Предназначенное расставанье

Драма в двух действиях с эпилогом


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
        ЕСЕНИН Сергей Александрович — тридцать лет. Одет опрятно: серый шёлковый халат поверх хорошего шерстяного костюма, белая сорочка расстёгнута у ворота. Взгляд цепкий, быстрый. В движениях — нерв загнанного в угол, борющегося человека.
        ЭРЛИХ Вольф — двадцать три года. Молодой поэт. Расстёгнутая кожаная куртка, под ней поношенный френч защитного цвета. При нём потёртый казённый портфель. Держится с почтительной предупредительностью, за которой сквозит неловкость.
        УСТИНОВ Георгий — сорок лет. Советский фельетонист, партийный журналист («Красная газета»). Полноват, курит «Пушку», говорит уверенным тоном человека, приспособившегося к любой власти.
        ЛИЗА Устинова — жена Устинова. Суетливая, домашняя, искренне пекущаяся о Сергее, но привыкшая не совать нос в дела мужчин.
        НАЗАРОВ Василий — комендант гостиницы «Англетер». Мягкая походка, глухой голос, служебная вежливость человека с Гороховой.
        ПАЛЫЧ — человек в коже, около сорока лет. Расстёгнутое кожаное пальто, тёмная косоворотка без пояса. Спокойный, немигающий взгляд тайной службы.
        РУБЦОВ — около двадцати пяти лет. Плечистый, в серой солдатской шинели без петлиц. Подручный.
        ГОРБОВ Николай — участковый надзиратель 2-го отделения ленинградской милиции. Молодой парень в казённой шинели нараспашку.
        СВАРОГ Василий — художник. С альбомом и углём.
        ГИЛЯРЕВСКИЙ Александр — профессор, шестьдесят лет. Судебно-медицинский эксперт старой школы. Клеёнчатый фартук, сюртук, очки в тонкой стальной оправе.
        САНИТАР — пожилой служащий прозекторской.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
КАРТИНА ПЕРВАЯ: «Кровь и чернила»

  27 декабря 1925 года. Ленинград. Гостиница «Англетер» на углу Морской и Вознесенского.
  Номер пятый — бельэтаж, угловой, просторный, с полустёртой дореволюционной лепниной на высоком потолке.
  С улицы доносится скрежет трамвая на стрелке и глухой автомобильный гудок.
  Обстановка номера: широкая дубовая кровать, круглая тумба, пара венских стульев, бархатный диван с вытертыми подлокотниками. Возле двери — раскрытые кожаные чемоданы Есенина; на них брошены книги, стопки чистой писчей бумаги, перевязанные бечёвкой, бельё.
  В правом углу, от пола до карниза, идёт толстая вертикальная труба парового отопления. Она гудит ровно, наполняя номер сухим удушливым жаром.
  На круглом столе у окна — опрокинутая пустая фаянсовая чернильница, перья с тупыми концами, остывший самовар, чашки с тёмной чайной жижей. На блюдце — полоска марли со следами свернувшейся сукровицы.
  У стола сидит Есенин. Левый рукав сорочки закатан до локтя. На предплечье — аккуратный надрез, затянувшийся бурой коркой. В правой руке — сложенный вчетверо листок бумаги.
  Дверь распахивается. В номер торопливо входит Эрлих: воротник куртки поднят, дышит на озябшие пальцы, портфель судорожно прижат к бедру.


СЦЕНА ПЕРВАЯ

ЕСЕНИН (не поднимая головы).
        Вова, ты опять в куртке. Тут дышать нечем. Скинь.

ЭРЛИХ (переступает с ноги на ногу, потирает озябшие щёки).
        Холодно, Сергей. На Морской стужа собачья, ветром с залива пробирает.
        А у тебя духота…
        Чем это несёт?

ЕСЕНИН.
        Трубой. Стояк раскалили — железом жжёным пахнет, пылью печёной. Прикоснуться нельзя, ошпарит.
        Слышишь?
        Беспрестанно гудит, ровно набат в ушах.

ЭРЛИХ (делает шаг к столу, косится на блюдце).
        Марля…
        Это она! Медь и кровь. Я крови боюсь.
        На весь номер тянет, Сергей. Забинтовал бы. Не дай Бог — заражение.

ЕСЕНИН (смотрит на предплечье).
        Заражение… Ерунда.
        Я не вены вскрывал, Вова.
        Я чернил у коридорного спросил. Три раза звонил. Приходит коридорный с рыбьими глазами: «Не положено. Чернила в канцелярии на учёте, выдаются по казённой ведомости».
        Смешно!
        Поэт приехал в город Ленина стихи писать — а чернила у них на учёте.
     (Протягивает сложенный листок).
        Возьми.

