Жеманница былых годов

У Георгия Иванова было такое альбомное стихотворение:

Январский день. На берегах Невы
Несется ветер, разрушеньем вея.
Где Олечка Судейкина, увы,
Ахматова, Паллада, Саломея.
Все, кто блистал в тринадцатом году –
Лишь призраки на петербургском льду.

(Г. Иванов,1923)

Нас тут интересует имя – Паллада.

Мужчины и-за нее стрелялись. Просто. Без лишних слов. Бах – и всё. Два выстрела – два покойника. Один – сын генерала Головачёва, голубая кровь, потомственный дворянин. Другой – внук драматурга Островского, кровь театральная, литературная. Из-за неё. Из-за причудливой женщины.

Она ходила по петербургским мостовым, тонкая, как трость, бледная, а вслед за ней, если бы это можно было увидеть, полз призрачный шлейф стихов и любовных писем. Строки ложились в тетради цепко, косо, жадно. Ей писали – Гумилев (с кавалерийской выправкой), Северянин (под звон ананасов в шампанском), Георгий Иванов, Врангель, Садовский, Милашевский. Вся пишущая, гибнущая Россия.

Вот представим себе кабаре «Бродячая собака».

Табачный дым – коромыслом. Спирт. Что-то вообще запрещенное. Граф Алексей Толстой – из тех, кто строил этот легендарный подвал, этот вертеп искусства, – смотрит в темноту угла. Смотрит зорко. И вписывает её потом в «Сёстры» – рваными, безжалостными мазками:

«...Такой гнили нигде не найдешь – наслаждение!.. Посмотри – вон в углу сидит одна – худа, страшна, шевелиться даже не может: истерия в последнем градусе, – пользуется необыкновенным успехом».

Ишь ты. Истерия. Последний градус. Конец империи. Наслаждение гнилью перед тем, как всё это смоет, разобьет и закрутит русская, очищающая, как многим казалось, но на самом деле безжалостная революция.

Эта записная светская сирена, чья бледная миниатюрность когда-то служила неизменной мишенью для экзальтированных рифм Серебряного века, хозяйка изысканно-душных литературных приютов и – по какому-то совсем уже фантастическому капризу случая – однажды супруга сурового революционера (а именно студента и подпольщика Сергея Ивановича Богданова), она ухитрялась менять своих мимолетных спутников с той же небрежной легкостью, с какой дама сдергивает с тонких пальцев шелковые перчатки.

Казалось бы, её хрупкий, изломанный силуэт, столь усердно запечатленный на страницах ядовитых мемуаров и предреволюционных романов, был обречен бесследно сгореть в первом же очистительном костре грядущей катастрофы.

Но Паллада Олимповна Богданова-Бельская Паллада спокойно прожила в советское время до глубокой старости.

Паллада Олимповна Богданова-Бельская – можно ли что-то придумать более манерное?

Можно.

Вот, например, такие стихи. Собственного ее сочинения.

Ты так изысканно-изнежен,
Когда целуешь пальцы рук моих,
И в мадригале ты небрежен,
И даже льстив в признаньях глаз одних. (…)

Ты так изысканно изнежен,
Всегда, везде желанный кавалер.
Прости, коль будешь ты рассержен,
Узнав, что описал тебя Мольер.

Дата же рождения Богдановой-Бельской окутана загадками. То ли это был 1885 год, то ли – 1887. Но на надгробии выбита последняя цифра.

Итак, маленькая, невесомая, фарфоровая девочка – Паллада. (Палладия – это почти колокол, а не имя). Родилась в самую полночь, в глухую межу, в страшный стык между старым и новым годом – первого января. (По-новому – тринадцатого, в чертову дюжину, в самый разлом зимы).

Дочь генерала. Военного инженера Олимпия Старынкевича. Но в доме – не казарма, в доме – культ. Преклонение перед Античностью, перед Просвещением. Боги вместо нянек. Потому и имена детям – древние, греческие, звенящие медью. Паллада Олимповна – сама богиня, шагнувшая в русский сугроб. И сыновьям своим, близнецам, она позже даст, как вызов, эти же имена-стрелы: Орест и Эраст. Кровь Эллады в жилах генеральских внуков.

Но вообще, на мой вкус, какой-то перебор.

Не подниму свою вуаль,
Для поцелуя губ не покажу,
И перчатка моя узка ль,
И жмет ли больно пальцы, не скажу.

(Это уже 1913)

А на два года раньше, в 1911 году покинув драматические подмостки студии Николая Евреинова, она с головой погрузилась в зыбкую стихию петербургского полусвета. Очевидцы тех лет сохранили для нас карикатурно-яркий портрет её затворничества: начитавшись уайльдовского «Портрета Дориана Грея», она вообразила себя ни много ни мало лордом Генри, облаченным в шуршащие дамские юбки.

Для этой метафизической роли она конструировала на редкость кричащий, почти тропический фасад: облачалась в ядовито-сочные шелка, окутывала свой хрупкий силуэт пеной старомодных кружев, венчала прическу страусовыми перьями и дополняла этот викторианский гротеск каскадами бус, браслетным звоном и весьма бесцеремонной каллиграфией театрального грима.

Само её прибежище, притаившееся неподалеку от Царскосельского вокзала – в Черняковском переулке – являло собой безупречное продолжение этого декоративного безумия. Интерьер копировал повадки своей обитательницы: те же фосфорические, режущие глаз тона драпировок, искусственная, лишенная аромата флора, пыльные чучела фазанов и четвероногих тварей, застывших в уродливых позах таксидермического бессмертия, и пестрое сукно безвкусных ковров. Завершая эту душную, оранжерейную иллюзию, на специальной бронзовой жаровне сиротливо тлели восточные благовония, изливая в петербургский сумрак свой приторный, усыпляющий рассудок дым.

