Грузия для чайников. Чего нет в путеводителях
"В грузинских кулинариях селёдку под шубой и оливье традиционно готовят без рыбы и мяса. Это объясняется рядом факторов: экономическими соображениями, соблюдением постов, ограниченными сроками хранения и особенностями местной кулинарной традиции".
Так мне объяснила нейросеть. Объяснила сразу, без запинки, четырьмя пунктами. Так отвечают отличники, которые книгу не читали, зато твёрдо знают, как устроен правильный ответ.
Теперь расскажу, как было на самом деле.
Селёдку под шубой я купил в первую же неделю в Грузии. В кулинарии у дома была длинная витрина: пхали трёх цветов, лобио, баклажаны с орехами. С краю, как родственники из другого города, стояли оливье и шуба. Продавщица взвесила триста граммов и посчитала в лари.
Дома выяснилось, что шуба есть, а того, кого она должна греть, нет. Свёкла, картошка, морковь, майонез. Селёдки не было ни куска.
Я подумал, что мне не повезло с лотком. Через неделю купил снова, в другой кулинарии. Селёдки не было и там. Заодно я взял оливье. В оливье не оказалось колбасы. Курицы тоже. Были картошка, горошек, огурец и яйцо. Салат выглядел как человек, которого обокрали, а он об этом ещё не знает.
В Сербии я привык к тому, что у каждой местной странности есть причина, и обычно не одна. Искать их там приходилось годами. Здесь я решил сократить путь и спросил у нейросети. Что она ответила, вы уже знаете.
Ответ продержался до второго прочтения. Майонез делают на яйцах. В оливье яйца лежат открыто, не таясь. Постным такой салат не станет, даже если убрать из него всё, что когда-то двигалось.
Со сроками тоже не сходилось. Селёдка солёная, а соль консервирует рыбу со времён Ганзы. Варёное яйцо в майонезе испортится раньше, и это никого не смущает.
Я написал об этом нейросети. Нейросеть согласилась. Она вообще охотно соглашается, когда её поправляют.
Из её четырёх пунктов уцелели два: бедность и привычка. Из них я и собрал своё объяснение. Девяностые: война, темнота, керосинки. Селёдка в такое время роскошь. Её убрали не по злому умыслу, а по нужде. Потом выросло поколение, для которого шуба означает свёклу с картошкой. Возвращать селёдку незачем, по ней никто не скучает.
Объяснение выглядело правдоподобно. Оставалось его проверить. Я пошёл в кулинарию и спросил, нет ли шубы с селёдкой.
Продавщица не удивилась.
- С селёдкой нет.
- А почему?
Она подумала и показала рукой в конец зала. Там, в рыбном отделе, в десяти метрах от шубы, лежала селёдка. Целая, солёная, с серебряным боком.
- Селёдка там, - сказала продавщица. - Шуба здесь.
Сказано это было так, как говорят: хлеб на полке, соль в шкафу. Никакой загадки тут не было. Загадку привёз я.
Я простоял у витрины полчаса. Люди брали шубу. Люди брали селёдку. Никто не брал то и другое вместе. Зашли двое соотечественников, взяли шубу и прошли мимо селёдки, как мимо знакомого, с которым давно не здороваются.
Выходит, дело не в экономии: селёдка есть, стоит недорого и лежит рядом. Значит, рецепт сложился давно и окончательно.
Я купил шубу. Купил селёдку. Решил восстановить справедливость хотя бы у себя дома.
Дома я поставил оба лотка на стол и посмотрел на них. Съел шубу. Селёдку съел отдельно, с хлебом и луком.
Смешивать не стал. Почему, объяснить не могу. Нейросеть, наверное, смогла бы.
ЗАГАДКА ВТОРАЯ. Лифт
"Платные лифты появились в Грузии в девяностые годы. В отличие от остальных постсоветских республик, здесь не сложилась централизованная система обслуживания домов. Жильцы собирали по двадцать лари с квартиры на установку монетоприёмников. Сегодня в Тбилиси действует общегородская Lift Card, которая работает во всех лифтах с электронной оплатой".
Это опять нейросеть. После шубы я стал относиться к ней как к соседу, который всё знает: слушаешь внимательно, но проверяешь.
Теперь расскажу, как было на самом деле.
Дом мне достался старый, девятиэтажный. Жил я на девятом.
В первый же вечер я вошёл в лифт, нажал кнопку, и ничего не произошло. Двери не закрылись. Свет горел. Лифт стоял и ждал, как официант, которому ещё не сказали главного.
Я нажал ещё раз. Потом нажал все кнопки по очереди. Лифт ждал.
Вошёл сосед, мужчина лет шестидесяти, с пакетом, из которого торчал зелёный лук. Он опустил монетку в железный ящик на стенке, которого я до этого не заметил. Нажал пятый. Лифт закрыл двери и поехал.
Я полез в карман. Сосед махнул рукой, вышел на пятом и ничего не объяснил. Видимо, считал, что объяснять тут нечего.
Ящик был серый, с прорезью и с цифрой 10, написанной от руки. Десять тетри. Это в несколько раз дешевле автобуса и обычно больше, чем у меня бывает мелочи.
С тех пор мелочь стала заботой. Я покупал воду, чтобы получить сдачу. Продавщица в магазине у дома скоро научилась отсчитывать мне сдачу десятками, не спрашивая.