ЭРЛИХ (берёт двумя пальцами, осторожно).
        Что это?

ЕСЕНИН.
        Стихи.
        Или расписку на триста рублей ждал?
        Не дал бы.

ЭРЛИХ (пытается развернуть).
        «До свиданья…»

ЕСЕНИН (накрывает листок ладонью).
        Не спеши. Не читай сейчас.
        Спрячь. Во внутренний карман, под френч.
        Завтра прочтёшь.

ЭРЛИХ (прячет листок, застёгивает пуговицу).
        Странный ты сегодня, Сергей. Нервный.

ЕСЕНИН.
        Живой я. Это вы тут снулые ходите, как судаки на Сенном.
     (Встаёт, подходит к окну.)
        Вынул меня Ганнушкин из клиники, я думал — в Питере простор, воздух европейский. А тут то же самое. Только вместо снега — сырость.
        Журнал буду издавать.
        «Поляне». Приглашу Клюева, Пильняка.
        Молодых возьму.
        Тебя секретарём поставлю.
        Ты ж пойдёшь?
     (Ждёт ответа. Не дождавшись, продолжает.)
        Платить червонцами буду. Полновесными.
        Не стану у Москвы выпрашивать.
        В Москве сейчас дышать не дают.
        Бухарин хмурится.
        Троцкий цедит: «Мужиковствующий попутчик».
        Чёрт рогатый ему попутчик!
        Я на этой земле родился, я её люблю.
        Вова, ты был в Рязани?

ЭРЛИХ (глядя в пол).
        Не был. Ты же знаешь.
     (Тихо).
        А по журналу, Серёжа, тебе разрешения не дадут.

ЕСЕНИН (оборачивается).
        Откуда такие вести?

ЭРЛИХ.
        Слухи ходят.
        В Госиздате сказали — частным лавочкам конец, бумагу урезают.
        Съезд в Москве идёт, четырнадцатый. Там сейчас не до лирики.

ЕСЕНИН.
        А ты уже и в Госиздат поспел сбегать?

ЭРЛИХ (замялся).
        По своим делам заходил.
        Сборник сдавал.

ЕСЕНИН.
        По своим…
     (Кивает на портфель).
        Тяжёлый у тебя портфель, Вольф Иосифович.
        Хочу верить, что там труды юных дарований.
    
     (Дверь распахивается. Входят Устинов и Лиза. Устинов с папиросой «Пушка», Лиза несёт тарелку, укрытую чистым полотенцем).



СЦЕНА ВТОРАЯ

УСТИНОВ (с порога).
        Шумите. На весь этаж.
     (Эрлиху).
        Здорово, адъютант.

ЭРЛИХ (встаёт).
        Здравствуйте, Георгий Феофанович.

ЛИЗА (ставит тарелку на стол).
        Серёжа, пирожки. Тёплые ещё. С капустой, как ты любишь.

ЕСЕНИН.
        Не хочу, Лиза.

ЛИЗА.
        С утра крошки во рту не было.

УСТИНОВ (чиркает спичкой — сухое шипение серы, выпускает сизый клуб дыма).
        Чемоданы так и бросил посреди номера?

ЕСЕНИН.
        Успеется.
        Жора, затуши ты эту дрянь.
        И так труба пышет, дышать нечем.

УСТИНОВ.
        В «Красной» верстальщики забастовали бы без «Пушки».
        Вёрстку сломали к чертям. Зиновьев с Каменевым под Сталина копают.
        До утра мне сидеть.

ЕСЕНИН.
        Плевать мне на них.
        На Зиновьева, на Каменева.
        Я журнал хочу издавать.

УСТИНОВ (усмехается в кулак).
        Как мальчишка.
        Это тебе на них плевать. А им на тебя — нет.
        Бумаги не дадут.
        Ионов сидит в Госиздате, как паук, — зиновьевский свояк.
        Чуковский год пороги обивал, чтобы «Муху-цокотуху» с «Бармалеем» протиснуть.
        А твой журнал во сто крат толще.

ЕСЕНИН.
        Сам издам. Деньги за трёхтомник получу и издам.

УСТИНОВ.
        Гордый?

ЕСЕНИН.
        Сытый.

ЛИЗА (хватает Есенина за левую руку).
        Господи… Серёжа! Кровь на манжете!

ЕСЕНИН.
        Пусти, Лиза.

ЛИЗА.
        Вольф, вы-то куда смотрели?

ЭРЛИХ.
        Он сам. Чернил не было.

