Уроки музыки

Я часто вспоминаю то время, когда на последнем курсе института была направлена на практику в городскую общеобразовательную школу. Но почему-то мне запомнилась именно сельская школа, где я  проработала год  после окончания института
— Большое бревенчатое здание на краю села, называвшегося Заречье.
За окнами — поля, лес, запах печного дыма, костров и близкой реки. Романтика, одним словом. Я даже вспомнила фильм «Весна на Заречной улице» — молодая учительница, рабочий посёлок, взрослые ученики. Правда, из разговоров учителей в первый же день выяснилось, что никакой романтики тут нет: «близкая река» — это ещё и источник комаров размером с воробья, а «запах дыма» — это дым от печей и костров, где осенью жгут опавшие листья и высохшую ботву.

Я была учительницей пения. Правда, к тому времени в школы уже вовсю внедрялась система Кабалевского, и уроки пения официально переименовали в уроки музыки. Теперь полагалось не просто петь, а «развивать музыкальную культуру школьников», «воспитывать слушателя», «формировать эмоциональный отклик». В городской школе дети всё равно называли этот предмет не иначе как «пение — урок балдения», и на мои попытки рассказать про симфонии отвечали вежливым молчанием. С дисциплиной на уроке было туговато. Тем более что училка молоденькая, неопытная, командным голосом не обладающая. Так себе — всего лишь колоратурное сопрано. Приходилось завоёвывать внимание и пробуждать интерес всеми возможными способами. Детям очень нравилось играть на шумовых инструментах под музыку — трещотки, бубны, ложки, самодельные маракасы из жестяных банок с горохом. Грохот стоял такой, что директор заглядывал в класс: не пожар ли. Зато никто не скучал.

Местные ребятишки урок музыки любили. Они были удивительные — открытые, искренние, живые. На уроках не просто отсиживали положенные сорок пять минут, а пели, слушали, играли — и делали это с таким азартом, что и меня заражали. Особенность третьеклассников — особая привязанность к учителям. После городских, избалованных и капризных, мои новые ученики казались мне другими: не изнеженные, трудолюбивые, с какой-то необычной жадной любознательностью. Хотя дети везде остаются детьми. Главное — найти подход, вести урок так, чтоб им было интересно. Ну и конечно уважать в каждом ребёнке будущего человека.

Видимо, и я пришлась ко двору. Здесь, в Заречье, кадров всегда не хватает, а тут — живая учительница музыки. Так мне и дали классное руководство — в 3 «Б». Наверное, в награду. Или чтоб жизнь сахаром не казалась.

Мои новые подопечные, как выяснилось, обладали особой познавательной активностью. Сама жизнь подсовывала им кучу возможностей (иногда опасных) и позволяла самостоятельно добывать ответы на любые свои, порой недетские, вопросы.

Чего стоил один Витя Сорокин, который в третьем классе решил выяснить, что будет, если засунуть гвоздь в розетку. Выяснил. Теперь у него на руке шрам, похожий на вопросительный знак, — очень символично.

А однажды мальчишки притащили в класс живого ежа. На переменке ёж бегал по классу под радостные возгласы ребятишек. А когда зазвенел звонок — шмыгнул за шкаф. Вытащить его оттуда никак не удавалось: иголки растопыривались и упирались в шкаф. Весь урок ёж громко шуршал иголками, и внимание класса было приковано к шкафу, а не к музыке. Урок, конечно, был сорван.

Ещё был случай, когда ребята решили «ускорить весну». Кто-то сказал, что соль топит снег. Все договорились и вечером притащили из дома соли, кто сколько смог. Посыпали дорожки школьного двора солью. Снег подтаял, и двор заблестел, как каток. Директор, войдя утром в калитку, красиво проехал весь путь от забора до крыльца. Мы потом неделю пили чай с его рассказами о «пользе народных методов лечения ушибов».

А Петя Капелькин — как потом выяснилось, на спор ел выпавший снег, чтобы доказать, что он чистый и приносит пользу, потому что падает не откуда-нибудь, а с самого неба. Потом на уроке музыки вместо «до» взял такую ноту, что у меня зазвенело в ушах. Я тогда впервые поняла, что талант — это страшная сила, особенно если его некуда девать.

В пятых-седьмых классах урок музыки тоже любили. Им нравилось всё, что можно потрогать руками: инструменты, пластинки, даже старый проигрыватель. Но поведение и здесь оставляло желать лучшего. Мальчишки то и дело норовили стукнуть по бубну соседа, подраться ложками, а один умудрился натянуть струну на самодельной гитаре так, что она лопнула и хлестнула по парте. Опытные учителя советовали мне проявить жёсткость.

— Ты с ними пожёстче, — говорила математичка, женщина с сорокалетним стажем. — Они доброту за слабость принимают.

— А если жёстко — так, глядишь, и до беды, — возражала географичка.

— До какой ещё беды?