Про Lift Card я спросил в банке. Девушка за стойкой выслушала меня, долго искала что-то в компьютере и сказала, что такой карты нет. Потом подумала и добавила, что у неё в доме лифт бесплатный.
Нейросеть, когда я ей об этом написал, извинилась. Карты не существует. Видимо, без неё ответ казался незаконченным.
С двадцатью лари вышло ещё проще. Соседка с первого этажа, Мзия, каждый вечер сидела у подъезда на скамейке. Я спросил её, правда ли, что в девяностые собирали по двадцать лари на ящик.
- Какие лари? - сказала Мзия. - Тогда были купоны.
Лари появились только в девяносто пятом. Если спросить нейросеть отдельно, она это тоже знает.
Тогда я спросил главное: почему лифт платный.
Мзия объяснила так, будто решала задачу для третьего класса.
- Раньше за лифт платили все. Потом все перестали платить. Лифт встал. Я живу на первом. Почему я должна платить за девятый?
Она посмотрела на меня. Я жил на девятом.
- Вот девятый и платит, - сказала Мзия.
Без обиды и без торжества. Как условие задачи.
Там, откуда я приехал, лифт входит в квартплату. Первый этаж платит за девятый и ворчит. Здесь первый этаж не платит и не ворчит. Девятый платит и тоже не ворчит: он платит за себя.
Позже я был в гостях у знакомого в новом доме. Там у лифта висел терминал, и знакомый приложил к нему банковскую карту. Ящик с прорезью вырос в терминал, монетка выросла в карту. Принцип остался тот же, что у Мзии: платит тот, кто едет. За тридцать лет поменялась только техника.
Однажды вечером в лифт вслед за мной вошёл мальчик лет десяти. Он пошарил по карманам, ничего не нашёл и посмотрел на меня. Я опустил монетку и спросил, какой ему этаж. Он показал на седьмой.
Выходя, мальчик сказал "мадлоба". Я махнул рукой. Объяснять тут было нечего.
ЗАГАДКА ТРЕТЬЯ. Чёрное
"Грузины традиционно отдают предпочтение одежде тёмных тонов. Чёрный цвет здесь символизирует сдержанность и достоинство и широко распространён во всех регионах страны".
Это из путеводителя. Нейросеть я на этот раз не спрашивал, решил дать ей отдохнуть. Путеводитель объяснил так, что спорить тут не с чем.
Теперь расскажу, как было на самом деле.
Однажды в автобусе я от нечего делать пересчитал пассажиров. Из двадцати человек в чёрном были шестнадцать. Остальные четверо оказались туристами.
Сначала я решил, что дело в моде. Чёрное носят во всех больших городах мира. Оно стройнит, не выходит из моды и ни с чем не спорит.
Но теория не объясняла старушек. Старушки за модой не следят, а были в чёрном с головы до ног: платье, кофта, чулки, платок. Не объясняла она и мужчин на рынке, которые в июльскую жару стояли в чёрных рубашках.
Следующую теорию я построил по опыту с шубой. Девяностые, бедность. Чёрное не марается, не выгорает и подходит ко всему. Одна вещь на все случаи жизни.
Мзия со своей скамейки это подтвердила.
- Чёрное не марается, - сказала она.
Объяснение совпадало с моим, но не было полным. Оно объясняло, почему чёрное удобно, но не объясняло, почему ничего другого.
Ответ пришёл сам, через соседа с пятого этажа, того самого, с зелёным луком. Однажды я заметил, что он не побрился. Потом не брился ещё неделю. Щетина превратилась в бороду. Рубашка на нём была чёрная.
Я решил, что человек на пенсии махнул на себя рукой, и спросил у Мзии, всё ли с ним в порядке.
- У него умер брат, - сказала Мзия. - Двоюродный.
- Двоюродный?
Мзия посмотрела на меня так, будто я спросил, считается ли воскресенье за день.
- Брат, - повторила она.
Дальше она объяснила спокойно, как когда-то про лифт. Сорок дней мужчины в семье не бреются. Год все носят чёрное. Год не ходят на свадьбы и застолья. И касается это не одной вдовы с детьми, а всей родни.
- А вы? - спросил я.
Мзия была в чёрном с тех пор, как я её знал. Она подумала.
- Я снимала чёрное в восемьдесят шестом. На три месяца.
- А потом?
- Потом опять надела.
Я спросил, сколько у неё двоюродных братьев и сестёр.
- А у тебя сколько?
- Семеро, кажется.
- У меня сорок, - сказала Мзия.
Дальше я считать не стал. Арифметика была понятна. Когда так много родни у самой Мзии и ещё столько же у мужа, траур не успевает кончиться. Чёрное перестаёт быть одеждой на случай и становится просто одеждой.
Старушки в автобусе ничего не выбирали. Они носили траур. Просто он у них никогда не заканчивался.
Потом я съездил в Батуми, и чёрного там оказалось заметно меньше. Одни говорили: курорт, люди на отдыхе. Другие говорили: город пёстрый, кого там только нет. Возможно, правы и те и другие.
Через сорок дней сосед с пятого побрился. Мы встретились в лифте. Он опустил монетку и нажал пятый, как в первый вечер. Рубашка на нём была чёрная. Впереди был ещё год.
Путеводитель, в общем, не соврал. Сдержанность и достоинство. Там только не говорилось, откуда они берутся.
(ПРОДОЛЖЕНИЕ, вероятно, СЛЕДУЕТ)
Konstantin BGDT Privalov,
Kutaisi
Свидетельство о публикации №226101400834