Наконечник лонгина

(Мистическая повесть)

Пролог. Три волхва

Пустыня простиралась до самого горизонта, теряясь в предрассветной дымке, и казалась бескрайним морем застывшего песка, над которым тысячелетиями властвовали солнце, ветер и безмолвие. Днём раскалённые барханы обжигали ступни даже сквозь толстую подошву сандалий, а воздух дрожал от зноя, искажая очертания далёких скал, но теперь, когда ночь вступила в свои права, песок стремительно отдавал накопленное тепло, уступая место сухому холоду, пробиравшемуся под одежду путников. Ветер, до недавнего времени едва ощутимый, перебирал мелкие песчинки на склонах дюн, словно невидимая рука перелистывала страницы древней книги, написанной задолго до появления первых человеческих царств. Изредка среди песчаных холмов выступали тёмные зубчатые гряды камней, похожие на руины забытых храмов, а там, где поверхность земли становилась твёрже, тянулись узкие тропы, проложенные караванами, купцами и паломниками, которые веками пересекали эти земли в поисках воды, богатства или ответа на вопросы, не дававшие им покоя.
По одной из таких троп двигались трое путников, чьи силуэты то поднимались на гребни барханов, то вновь исчезали за песчаными склонами. Они ехали на верблюдах — высоких, выносливых животных с широкими ступнями, позволявшими уверенно ступать по зыбкому песку, — и держались друг от друга на расстоянии нескольких шагов, чтобы не поднимать лишнюю пыль и не мешать животным выбирать дорогу. На спинах верблюдов покачивались дорожные тюки, обтянутые потемневшей кожей, бурдюки с водой и небольшие деревянные сундуки, обитые медными полосами; к седельным ремням были привязаны свёрнутые одеяла и мешочки с сушёными финиками, орехами и лепёшками, составлявшими их скудный дорожный запас. Каждый из путников был облачён в длинную одежду, приспособленную к суровым условиям восточных земель: широкие штаны скрывались под ниспадающими складками туник, поверх которых были надеты плотные плащи, защищавшие от ночного холода и песка. Их головы покрывали многослойные ткани, обёрнутые вокруг лба и подбородка, а лица, обветренные долгой дорогой, казались темнее в неверном свете звёзд. На плечах одного из мужчин лежал тёмно-синий плащ с тонкой вышивкой по краю, другой предпочитал одежду цвета выжженной глины, а третий, самый старший из них, был укутан в почти чёрную ткань, на которой поблёскивали крошечные металлические нити. В их облике не было ни показной роскоши, ни бедности странствующих отшельников: это были люди, привыкшие к почёту, учёности и долгим путешествиям, но сейчас они выглядели лишь усталыми путниками, чьи силы поддерживала цель, ради которой они оставили свои дома.
Их называли волхвами, хотя каждый из них происходил из иной земли и принадлежал к собственной традиции знания. Один прибыл из далёкой Персии, где при дворах царей толковали сны и следили за движением небесных светил; другой был родом из Вавилонии, чьи древние храмы хранили таблицы наблюдений за звёздами, передававшиеся от учителя к ученику на протяжении многих поколений; третий пришёл из земель, лежавших восточнее, за пределами известных большинству людей торговых путей, и славился умением читать знаки там, где остальные видели лишь случайное совпадение. Они не были ни братьями, ни давними друзьями, и прежде их пути едва ли пересекались, однако несколько месяцев назад каждый из них заметил одно и то же необычайное явление на ночном небосводе. Сначала каждый решил, что столкнулся с редким небесным знаком, который ещё предстояло истолковать, но последующие наблюдения, старые пророчества и расчёты, сделанные независимо друг от друга, привели их к одному выводу: на земле должен был родиться тот, чьё появление изменит судьбу народов. Не зная друг друга, они отправились в путь, а встретившись у караванного колодца, обнаружили, что их наблюдения удивительным образом совпадают. С тех пор сомнения не оставляли их, но уже не могли заставить повернуть назад.
В эту ночь над пустыней сияла звезда, ради которой они преодолели тысячи стадий пути. Она находилась высоко над горизонтом, однако казалась гораздо ближе остальных небесных светил, словно между ней и землёй не существовало привычной человеческому разуму бесконечной дали. Её свет был необыкновенно чистым, с золотисто-белым оттенком, и, хотя звезда не заслоняла собой другие созвездия в буквальном смысле, её сияние было столь ярким, что взгляд неизменно возвращался к ней, оставляя на периферии зрения рассыпанную по небу россыпь звёзд и бледную серебристую полосу Млечного Пути. Казалось, сама ночь выстроилась вокруг этого света, подчёркивая его значимость и придавая небосводу торжественную глубину, которой не замечали даже те, кто всю жизнь изучал небесные движения. В сиянии звезды чудилось нечто большее, чем редкое астрономическое явление: оно напоминало раскрытый над миром глаз, спокойный и всевидящий, чей взор обращён к земле не с гневом и не с милостью, но с бесконечным знанием обо всём, что когда-либо произошло и ещё только должно произойти. Для человека, случайно поднявшего голову к небу, этот свет мог показаться прекрасным предзнаменованием; для волхвов же он был зовом, который невозможно было спутать с чем-либо иным.