УСТИНОВ (подходит ближе сквозь дым).
        Чернил не было?..
        Дёшево ломаешься, Серёга.
        Зачем?
        Перед кем?
        Перед Вовой, что ли?

     (В коридоре дважды сухо стучат в дверь).

ЭРЛИХ (хватается за часы в кармане).
        Мне пора. Пойду я.

ЕСЕНИН.
        Портфель не забудь.

ЭРЛИХ.
        Не забуду.

ЕСЕНИН.
        И то, что под френчем, сбереги.

ЭРЛИХ.
        Утром буду. Часов в девять.

     (Эрлих выскальзывает в коридор. Дверь закрывается неплотно. Язычок замка щёлкает вхолостую).

УСТИНОВ (глядя на дверь).
        Спешит Вольф.

ЕСЕНИН.
        Все спешат.

УСТИНОВ.
        Он — особенно. Знаешь, куда побежал?

ЕСЕНИН.
        Домой.

УСТИНОВ.
        Не домой, Серёжа. На Литейный.
     (Оглядывает стены).
        Зачем ты этот номер взял?

ЕСЕНИН.
        Других не было.

УСТИНОВ.
        Были. Здешнего коменданта Назарова знаешь?

ЕСЕНИН.
        Лицо круглое, пальто серое.

УСТИНОВ.
        Он, Серёжа, не просто комендант.
        С Гороховой он.
        Сиди тихо, Серёга.
        Запрись наглухо.
        Бережёного Бог бережёт.

ЕСЕНИН (подходит к двери, пробует скважину пальцем).
        Чем запереться?

УСТИНОВ.
        А задвижка?

ЕСЕНИН.
        Сняли. Сказали — в починке.

ЛИЗА (тревожно тянет мужа за рукав).
        Жора, пойдём. У тебя вёрстка, звонить надо. Серёже отдыхать надо.

УСТИНОВ.
        Стулом подопри. Спинку под ручку вставь.

ЕСЕНИН.
        Хрустнет стул.
     (Подходит к окну, отгибает край портьеры).
        С улицы тянет.
        Слышишь?
        Автомобильным выхлопом.
        Целый вечер под фонарём автомобиль стоит. Двигатель урчит.
        А машина никуда не едет.
        И фары потушены.
        Тёмный, как катафалк.

УСТИНОВ (быстро отходит от окна вглубь комнаты, голос сразу садится).
        Отойди от окна, Серёга. Сквозит.
        И нечего шторы дёргать — снизу видно.
        Мало ли кто мотор греет.

ЕСЕНИН.
        На ночь глядя?
     (Отошёл от окна).
        Жора. Кошки на душе скребут.
        Останьтесь.
        Переночуйте у меня.
        Лиза на кровати. Мы с тобой на диване как-нибудь.

УСТИНОВ (отводит глаза, торопливо гасит окурок о край блюдца — пальцы мелко подрагивают).
        Не начинай, Серёжа. Не выйдет.
        Мне в типографию звонить каждые полчаса.
        Передовицу по съезду ждут — не дай Бог опечатка, партбилет на стол.
        И Лиза с ног валится.
        Если к тебе ночью… с проверкой нагрянут, чем я помогу? Только обоих под монастырь…
        Спи.
        Водки не пей. Утром зайду, чаю сообразим.

ЛИЗА (гладит Есенина по плечу).
        Пирожок съешь, Серёженька. Хоть половинку.
        (Устинов почти силой берёт жену под локоть, торопливо уводит к выходу. В дверях на миг оборачивается, понизив голос до шёпота).

УСТИНОВ.
        Постучат — не открывай. Спроси сперва, кто.

ЕСЕНИН.
        А если своим ключом откроют?
    
    (Устинов вздрагивает, ничего не отвечает. Вытягивает Лизу в коридор и плотно прикрывает дверь. В тишине раздаётся сухой щелчок сорванного язычка замка).


СЦЕНА ТРЕТЬЯ

        Есенин один. Подходит к столу, разламывает пирожок и бросает обратно. Пробует подпереть дверь стулом — ножка соскальзывает по паркету, стул с треском падает.
        Есенин подходит к окну, смотрит вниз.
        В замке снаружи поворачивается ключ. Дверь отворяется.
        Входит Назаров со связкой ключей. В тишине сухо звякает железо: чирк, дзынь.

НАЗАРОВ (негромко, вкрадчиво).
        Не спите, Сергей Александрович?
     (Есенин не оборачивается сразу. Пальцы сжимают портьеру).

ЕСЕНИН.
        Стучать не учили?
        Перестань железом брякать. По мозгам бьёт.

