сами согласились на его приходы — как друга семьи. Как наставника, и вы можете его прогнать.
Она помолчала, подбирая слова.
— Я хочу спросить вас прямо. Если он предложит жить с нами... постоянно... стать частью нашей семьи по-настоящему — вы согласитесь?
Даша подняла на неё глаза.
— Мам, а как же...
— Я знаю, — Марина кивнула. — Я знаю, что вы не хотите скамейку и ремень. Я сама этого не хочу. Но он от него не откажется. Это его условие и его принцип. Он считает, что без этого не сможет вас воспитать. И если вы скажете «нет» — он уйдёт. Честно, без обид. Но уйдёт.
Маша тихо всхлипнула.
— А если скажем «да»?
— Тогда он останется. Навсегда. Со скамейкой, с ремнём, с уроками, с бульоном, с киселём. Со всем. И будет за вас отвечать — как отец.
Она смотрела в окно на серый петербургский вечер и думала о Викторе. О том, как он три дня не уходил из их квартиры. Как дежурил у кроватей девочек, менял компрессы, поил морсом. Как мыл их в ванне, когда они были слишком слабы, чтобы стоять под душем. Как растирал водкой — деловито, по-врачебному, без всякой неловкости. Как потом пришёл к ней на кухню и сказал: «Пошли в душ, и не надо отказываться! Я три дня у вас живу, мне тоже помыться надо». И не жаловался на то, что грипп его не миновал.
— Девочки, у вас есть время подумать. Пока он болеет, пока не придёт. Но решение должны принять вы сами. Не я и не он. Только вы.
Даша вдруг встала из-за стола.
— Мам, а мы можем ему что-нибудь сделать? Ну, помочь?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, он же болеет. Один.
— Можешь, — Марина кивнула. — Когда поправишься, учись так, чтобы он не собирал скамейку. Это для него лучший подарок. Или испечёшь что-нибудь. Он любит твои оладьи.
— А я? — Маша тоже встала. — Я тоже хочу что-нибудь сделать!
— А ты, — Марина погладила её по голове, — постарайся нагнать свой класс. И нарисуй ему что-нибудь. Ты хорошо рисуешь. Нарисуй нас всех. Ему будет приятно.
Девочки переглянулись. В их глазах появилась та самая решимость, которая появляется, когда хочешь отплатить добром за добро.
— Мам, — Даша вдруг спросила тихо, — а он... он правда нас любит? Как своих?
Марина посмотрела на них — на этих двух девочек, которые прошли через столько всего: через голод, через страх, через ремни и через нежность. Которые научились терпеть, доверять, прощать и пытаются любить.
— Да, — она сказала твёрдо. — Он любит вас как своих. Может быть, даже больше. Потому что вы — его выбор. А выбор — это всегда сильнее, чем случайность.
Маша вдруг заплакала — тихо, беззвучно, так, как плачут, когда переполняют чувства.
— Мам, я хочу, чтобы он всегда был с нами, но не хочу ремня.
— Я знаю, родная, — Марина обняла её. — Никто не хочет ремня, и я в первую очередь, не хочу. Но он не расстанется с ним. И если вы примете его — то примете целиком. И строгость, и нежность. И бульон, и скамейку.
Даша вытерла глаза рукавом пижамы.
Они сидели на кухне ещё долго — ели тарталетки, пили кисель, говорили спокойно о Викторе, о его заботе, о том, как он мыл их в ванне, как растирал водкой, как варил бульон, когда сам был болен.
А за окном, на ветке старого тополя, сидела чёрная ворона и смотрела на их окно. Она сидела там долго — пока не стемнело совсем. Потом взмахнула крыльями и улетела в ночь.
Но вернулась на рассвете.
Разговор с вороной
Марина сидела на кухне, обхватив руками кружку с тёплым чаем. Девочки спали — крепким, здоровым сном, который приходит после долгой болезни. Малыш тоже угомонился. В квартире было спокойно — та самая тишина, которая бывает, когда все живы, все рядом, и ничего больше не нужно.
Она подняла глаза к окну. На ветке старого тополя, в сгущающихся сумерках, сидела ворона. Большая, чёрная, с тяжёлым, умным взглядом. Смотрела прямо на Марину — не отрываясь, как будто ждала.
Марина усмехнулась уголками губ и тихо сказала, почти шёпотом:
— Ну что, подруга старая... Ты же всё видела. Ты же всё знаешь.
Ворона слегка наклонила голову. И вдруг Марина почувствовала — не ушами, а где-то внутри, между висками, — тихий, глухой отклик. Не слово. Скорее — образ. Тяжёлое крыло, ветер, высота. И короткое, как щелчок: «Знаю».
Марина вздрогнула. Но не испугалась. Она знала — бабушка рассказывала — что так говорят старые вестники рода.
— Он ушёл, — продолжила она, уже смелее. — Сам больной, а ушёл. Чтобы малыша не заразить. Три дня у нас провёл — девочек мыл, водкой растирал, кисель и кашу варил. А сам... сам еле на ногах стоял.
Ворона каркнула — низко, глухо. И снова в голове у Марины вспыхнул образ: «Ушёл. Правильно. Так надо». Коротко. Утвердительно. Как приговор, который не обсуждается.
