Выборы без перемен, перемены без выборов...

Меняются правительства, партии, премьер-министры и президенты. Одни обещают вернуть стране величие, другие — справедливость, третьи — стабильность. Избиратели слушают, верят, разочаровываются и голосуют снова. Проигравшие освобождают кабинеты, победители занимают их места. И всё начинается сначала.

Иногда возникает ощущение, что политика напоминает бесконечный ремонт квартиры, в которой меняют обои, переставляют мебель, перекрашивают стены, но не строят новое жильё.

В Великобритании консерваторов сменяют лейбористы, затем лейбористов снова сменяют консерваторы. В европейских странах меняются коалиции, политические курсы и лица на предвыборных плакатах. Каждая новая команда объясняет трудности ошибками предшественников и обещает наконец навести порядок.

Но если присмотреться к происходящему на протяжении десятилетий, возникает резонный вопрос: почему при такой интенсивной смене руководителей настоящие исторические перемены случаются сравнительно редко? Возможно, дело в том, что выборы позволяют обществу выбирать управляющих, но не обязательно позволяют менять саму систему управления.

Обычный избиратель хочет, чтобы жильё стало доступнее, цены росли медленнее, медицина работала лучше, а дети жили благополучнее родителей. Он приходит на участок и отдаёт голос кандидату, который обещает приблизить это будущее.

Через несколько лет выясняется, что многое осталось по-прежнему или, что случается чаще, даже ухудшилось. Избиратель разочарован и голосует за другого кандидата. Формально механизм сработал безупречно.

Однако первоначальная цель — сделать жизнь лучше — так и осталась недостигнутой. Получается любопытная конструкция: система исправно предоставляет возможность менять политиков, но не гарантирует исполнения желаний тех, кто их меняет.

Выборы не являются договором, по которому победитель обязан исполнить каждое своё обещание. На решения правительства влияют экономические кризисы, международные конфликты, демографические процессы и множество других обстоятельств. Не всякая неудача означает обман, не всякое обещание можно выполнить в первоначальном виде.

И всё же здесь остаётся принципиальное противоречие. Политик получает власть благодаря обещаниям, но избиратель не располагает простым и действенным способом заставить его эти обещания исполнить. Он может лишь дождаться следующих выборов и попытаться заменить одного руководителя другим.

При этом есть и обратные примеры. Михаила Горбачёва не избирали всенародным голосованием. Решение приняли внутри партийной системы, существовавшей в Советском Союзе.

Он не проходил привычную для современной демократии предвыборную кампанию. Ему не требовалось убеждать миллионы граждан голосовать именно за него. Его путь к высшей власти лежал через партийную иерархию.

Впоследствии он начал преобразования, последствия которых вышли далеко за пределы первоначальных замыслов советского руководства. Перестройка, окончание войны в Афганистане, изменение отношений с Западом, отказ от прежней практики удержания восточноевропейских стран в советской сфере влияния — всё это стало частью масштабного исторического перелома.

Демократический политик в этих условиях вынужден думать о следующих выборах. Его решения оценивают партийные союзники, избиратели, влиятельные группы и средства массовой информации. Непопулярная реформа может оказаться необходимой, но её последствия проявятся лишь через много лет — уже при другом правительстве.

Зачем же политику рисковать сегодняшней популярностью ради завтрашнего результата? Конечно, этот вопрос не означает, что любой непопулярный шаг полезен, а любой популярный ошибочен. Однако противоречие между долгосрочными интересами общества и краткосрочными политическими расчётами действительно существует.

Франклин Делано Рузвельт пришёл к власти в США в результате демократических выборов. В отличие от Горбачёва, он зависел от поддержки избирателей и партийной политики.

В годы Великой депрессии Рузвельт провёл масштабные реформы, известные как «Новый курс». Они существенно изменили отношения между государством и экономикой, расширили роль федеральной власти в социальной и хозяйственной жизни страны. Позднее Рузвельт руководил США во время Второй мировой войны и участвовал в формировании послевоенного международного порядка.

Горбачёв и Рузвельт действовали в совершенно разных обстоятельствах, в разных политических системах и перед лицом разных исторических вызовов. Сравнивать их напрямую непросто. Каждый из них получил возможности, которых не было у другого, и столкнулся с собственными ограничениями.

Но их примеры позволяют сделать более осторожное предположение: способность менять историю определяется не только процедурой получения власти, но и тем, какие полномочия получает руководитель, какие обстоятельства складываются вокруг него и насколько далеко он готов отойти от существующих правил.