НАЗАРОВ (прячет связку в карман пальто).
        Стучал. Думал, задремали.
        Время позднее — одиннадцатый час.
     (Делает шаг через порог, дверь за собой не закрывает).
        Непорядок у нас. В комендатуре журнал листаю — вашей карточки нет. 
        Чемоданы стоят, гражданин проживает, а отметки милицейской нет.

ЕСЕНИН (поворачивается, морщится).
        Комендант отеля!  А от тебя не парфюмом, а карболкой несёт. 
        И ещё этот табак казённый. Тебе дать на папиросы?
     (Отходит от окна).
        Эрлих оформлял.
        Завтра придёт — спроси.
        Иди, Назаров. Спать буду. Устал.

НАЗАРОВ.
        Эрлих — птица вольная. Написал записочку и ушёл. А спрос с меня. 
        Спуститься вам надо. В канцелярию.
        Завтра никак не получится. Воскресенье — канцелярия на замке.
        К вам всего два вопроса: откуда прибыли, с какой целью.
        Паспорт покажете, анкету заполните.
        Делов-то на пять минут — и спите себе спокойно.

     (В коридоре кто-то тяжело проходит мимо открытой двери. Тень падает на порог и исчезает).

ЕСЕНИН.
        Сюда неси анкету. И чернила попутно неси.

НАЗАРОВ.
        Бланки казённые выносить не положено. Строго с этим.
        Люди ждут. Товарищи из комендатуры.
        Приехали по вашему вопросу. Из Москвы телеграмма была.

ЕСЕНИН.
        Врёшь.

НАЗАРОВ.
        Зачем мне врать-то? Мне ночь дежурить…

ЕСЕНИН (резко).
        Пошёл вон, братец.
     (Назаров не двигается с места. Глаза тусклые, неподвижные).

НАЗАРОВ (голос стал глуше, с нотками металла).
        Грубить не надо, гражданин Есенин.
        Вы не в кабаке на Тверской.
        Времена изменились.

ЕСЕНИН.
        Пошёл вон, говорю!

НАЗАРОВ (медленно пятится к выходу).
        Как знаете.
        Дело хозяйское.
        Только свет бы не тушили. Лампочка слабая, а всё веселее.

     (Дверь захлопывается. Снаружи сухо поворачивается ключ).



ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ВТОРАЯ: «Гости без стука»
        Ночь на 28 декабря 1925 года. Около двух часов.
        В номере горит настольная лампа.
        Есенин сидит за столом. Перед ним лист бумаги и сломанный пополам карандаш.
        Дверь отворяется без стука, плавно.
        Входят двое: Палыч в расстёгнутом кожаном пальто и Рубцов в серой солдатской шинели без петлиц.
        Палыч шагает бесшумно. Рубцов встаёт у притолоки — его несмазанные казённые сапоги сухо скрипят в тишине.


СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ

     (Есенин не вздрагивает. Медленно кладёт обломок карандаша на стол).

ЕСЕНИН.
        Быстро ж вы. Я думал, до четырёх протянете.
        Услышал задолго по скрипу и запаху сапог, как в казарме. И псиной мокрой за версту несёт от твоей шинели, парень.

ПАЛЫЧ.
        Зачем тянуть, гражданин Есенин? Время казённое. Поговорить надо.
     (Подходит к столу, не снимая кожаных перчаток).
        Вы самовольно оставили клинику в Москве.

ЕСЕНИН.
        Я не под судом.

ПАЛЫЧ.
        Пока нет.
        Но за вами тянутся уголовные дела: дебош в поезде, драка, оскорбление должностных лиц.
        Мало?

ЕСЕНИН.
        Дела закрыты.

ПАЛЫЧ.
        У нас ничего не закрывается.
     (Рубцов у дверей переступает с ноги на ногу — сапоги скрежещут).
        Требование простое.
        Одеваетесь. Вещи в чемодан.
        Утром в шесть сорок — скорый на Москву.
        Поедете с сопровождающим.
        Тихо.

ЕСЕНИН.
        Я остаюсь в Ленинграде.

ПАЛЫЧ.
        В Ленинграде вам делать нечего.
        И журнала никакого не будет.
        Товарищ Зиновьев в Смольном уже ничего не решает, а товарищу Троцкому сейчас не до ваших частушек.
        Понятно объясняю?

ЕСЕНИН.
        Журнал выйдет.

ПАЛЫЧ (чуть склоняет голову набок).
        Это какой же?
        «Поляне»?
        Где вы Клюева с Пильняком привечать собрались и червонцами полновесными сорить, чтоб у Москвы не выпрашивать?
 