Вот из ее советов, которые она давала дамам: «Легко и кокетливо посаженная, золотистая или черная (смотря по цвету волос ее обладательницы) мушка, поверх розовых или красных губ с правой стороны, – разве не докажет всем и каждому, на нее взглянувшему, что тайная грусть на всю жизнь омрачила сердце ее носительницы?»

Или еще: «Если ваши губы бледны и усталы от вчерашних крепких поцелуев, опустите лепесток алой розы в душистый спирт с несколькими каплями глицерина и омойте этим ваши губы, не раздумывая, как красным вином накануне. На открытом, хрупком плече, конечно свежевымытом молоком из взбитых яиц и одеколона, как неожиданно пленит нас черная узенькая стрелка, посаженная у левой лопатки, острием вниз».

С ума сойти. Скажу уже я с пролетарской простотой.

Самые известные строки посвятил Палладе Михаил Кузмин:

Не забыта и Паллада
В титулованном кругу,
Словно древняя Дриада,
Что резвится на лугу,
Ей любовь одна отрада,
И где надо и не надо
Не ответит, не ответит, не ответит «не могу»!

Кстати, помните? Мы говорили, что ее первым мужем и отцом ее сыновей-близнецов был студент Петербургского университета Сергей Иванович Богданов? Она потом утверждала, что он был казнен в период Первой русской революции. И она после казни супруга как юная вдова с двумя младенцами все равно продолжала вести жизнь светской львицы.

Но это неправда. Это часть её личной легенды, которую она сама усердно создавала. Он не был казнен. Официально их брак длился с 1906 по 1911 год, а сам Богданов оставался жив как минимум до 1915 года. Умер от болезни.

Пусть никто не видит, как надену шляпу,
Как пред зеркалом закутаюсь в меха.
И, пожав котенку «Принцу» нежно лапу,
Выйду на Фонтанку встретить жениха.

Вообще ее вольные взгляды на любовь доходили до анекдота. Ахматова писала, что Паллада, рассказывая о каких-то событиях, спросила у нее: «Ты не помнишь, с кем я тогда жила?»

Кстати, название «жеманницы былых годов» я взял, вдруг вспомнив стихотворение Владислава Ходасевича, вот оно:

Жеманницы былых годов,
Читательницы Ричардсона!
Я посетил ваш ветхий кров,
Взглянув с высокого балкона

(…)

Рукой не прикоснулся я
К томам библиотеки пыльной,
Но радостен был для меня
Их запах, затхлый и могильный.

(Конец 1912)

Тут, конечно, не про двадцатый век идет речь, но чем-то и про Палладу текст напоминает.

Даже сокрушительный оползень тысяча девятьсот семнадцатого года, повлекший за собой тотальный слом всей имперской декорации, оказался совершенно бессилен перестроить внутренний уклад этой «огнекудрой бестии».

Паллада с прежней безмятежной дерзостью продолжала коллекционировать самых эксцентричных и фактурных мужчин эпохи, а само её бытие по-прежнему представляло собой непрерывную череду причудливых эскапад.

Хроника тех лет запечатлела её в позе затворничества: взлохматив свои вызывающе-рыжие кудри и раскинувшись на кушетке в одной лишь лимонно-желтой шелковой рубахе, прихотливо расшитой черным глянцем и перехваченной темной лентой, она неторопливо набрасывала карандашом свои капризные вирши.

Впрочем, вот на кого-кого, а на собеседников ей везло. Есть известная ее фотография с Ахматовой. А сам Осип Эмильевич Мандельштам однажды увековечил ее в своих смешных строках, навсегда зафиксировав для вечности томительный летний полдень, когда он – хрупкий, запрокинувший голову поэт – пил парное молоко из одного кувшина с этой богемной чародейкой, покуда за стенами их призрачного рая рушился старый мир.

Я вскормлен молоком классической Паллады,
И кроме молока мне ничего не надо.

Так что она, конечно, время, выдавшееся ей на долю, победила.

Поэт Мандельштам, пивший с ней молоко, погибнет в ледяном пересыльном лагере; прекрасный Гумилев встанет под пули расстрельной команды в казенных кюветах; империя рассыплется в прах, а Черняковский переулок с его ядовитыми шелками и восточными жаровнями навсегда сотрется с карты богемного Петербурга.

А что же Паллада?

Она просто погасит этот слишком яркий, слепящий свет своей юности, словно утомленный зритель, покидающий театральную ложу после затянувшегося фарса. Смыв театральный грим и убрав в комод поблекшие страусовые перья, Паллада Олимповна Богданова-Бельская бесшумно растворится в суровых, серых буднях советского Ленинграда. Она превратится в чинную, незаметную старушку, тихонько семенящую по набережным Невы мимо бывших великосветских дворцов, ставших теперь пролетарскими коммуналками. И в этом её фантастическом, почти эгоистическом долголетии, позволившем ей спокойно дожить до глубокой, безмятежной старости, не было ни раскаяния, ни позы – лишь окончательный триумф живой жизни над любой, даже самой жестокой исторической декорацией. Блеск ее прошлого уступил место ленинградской тишине, в которой её остывающая память продолжала баюкать черных, алых и золотых бабочек ушедшего Серебряного века.

14.10.2026