Тогда возникают следующие вопросы: почему одни руководители используют предоставленные возможности для масштабных преобразований, а другие преимущественно занимаются сохранением существующего положения? Почему система воспроизводит саму себя?

Чтобы прийти к власти в демократической стране, недостаточно иметь разумную программу. Нужно создать партию или присоединиться к ней, собрать поддержку, убедить избирателей, найти союзников, преодолеть сопротивление оппонентов. После победы необходимо удержать коалицию, провести решения через государственные институты и не потерять общественную поддержку.

Радикальное изменение может оказаться смягчённым до неузнаваемости. Долгосрочная реформа — отложенной до лучших времён. Непопулярное, но необходимое решение — заменённым более косметической мерой.

Политическая система постепенно учится не столько менять общество, сколько поддерживать равновесие между его многочисленными интересами. Такое равновесие помогает избегать резких потрясений, защищает общество от произвола и позволяет исправлять ошибки без полного разрушения существующих институтов.

Но зачастую  сохраняются не только полезные механизмы, но и проблемы, которые никто не способен или не желает решать.

Получается парадокс: политическая система может быть достаточно устойчивой, чтобы переживать десятилетия, и одновременно недостаточно гибкой, чтобы своевременно отвечать на новые вызовы.

Тогда смена руководства превращается в смену операторов у одного и того же пульта. Каждый обещает управлять лучше предыдущего, но далеко не каждый способен изменить настройки самого устройства.

Если регулярная борьба за голоса мешает проводить долгосрочные реформы, не было бы разумнее освободить руководителя от необходимости постоянно оглядываться на общественное мнение?

На первый взгляд идея выглядит привлекательно. Руководитель получает полномочия, формирует команду, определяет долгосрочные цели и последовательно движется к ним. Ему не нужно каждые несколько лет доказывать свою популярность.

Но у этой конструкции обнаруживается серьёзная проблема. Кто определяет, что выбранный руководителем курс действительно отвечает интересам общества? Кто исправляет его ошибки? Кто ограничивает его полномочия, если он начинает путать собственные интересы с государственными?

Отсутствие необходимости добиваться переизбрания освобождает от некоторых ограничений, но одновременно ослабляет механизм обратной связи. Руководитель может оказаться дальновидным реформатором. А может — человеком, который десятилетиями воспроизводит собственные заблуждения, не встречая эффективного сопротивления.

Горбачёв не был всесильным правителем, способным беспрепятственно проводить любые решения. И ошибок у него хватало: достаточно вспомнить сухой закон и попытку провести политические реформы без сопоставимых по масштабу экономических преобразований. Более того, распад СССР показал, насколько трудно контролировать последствия масштабных преобразований.

Человек может изменить мир или страну, не получив всенародного мандата. Но сам факт масштабных перемен ещё не доказывает, что выбранный им путь был единственно возможным или что все последствия оказались благоприятными. И наоборот: демократическая процедура сама по себе не гарантирует ни мудрости руководителя, ни качества его решений.

Есть ещё одно обстоятельство, которое легко упустить, увлёкшись поиском исторических преобразований. Мы замечаем великих реформаторов по результатам их деятельности. Их решения становятся частью учебников, а имена — ориентирами на исторической карте.

Но мы гораздо реже задумываемся о том, сколько руководителей, получивших значительную свободу действий, не совершили ничего выдающегося. Или совершили, но совсем не то, чего от них ожидали.

История избирательна. Она оставляет на поверхности имена тех, кто изменил ход событий, и скрывает множество неудачных попыток, упущенных возможностей и решений, последствия которых никто не смог предвидеть.

Поэтому любые сравнения неизбежно содержат ловушку. Мы сопоставляем человека, чьё правление совпало с историческим переломом, с целой чередой руководителей, действующих в иных условиях. Но даже с учётом этого первоначальный вопрос остаётся открытым.

Общество хочет перемен — но без риска. Оно хочет сильного руководителя — но не хочет зависеть от его произвола. Оно требует долгосрочных решений — но оценивает их по краткосрочным результатам, желая, чтобы власть действовала решительно, — но предпочитает, чтобы цена ошибок доставалась кому-нибудь другому.

Политики не существуют отдельно от этих противоречий. Они отражают их, используют их и иногда становятся их заложниками. В таком случае претензия к институту выборов может оказаться претензией к самому обществу, которое хочет получить результат, не всегда соглашаясь принять связанные с ним издержки.