     (Есенин замирает. Взгляд его тяжелеет).

ЕСЕНИН (тихо).
        Вон оно как…
        Быстро же Вова добежал.
        Даже портфель по дороге не обронил.

ПАЛЫЧ.
        Умные люди о будущем думают, гражданин Есенин. 
        А вы всё с ветряными мельницами воюете.
        Ленинградцы вам, видите ли, «снулые судаки на Сенном», в Москве «дышать не дают»…
        Страна заводы строит, Шатуру пускает, Волховстрой достраивает, а вы всё кабацкую тоску разводите.
        Погуляли, хватит.
     (Достаёт из планшета чистый лист, кладёт перед Есениным).   
        Напишите сейчас короткое заявление.
        Признаёте нездоровье, просите вернуть под надзор профессора Ганнушкина, отмежёвываетесь от кулацких подголосков вроде Клюева.
        Отлежитесь в Москве полгодика, напишете поэму о фабричных трубах — и бумагу на трёхтомник сразу найдут, и старого власть не помянет.
        Власть великодушна.

ЕСЕНИН (медленно встаёт, опираясь ладонями о край стола; комкает казённый лист и швыряет в лицо Палычу).
        Власть?.. Да кто вы такие, чтоб меня миловать?
        Вы поглядите на себя!
        Свора лакейская!
        Палачи!

ПАЛЫЧ.
        Не ори. Стены тонкие.

ЕСЕНИН.
        Пусть слышат! Весь отель пусть слышит!
        Жора!
        Устинов!

ПАЛЫЧ (коротко кивает Рубцову).
        Уйми его.


СЦЕНА ПЯТАЯ

     (Рубцов делает резкий выпад вперёд.)
        Есенин хватает со стола толстый графин с водой и с размаху швыряет наотмашь. Графин бьёт Рубцова в плечо и с глухим грохотом о пол разлетается на мелкие куски.
        Рубцов глухо матерится, сбивает Есенина на ковёр.
        Короткая, страшная возня без криков: хриплое дыхание, пыль и треск сломанной ножки венского стула.

ЕСЕНИН (хрипит под тяжестью Рубцова).
        Пусти, гадина…
   
     (Палыч делает два быстрых шага, достаёт из кармана воронёный револьвер. Не взводя курка, перехватывает его за ствол).

ПАЛЫЧ.
        Уймись.

     (Короткий, глухой удар литой рукоятью в лоб — прямо над переносицей. Сухой стук железа о кость).
   
     (Есенин мгновенно обмякает.
     Тело вытягивается на ковре лицом вверх.
     Рука, полусогнутая в локте, застывает у груди).

     (Мёртвая тишина.
     Слышно только свистящее гудение трубы парового отопления).


СЦЕНА ШЕСТАЯ

РУБЦОВ (держится за ушибленное плечо, тяжело дышит).
        Палыч… Слышь, Палыч.
 
     (Палыч прячет револьвер в карман. Не торопясь наклоняется, двумя пальцами в перчатке трогает шею Есенина).

РУБЦОВ.
        Живой?

ПАЛЫЧ (выпрямляется).
        Готов. Череп тонкий оказался. Скорлупа яичная.

РУБЦОВ (сереет лицом).
        Ты чего… Это ж Есенин. Нас же под трибунал…

ПАЛЫЧ.
        Заткнись. Сам он. Понял?
        В петлю полез в припадке.
        Весь город знает, что он из лечебницы сбежал.
     (Осматривается вокруг.)
        Быстро ремень от чемодана срежь.
        Быстрей, быстрей!
        Бечёвку тащи, которой пачки с бумагой перевязаны.

РУБЦОВ (дрожащими руками возится у чемодана).
        Может, врача позвать?

ПАЛЫЧ.
        Жить надоело?
        Хватай под мышки. К стояку тащи!

     (Они хватают тело, волокут к вертикальной трубе отопления. Сдвигается стол, с грохотом валится круглая тумба, мелкие осколки графина со скрежетом вминаются в доски пола).



КАРТИНА ТРЕТЬЯ: «Великое молчание»

        28 декабря 1925 года. Утро. Девятый час.
        Серый рассвет. Форточка распахнута настежь.
        На полу — опрокинутая тумба, втоптанные в ворс ковра осколки графина.
        Возле вертикального стояка отопления свисает обрывок срезанного ремня и растрёпанная дранка пеньковой бечёвки.
 
