Пустобрёха

Я знал его. Он всегда подсаживался к кому-нибудь в маршрутке и заводил разговор. Каждый раз о разном. То о погоде, то о политике. Часто — о дороговизне лекарств.

Одет прилично, причесан, говорит грамотно. Приятно пахнет одеколоном.

Люди отвечали ему из чистой вежливости. Когда маршрутка пустела, он начинал беседу с водителем.

Его знал почти весь город, но никому не приходило в голову спросить, почему он это делает.

Вчера случился неприятный случай. Одна пожилая дама, устав от его болтовни, назвала его пустобрёхой.

Он осёкся на полуслове. Лицо вмиг осунулось, постарело, обвисло, будто из него вынули каркас. Долгое молчание. Потом из горла, с хриплым клокотанием, вырвалось одинокое:

— Простите…

После этого его долго не видели. Но потом он снова появился в маршрутке — говорливый и задорный, как всегда.

И вот он сел рядом со мной.

Я подождал, пока он закончит рассказывать моему соседу про урожай картошки, и тихо спросил:

— Простите, а почему вы всё время с людьми разговариваете? Ну, в смысле, с незнакомыми?

Он повернулся. Маска старости снова легла на лицо. Он долго молчал. Потом сказал:

— Живу один. Семьи нет. Друзей нет. Говорить не с кем. Пробовал первое время с собакой и кошкой — они не отвечают. Пробовал с портретами на стенах… — он замолчал. — Самому тошно становится.

Он смотрел на свои руки. Большие, узловатые, нервно теребящие молнию на куртке.

— Вот и придумал. Подсаживаюсь к людям и говорю. Хоть кто-то ответит.

Я не знал, что сказать. Мы помолчали. Маршрутка качнулась на ухабине.

— А вы далеко живёте? — спросил я наконец.
— На Пушкина, дом семь.
— Хм. Недалеко от меня. А шахматы уважаете?
— Уважаю, — он чуть оживился. — Кандидатом в мастера был, когда-то давно. Очень-очень давно...
— Ух ты, — я достал визитку. — Это адрес моей работы. Приходите к трём, в мой обеденный перерыв. Я вас чаем напою и пару партий срежем, быстрых. Я, знаете ли, тоже не промах.

Он взял визитку. Повертел в пальцах. Посмотрел на неё, потом на меня. Лицо медленно разглаживалось. Плечи распрямились. Он подтянулся, будто кто-то влил в него воздух.

Но главное — в глазах. В глазах зажёгся свет. Маленький, дрожащий, как свеча на ветру. И свет этот загородил часть того непроглядного мрака, который поселился в нём навсегда.

— Завтра буду, — сказал он и спрятал визитку во внутренний карман. — Завтра непременно приду. И тебе, брат, на доске несдобровать.

Он улыбнулся и пошёл к выходу. На остановке обернулся, помахал мне и зашагал прочь.

Я смотрел ему вслед. Спина прямая, шаг ровный. Не старик, который едет домой к пустым стенам и портретам. Человек, у которого завтра — шахматы.