— Ты же его привела, — вздохнула Марина. — Ты же первая прилетела. Помнишь? Я стояла на балконе, плакала, думала — всё, конец.
Ворона закаркала снова — длинно, протяжно. И в голове у Марины развернулась целая картина: её собственные слёзы — и ворона.
«Привела, — мелькнуло в сознании. — Нашла. Устроила».
Марина рассмеялась — тихо, сквозь слёзы.
— Да, да. Ты всё устроила. И его привела.
Она помолчала, глядя в чёрные бусины вороньих глаз.
— Знаешь, что он мне сказал? Когда я ему про Дашу рассказала. Про инициацию. Про то, что она — носительница дара. Про то, что ты прилетала...
Ворона замерла. Не шевелилась. Только глаза блестели в полумраке.
— Он глотнул компот и сказал: «Я знал. Чувствовал». Представляешь? Он всё чувствовал. А потом сказал... — Марина запнулась, и голос её дрогнул. — Потом сказал, что сам много лет жил с женой-ведьмой. Только та, говорит, тратила силу на себя. А потом на любовника и погибла в автокатастрофе.
Ворона тихо каркнула. И в голове у Марины вспыхнуло что-то тёмное, тяжёлое — вкус старой обиды, запах чужой измены, горечь. «Помню, — пришло извне. — Ту помню. Она предала род».
Марина побледнела. Ворона помнила её предшественницу. Видела. Знала.
— Он не испугался, — Марина ияжело вздохнула. — А я боялась. Боже, как я боялась. Думала — отвернётся и выгонит нас всех с дачи. Скажет: «Я не хочу иметь дело с ведьмами». И всё рухнет: договор, и стипендия, и... и всё остальное.
Ворона наклонила голову. И в голове у Марины прозвучало — не голосом, а ощущением: «Глупая. Он — свой. Он — из тех, кто крепко держит и слово и ремень».
Она провела ладонью по лицу, вытирая слёзы.
— А он просто принял. Как принимают погоду, как дорогу или правила, которые сам установил. И когда я оказалась в его объятиях... — она замолчала, чувствуя, как краснеет, даже здесь, наедине с вороной. — Когда я оказалась в его объятиях, к нему вернулась мужская сила. Та, что ушла с первой женой. С годами одиночества. Ему пятьдесят, а он... он снова стал мужчиной. Не стариком и не уставшим воспитателем. Тем, кто может защитить и от медведицы в лесу, и от хулиганов на озере.
Ворона расправила крылья — медленно, торжественно. И снова сложила их. И в голове у Марины прозвучало что-то древнее, почти песня: «Мужчина. Настоящий. Редкость».
— И ответственность пришла, — продолжила Марина. — Тяжёлая, молчаливая. Он теперь отвечает за всех. За девочек. За малыша. За меня. За ту силу, что во мне. И за ту, что в Даше растёт.
Она посмотрела на ворону долгим взглядом.
— Ты же знаешь, да? Ты же видишь, что он — наш. Не чужой и не случайный.
Ворона каркнула — коротко, утвердительно. И в голове у Марины развернулось целое полотно: она подростком гостит у деда Егора в деревне. Он гладит её по голове и говорит про ворону, которая приходит к ведьмам; и всё это — одна длинная нить, которая тянется через поколения. «Охраняем, — пришло извне. — Всегда охраняли».
Марина закрыла глаза. Ей стало тепло. Так тепло, как не было давно.
— Спасибо тебе, — прошептала она. — Спасибо, что привела его.
Ворона сидела неподвижно. Смотрела на Марину — и вдруг Марина почувствовала, что птица смотрит не на неё. А сквозь неё. Куда-то дальше. В прошлое. Или в будущее.
— И знаешь, что я поняла сейчас? — Марина поставила кружку на стол и посмотрела вороне прямо в глаза. — Я поняла, что это не просто благодарность. То, что я чувствую. Это... это любовь.
Ворона не шевельнулась. Только глаза её блеснули — ярко, почти по-человечески. И в голове у Марины прозвучало — тихо, как шёпот старой женщины: «Знаю. Давно знаю. Ты последняя, кто это понял».
— Та самая, тихая, выстраданная, — продолжала Марина. — Которая приходит не сразу, а когда пройдёшь вместе через болезни. Через страх и наказания, через нежность и через всё.
Она замолчала. И вдруг ей стало легко. Так легко, как не было давно. Как будто она наконец-то сказала вслух то, что боялась признать даже себе.
— Я люблю его, — голос Мрина дрогнул. — И девочек люблю. И малыша. И тебя, старая. И всех нас.
Ворона вдруг закаркала — громко, протяжно, так, что эхо разнеслось по двору. И в голове у Марины вспыхнуло последнее — яркое, как молния: «Иди к нему, он ждёт, не упускай!»
Потом ворона взмахнула крыльями и поднялась в воздух. Кружнула над тополем — раз, два — и улетела в темнеющее небо.
Она улыбнулась — тихо, одними глазами.
И где-то далеко, в тёмном небе, чёрная ворона летела над спящим городом. А в голове у неё — или у Марины, или у них обеих — звучала одна и та же мысль, древняя, как сам род:
«Свои. Наши. Хранимые».