        Тело Есенина лежит на диване, головой на валик. Лицо серое, как лежалый наст. Над переносицей — глубокая тёмная вмятина. Правая рука застыла, согнута в локте, кулак полусжат над грудью.
        За круглым столом сидит участковый надзиратель 2-го отделения милиции Горбов. Парень молодой, одутловатый, шинель нараспашку.
        У изголовья дивана застыла Лиза  Устинова, вцепившись пальцами в шерстяной платок.
        Устинов стоит у изразцовой печи, нервно докуривает «Пушку».
        У окна — художник Сварог. В пальцах кусок угля. Он быстро набрасывает лицо покойника в альбоме; сухое шуршание угля раздаётся в тишине.
        В дверях, подпирая косяк, стоит Назаров.


СЦЕНА СЕДЬМАЯ

ГОРБОВ (не глядя на диван, шмыгает носом, выводит буквы).
        Форточку распахнули — сквозняк по ногам тянет, а дух всё равно стоит… нехороший дух.
        Значит, так. Вы, гражданка Устинова, первой подошли?

ЛИЗА (шелестит губами).
        Первой. Без двадцати девять. Стучала… Он не отзывался.
        Побежала вниз к Василию Михайловичу за ключом.

НАЗАРОВ (от двери).
        Я дубликатом открыл. Дверь на ключ была заперта.

ГОРБОВ (слюнявит грифель химического карандаша).
        «Заперта изнутри».

УСТИНОВ (вынимает папиросу изо рта, хрипло).
        Коля, погоди. Какое «изнутри»?
        Ты скважину осмотри.
        Задвижки нет, собачка сорвана.
        Назаров своим ключом снаружи открывал!

НАЗАРОВ.
        Ошибаетесь, Георгий Феофанович.
        Замок казённый, исправный. Я их все каждое утро перед заселением проверяю. У нас порядок. Гражданин покойный сам изнутри заперся, а ключ в карман сунул.
        Вы надзирателя не сбивайте, ему рапорт сдавать.

ГОРБОВ (с досадой бросает карандаш на стол, трёт испачканную губу).
        Граждане, хватит зудеть над ухом.
        Без вас тошно.
        Сапоги хлюпают, насквозь промокли в снегу, а мне в двенадцать смену сдавать и по Сенной рапорт писать, по драке у трактира.
        Кто петлю резал?

УСТИНОВ.
        Я резал. Лиза закричала, я прибежал. Нож со стола схватил и срезал.

ГОРБОВ.
        Зачем резал? До прихода милиции запрещено трогать!

УСТИНОВ.
        Да он тёплый был! Лицо тёплое!
        Думали — жив ещё, спасти успеем! На диван перенесли, дыхание делали…

ГОРБОВ (встаёт из-за стола, раздражённо).
        Спасли? Вот то-то. На диван положили, следы сбили…
     (Делает неловкий шаг назад — под его тяжёлым сапогом с сухим хрустом крошатся осколки толстого гранёного стекла).
        Тьфу ты! Стекло под ногами! Ковёр испоганили, грязищи натащили…
     (Отворачивается от дивана, стараясь не смотреть на руку Есенина).
        Кто простыню принёс? Чья простыня?

НАЗАРОВ.
        Гостиничная. Из бельевой.

ГОРБОВ.
        Вот. Бурые пятна на ней.
        За порчу казённого белья три рубля платить кто будет?
        Писательский союз ваш?
        Или из моего жалования вычтут?

НАЗАРОВ.
        Спишем, Николай.
        По расходу комендатуры спишем.
        А граждане правильно поступили. По-христиански. Не на полу же советскому гражданину лежать.
        Пиши: «Труп обнаружен висящим, снят гражданами для оказания первой помощи».
        Всё по форме.

СВАРОГ (вдруг резко отрывает уголь от листа, голос звенит).
        Какая форма, надзиратель?!
        Ты подойди к нему!
        Подойди, понюхай его лоб — гарью от трубы там и близко не пахнет!
        Запёкшейся кровью разит!
     (Горбов неохотно отступает к дивану).
        Вот сюда смотри. Над переносицей.
        Вмятина! Кость проломлена!
        Это рукоятью били, увесистой штукой!
        И руку гляди — рука в судороге застыла, он удар отбивал!
        Манжет оборван, сорочка в клочья.
        Ты про какой стояк?
        Какая горячая труба?!
        Человека убивали здесь, в номере!

     (За окном гулко звякает трамвай.
Горбов смотрит на диван, на застывшую руку покойника.
Лицо у надзирателя вытягивается, покрывается испариной).

ГОРБОВ (пятясь к столу).
        Чего мелешь… Какое «убивали»? Кто?
        Мне дежурный ясно сказал: бытовой случай, припадок.
        Из лечебницы сбежал, на трубе повесился.