И тут в разговор вмешалась историчка, которая знала всё про всех:

— А вы вспомните, что у нас было-то. Лет пять назад. Учитель музыки, Аркадий Петрович, баянист. Хороший был мужик, но нервный. И вот один мальчуган, Витька Круглов, из седьмого, начал на уроке озорничать. Ну, как озорничать — рожи корчить, бумажки жевать, кнопку на стул подложить. Аркадий Петрович ему слово, а он в ответ — хрюкает. И вот довёл. Аркадий Петрович как стоял с баяном, аккомпанируя недружному хору подростков, так и отпихнул Витьку. Да так отпихнул, что тот через парту перелетел и руку сломал.

— Ох ты, — сказала географичка. — И что?

— А что? Родители в районо написали. Аркадия Петровича уволили. А Витька Круглов руку срастил и в ГПТУ пошёл на тракториста учиться. Вот и вся история. А вы говорите — жёсткость.

Все замолчали.

— Так что, — подытожила математичка, — и мягко нельзя, и жёстко нельзя. Вот и вертись.

Я тогда подумала: а как же быть? И не нашла ответа. Просто стала замечать, что на моих уроках дети всё-таки слушают. Может, потому что я сама ещё не разучилась удивляться музыке. А может, потому что в сельской школе все друг друга знают — и знают, что баян может быть чем-то вроде розги. Но я играла на аккордеоне и детей любила.

В старших классах я вела факультатив по истории музыки. На факультативе я рассказывала о композиторах, о том, как они сочиняют музыку, и однажды — о «Лунной сонате» Бетховена. Ребята слушали заворожённо. Старенький проигрыватель шипел, пластинка шуршала, но музыка звучала — и, кажется, сумела передать всё, что в ней было. Даже больше, чем я могла выразить словами. Я смотрела на их лица и понимала: музыка не поддаётся словам — она прорастает в душу и остаётся там на всю жизнь, тихо и незаметно, как зерно в земле.

Вот тогда-то в меня и влюбился Коля Быков из 10 «А». Как раз перед выпускными экзаменами. А я — ни сном ни духом. Ну, провожает после уроков, не приближаясь, как телохранитель на расстоянии. Фотографирует меня на переменках, во время уроков — из-за чуть приоткрытой двери или из-за угла в школьном коридоре. Я замечала, конечно, но не придавала значения: мало ли у мальчишек странностей.

Однажды меня вызывают к директору.

— На ковёр, — пояснил физрук.

Директор смотрел на меня так, будто я сама была десятиклассницей, а не учительницей. На столе лежала моя фотография. Причём, надо сказать, неудачная: глаза закрыты, рот приоткрыт — я как раз подпевала Шаляпину под пластинку «Вдоль по Питерской», чтобы познакомить детей с его творчеством. Оказалось, приходила мама этого ученика. Не знает, что с сыном делать. С её слов выходило, что Коля к экзаменам не готовится, ночами не спит — стихи пишет и прячет под подушку мою фотографию. Ту самую, с закрытыми глазами. Фотографию она принесла в школу и просила принять меры.

— Вы понимаете, что это ненормально? — спросил директор.

— Я не давала повода.

— Повода никто и не ищет. Ищут виноватого.

За окном как раз шёл субботник: учителя убирали школьную территорию, кто-то собирал листья граблями, кто-то жёг их. Я растерялась и не знала, что ответить. Но обещала поговорить с Колей.

После уроков я подозвала его. Робко, сбивчиво объяснила, что замужем, что у нас с мужем ребёнок. Он молчал так долго, что я услышала, как тикают мои часы. Потом мальчишка улыбнулся — не мне, а куда-то в сторону, — и опустил голову. Я почему-то чувствовала себя виноватой.

Больше он не провожал меня и не фотографировал. Взялся за ум. Сдал экзамены и пошёл служить в армию.

Я отработала практику и вернулась в город. Прошло два года. Однажды мы с мужем случайно встретили Колю в том районе, где жили. Я поздоровалась первой. Спросила про службу, про планы. Он отвечал коротко, но охотно. Я слушала, кивала, улыбалась. Ничего лишнего не сказала. Когда Коля упомянул, что собирается жениться на девочке, похожей на меня, я кивнула и сказала:

— Хорошая, значит, девочка.

И всё. Муж почему-то ничего не мог понять. Хотя что тут понимать: жена улыбается какому-то мужчине в военной форме. Он посмотрел на Колю — коротко, снизу вверх, — и швырнул авоську с кефиром нам под ноги. Бутылки не разбились. Только одна звякнула, катнулась и уткнулась в бордюр. Муж пошёл к киоску с сигаретами и больше не оборачивался.

Я посмотрела на бутылки, потом на мужа, потом снова на Колю. И молчала. Потому что сказать было нечего.

А Коля наклонился, поднял авоську, поправил бутылки и подал её мне. Молча. Как тогда, после уроков.

Мы поговорили ещё немного. Он рассказал, что вернулся из Афганистана. Повидал такое, что словами не передать. Теперь пишет об этом стихи и тексты песен. Меня вспоминает. Сказал это просто, как говорят о погоде. Но улыбнулся так же, как тогда, весной.

Я, честно говоря, не нашлась что ответить. «Спасибо» показалось неуместным. «Совет да любовь» — тоже как-то не так. Мы попрощались и разошлись в разные стороны.
Больше мы не виделись.

Вот такая весна на Заречной улице.