Слышащая небо. Глава 4

Горо

Инструктор Горо был человеком, которого невозможно забыть — не потому, что он был красив или страшен, а потому, что его лицо было несимметричным. Левая половина — нормальная, с морщинами, с густой бровью. Правая — проваленная, с выбитым глазом (повязка, чёрная, грязная), со шрамом, который шёл от виска к подбородку, и с ноздрёй, которая была разорвана и срослась криво. Говорили, его ударил ёкай-медведь четыре года назад, и Горо убил зверя после удара — одним мечом, насаживая его на клинок, как рыбу на вертел. Другие говорили, что медведь был обычный, а шрам — от пьяной драки в портовом городе. Горо не подтверждал и не опровергал. Он вообще мало говорил. Бил — много. Слов — мало.
Инори пришла в восточный двор на рассвете. Двор — каменный, с чучелом из соломы и мешковины, набитым песком, с шестами вместо мечей для новичков. Горо стоял у чучела и бил его — методично, без выражения, один удар за другим, как молот по наковальне. Каждый удар — одинаковый, точный, с хрустом, который был слышен через весь двор.
— Меня прислал Сикибу-сэнсэй, — сказала Инори.
Горо не обернулся. Ударил ещё три раза. Потом — остановился, повернул голову, посмотрел на неё единственным глазом. Сверху вниз — она была ниже его на голову, и тоньше, и бледнее.
— Меч? — спросил он.
— Нет.
— Нож?
— Кухонный.
— Кухонный, — повторил он. Не насмешка — констатация. Он бросил ей шест — длинный, тяжёлый, из мокрого дерева. Инори поймала, и шест вывернул ей запястье — тяжёлый, не сбалансированный.
— Держишь — как мотыгу, — сказал Горо. — Это не мотыга. Это — продолжение руки. Рука — продолжение воли. Воля — продолжение тела. Тело — не продолжение мотыги. Понятно?
— Да.
— Нет. Ты сказала «да», потому что привыкла говорить взрослым «да». Забудь. Скажи «не понимаю». Скажи «ещё раз». Но не «да», если не понимаешь.
Он показал хват — двумя руками, левая снизу, правая сверху, на ширине плеч. Инори повторила. Горо подошёл, молча взял её пальцы и переставил. Его руки — огромные, грубые, с мозолями толщиной в монету. Но двигались аккуратно — как хирург, а не как солдат.
— Бей.
Инори ударила чучело. Шест вошёл в мешковину и застрял. Горо выдернул, вернул ей.
— Ты бьёшь — как будто просишь разрешения. Прости, чучело, можно я тебя ударю? Нет. Бей — чтобы сломать. Не чучело. Свою слабость. Ещё.
Инори била. Час. Два. Плечо горело, ладони — в кровавых мозолях, шест — скользкий от пота. Горо стоял рядом и молчал, и это молчание было хуже любого крика — потому что в нём не было одобрения и не было порицания. Только ожидание.
Когда солнце стало высоким и двор накалился, Горо сказал:
— Хватит. Завтра. Рассвет. Не опаздывай.
Инори положила шест. Руки тряслись. Она повернулась, чтобы уйти, и в этот момент Горо сказал — тихо, не оборачиваясь:
— Девочка. Сикибу сказал «не трогать». Я не трогаю. Но скажу тебе, как человеку, который пережил ёкая-медведя: свет — это красиво. Но свет не спасёт, если ты не умеешь стоять. Учи ноги. Всё остальное — потом.
Инори кивнула. Не сказала «да». Горо усмехнулся — единственным глазом, криво, и ушёл.
В лазарете Инори мыла бинты. Грязные, пропитанные жёлто-зелёной жидкостью, с запахом, от которого слезились глаза. Раненые лежали на носилках, плотно, плечо к плечу — места не хватало. Один — с отрубленной рукой по локоть, культя защита грубыми нитками, и он не стонал, а шептал — молитву или ругань, Инори не разобрала. Другой — с ожогами на половине лица, кожа красная, влажная, слезающая лоскутками. Третий — без сознания, с животом, перевязанным так туго, что дышать было невозможно, и Инори думала: зачем так туго? Потом поняла — кишки не давали затянуть нормально, и бинт держал их внутри.
Хирург — Хасэ, старая женщина с короткими седыми волосами и руками, которые не тряслись, несмотря на возраст — молча показала Инори, что делать. Мыть. Резать на полосы. Кипятить. Сушить. Менять повязки — аккуратно, не задевая швов. Инори делала. Её тошнило — от запаха, от вида, от осознания, что под бинтом — человек, который ещё вчера был целым. Хасэ посмотрела на неё и сказала:
— Тошнотворные?
— Да.
— Привыкнешь. Или нет. Если нет — уйдёшь сама. Если да — останешься. Третьего не дано.
Инори не ушла.
Ночью — снова каменный мешок, солома, свеча. Но сегодня — тишина. Ками молчали. Амулет — тёплый, но не горячий. Инори лежала и думала о бабушке, о бороздах, о Ямате, о свете, который вышел из её рук без её воли. Она не понимала, что это. Не понимала, как работает. Горо сказал: «Учи ноги». Хасэ сказала: «Привыкнешь». Сикибу сказал: «Не молчи». Три человека — три фразы — и каждая была как кирпич в стене, которую Инори строила на месте, где раньше был дом.
Она закрыла глаза. Уснула — впервые за четыре дня без боли, без слов, без звука.