НАЗАРОВ (подходит к Сварогу вплотную, тяжело дышит в лицо).
        Василий Семёнович. Вы художник. Ваше дело — рисунок для траурного номера нарисовать.
        Пролетарский поэт ушёл из жизни.
        Понятно?
        А если у вас фантазии через край — так на Литейном художники тоже требуются. Стенгазеты рисовать. На Соловках.
   
     (Сварог бледнеет. Медленно опускает руки. Захлопывает альбом).
     (В дверях появляется Эрлих. Куртка нараспашку, под ней помятый френч. Портфель судорожно прижат к животу. Глаза шалые).

ЭРЛИХ (шепчет).
        Серёжа…

УСТИНОВ (сквозь зубы).
        Явился, адъютант? В девять обещал. Любуйся.

ГОРБОВ (торопливо сгребает бумаги со стола, прячет химический карандаш).
        Всё. Записано. В Обуховскую больницу везите.
        В анатомический покой, профессору Гиляревскому. Пусть вскрывает.

     (Берёт простыню, набрасывает на лицо Есенина).

ЛИЗА (вскрикивает тонко, воет по-бабьи).
        Не закрывай! Он дышит ещё!
        Дышит!..
        Жора, скажи ему.

УСТИНОВ (хватает жену за плечи, трясёт).
        Молчи, Лиза! Молчи, дура! Пошли отсюда!
     (Силой выволакивает её в коридор. Дверь хлопает).


СЦЕНА ВОСЬМАЯ
     (В номере остаются Назаров и Эрлих).

НАЗАРОВ (подходит к Эрлиху вплотную).
        Записка где?

ЭРЛИХ (вздрагивает, пятится к косяку).
        Какая записка?

НАЗАРОВ.
        Не валяй дурака, Вова.
        Вчера днём покойный тебе в карман сунул. Листок. Кровью писанный.   
        Палыч велел изъять, пока понятые не набежали.
        Мало ли какую крамолу он там нацарапал.

ЭРЛИХ (голос срывается).
        Нету. Потерял я… В трамвае вытащили.

НАЗАРОВ (смотрит тяжело, в упор, берёт Эрлиха за борт кожаной куртки). 
        Выворачивай карманы. Живо.
        Или сейчас в одной связке с ним в Обуховскую поедешь.

     (Эрлих цепенеет. Дрожащими пальцами расстёгивает френч, запускает руку во внутренний карман и достаёт сложенный вчетверо листок. Протягивает Назарову).

НАЗАРОВ (разворачивает листок у светлого проёма окна, шевелит губами, разбирая бурые строки).
         «До свиданья, друг мой, до свиданья.
          Милый мой, ты у меня в груди.
          Предназначенное расставанье
          Обещает встречу впереди…»
 
     (В комнате повисает тишина. Назаров долго смотрит на листок, затем на его губах появляется кривая, спокойная усмешка. Он аккуратно складывает бумагу по старым сгибам и сам засовывает её обратно за борт френча Эрлиха).

ЭРЛИХ (ошеломлённо, шёпотом).
        Василий Михайлович?..

НАЗАРОВ (похлопывает его ладонью по груди, прямо поверх кармана).
        Спрячь.
        И сбереги пуще глаза.
        Сейчас сюда газетчики из «Красной» с фотографом набегут, дознаватель из угрозыска приедет.
        Тут ты за грудь-то и схватишься.
        Вспомнил, мол!
        Вчера Серёжа дал, да велел до утра не читать.

ЭРЛИХ (зубы стучат).
        Зачем?..

НАЗАРОВ.
        Затем, что лучшей предсмертной записки сам Господь Бог для прокурора не сочинит.
        «Предназначенное расставанье»…
        Кровью собственной расписался, что в петлю лезет.
        Молодец, Вова!
        Большим советским поэтом будешь.
        Если память короткая, а язык за зубами.
 
     (Назаров разворачивается и выходит широким шагом).



ЭПИЛОГ: «Анатомический покой»
       
        29 декабря 1925 года. Ленинград.
        Обуховская больница. Прозекторская при кафедре судебной медицины.
        Цинковый стол. Под простынёй — вытянутое тело. Профессор Гиляревский у раковины моет руки ледяной водой. На конторке лежит исписанный черновик акта.
        У стены в полумраке стоит Палыч.
        Из латунного крана в раковину мерно и гулко бьют тяжёлые капли воды: кап… кап… кап…


СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

ПАЛЫЧ.
        Закончили, профессор?

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        Вскрытие окончено.
        Вода ледяная, пальцы не сгибаются…
        Можете забирать.

ПАЛЫЧ.
        Акт готов?

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        На конторке.

     (Палыч подходит, берёт лист, бегло просматривает).

ПАЛЫЧ (стучит ногтем в кожаной перчатке по строке).
        «Вдавление на лобной кости глубиной два миллиметра».
        Это зачем?

ГИЛЯРЕВСКИЙ (вытирает руки серым вафельным полотенцем).
        Потому что кость вдавлена.
        Я обязан фиксировать повреждения костной ткани.

ПАЛЫЧ.
        Откуда повреждение?

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        Удар тупым предметом.
        Увесистым.
        С ограниченной контактной поверхностью.

ПАЛЫЧ (медленно кладёт лист обратно).
        Ошибаетесь, профессор.
        Не от удара.
        От трубы парового отопления.

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        Я сорок лет у секционного стола.
        Ожог от перелома надкостницы отличить в состоянии.
        Труба не ломает кость.

ПАЛЫЧ.
        А вы не отличайте.
     (В тишине тяжело бьёт капля: КАП… КАП…)

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        Вы мне угрожаете?

ПАЛЫЧ.
        Профессор, по-хорошему.
        В Москве съезд, шум вокруг смерти поэта никому не нужен.
        Гражданин Есенин покончил с собой в припадке.
        Он ещё с вечера себе вены на левой руке вскрыть пытался — вы же видели надрез на предплечье.
        А труба была горячая — вот вам и след на лбу.
        Термический контакт при асфиксии.

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        На предплечье — поверхностная царапина кожи!
        Ни одна вена, ни одно сухожилие не задеты — так вены не вскрывают, так пускают три капли крови!
        А при термическом контакте обугливается кожа, но не трескается лобная пластина!
        Я под этим подпись не поставлю.

ПАЛЫЧ (голос тихий, сухой).
        Поставите, Александр Григорьевич.
        У вас дочь на Васильевском живёт. Шестая линия, дом двадцать.
        Курсистка.
        Двадцать лет девочке.

     (Гиляревский замирает. Полотенце выпадает из ослабевших пальцев на мокрый край раковины. Лицо старика сереет).

ГИЛЯРЕВСКИЙ (глухо).
        Кран этот… закрутить надо.
        По мозгам стучит.
     (Складывает в ванночку инструменты).
        При чём здесь дочь?..

ПАЛЫЧ.
        Ни при чём.
        Пока.
        Перепишите страницу. «Вдавленная борозда от длительного соприкосновения с трубой парового отопления».
        И внизу — про удушение.
        Всё.

ГИЛЯРЕВСКИЙ (после паузы).
        Чернила высохли.

ПАЛЫЧ (вынимает из кармана новенькую американскую авторучку, кладёт на пюпитр).
        Пользуйтесь.
        Партийный подарок. Чисто пишет, без помарок.

     (Гиляревский дрожащими пальцами берёт ручку. Садится за конторку.
Начинает перечёркивать строки. Слышен только сухой скрип золотого пера по плотной бумаге).


СЦЕНА ДЕСЯТАЯ
 
     (Дверь прозекторской со скрипом приотворяется. На пороге — Санитар в грязном клеёнчатом фартуке).

САНИТАР.
        Александр Григорьевич, гроб привезли.
        От Союза писателей.
        Грузить пора, на вокзал везти.
        Поезд на Москву через час.

ПАЛЫЧ.
        Пусть грузят. Закрывайте гроб. Наглухо.

САНИТАР.
        Крышку заколачивать?
        Родные просили не закрывать…

ПАЛЫЧ.
        Я сказал — заколачивать. На шесть гвоздей.

     (Санитар испуганно кивает и скрывается).

     (Палыч забирает со стола переписанный лист, дует на свежие чернила, аккуратно складывает вдвое и прячет во внутренний карман кожаного реглана).

ПАЛЫЧ.
        Спасибо, гражданин профессор. Ручку оставьте себе на память.

     (Палыч поворачивается на каблуках и выходит).
 
     (Гиляревский остаётся один. Он медленно подходит к цинковому столу, приподнимает край простыни. Смотрит на чёрную рану над переносицей).

ГИЛЯРЕВСКИЙ (тихо, в пустоту зала).
        Прости, Серёжа.
    
     (Опускает простыню).
 
     (Со двора доносится первый глухой, гулкий удар молотка по шляпке гвоздя):
     ТУК. ТУК. ТУК
     ТУК. ТУК. ТУК
       

     (Свет над столом медленно гаснет).


     ЗАНАВЕС.