Старший из путников первым нарушил молчание. Он придержал поводья, и его верблюд, почувствовав ослабление натяжения, замедлил шаг, тяжело опуская широкие ступни на песок. Мужчина приподнял край головного покрывала, открывая лицо, изборождённое морщинами, и некоторое время всматривался в звезду, словно надеялся различить в её сиянии ответ, который ускользал от него с самого начала путешествия.
— Чем ближе мы подходим, тем меньше я уверен, что понимаю увиденное, — произнёс он наконец, обращаясь к спутникам. — В молодости мне казалось, будто мудрость состоит в том, чтобы найти правильное толкование каждому знаку. Я изучал движения планет, сравнивал записи древних учёных, искал повторения в событиях прошлого и верил, что однажды передо мной откроется порядок, которому подчинено всё сущее. Но эта звезда не укладывается ни в один из известных мне расчётов, а пророчества, на которые мы опираемся, говорят о рождении царя, хотя ни один царь не может объяснить, почему ради его появления небеса должны были заговорить с людьми таким языком.
— Возможно, мы ошибаемся именно потому, что ищем царя там, где должен появиться нечто иное, — ответил мужчина в плаще цвета выжженной глины, чей голос звучал спокойно, но в глубине его слов ощущалось напряжение, накопившееся за долгие недели дороги. — Мы привыкли измерять величие властью, богатством и числом людей, готовых склониться перед правителем. Но в старых текстах говорится не только о царе, которому будут покорны народы, но и о том, кто принесёт свет тем, кто живёт во тьме. Возможно, речь идёт не о власти, которая заставляет человека повиноваться, а о силе, способной изменить его изнутри. Если это так, то нам следует искать не дворец и не войско, а место, где появление младенца покажется окружающим самым обыкновенным событием.
Третий путник, до сих пор молча слушавший разговор, негромко усмехнулся и поправил ремень, удерживавший на груди небольшой кожаный футляр с записями. Он был моложе остальных, хотя усталость дороги уже оставила на его лице глубокие тени, а в глазах поселилось выражение человека, которому пришлось пересмотреть слишком многие убеждения, чтобы безоговорочно доверять собственным выводам.
— Ты говоришь так, словно уже знаешь, что мы найдём, — заметил он. — Но разве не в этом заключается наша главная ошибка? Мы увидели необычную звезду, нашли в древних книгах слова, которые можно связать с её появлением, а затем убедили себя, что небеса указывают нам дорогу к определённому человеку. Мы называем это пророчеством, потому что боимся признать, насколько мало нам известно. Что, если звезда означает не рождение спасителя, а гибель царства? Что, если она предвещает войну, чуму или падение тех, кто сейчас считает себя неприкосновенным? Небесные знаки редко бывают однозначными, и история знает немало правителей, погубивших собственные народы лишь потому, что приняли желаемое за волю богов.
Старший волхв не стал спорить. Он лишь посмотрел на молодого спутника с тем выражением терпеливой печали, которое появляется у человека, давно знакомого с сомнениями и потому не считающего их признаком слабости.
— Ты прав, — сказал он после небольшой паузы. — Мы не можем знать наверняка, что ждёт нас впереди. Возможно, мы действительно неверно истолковали знамение, и тогда нам придётся признать собственную ошибку и вернуться домой, если дорога позволит нам это сделать. Но есть кое-что, чего ты не учитываешь: я видел эту звезду задолго до того, как получил известие о наблюдениях вавилонских астрономов, и тогда мне приснился сон. Я стоял перед закрытыми воротами незнакомого города, а за ними слышал плач младенца. Когда ворота открылись, я увидел не дворец и не храм, а женщину, державшую ребёнка на руках. Лица её я не запомнил, но помню чувство, которое испытал в тот миг: мне показалось, что весь мир замер, ожидая, что произойдёт дальше. Я не решился рассказать вам об этом раньше, поскольку сон не является доказательством, однако теперь, когда мы почти достигли цели, я больше не вижу смысла скрывать его.
Молодой путник внимательно посмотрел на старика, и прежняя насмешка исчезла с его лица. Он хотел задать вопрос, но в конце концов лишь перевёл взгляд на звезду, чьё сияние теперь отражалось в тёмных глазах обоих его спутников. Ветер усилился, заставляя верблюдов беспокойно поводить головами, а края плащей затрепетали за спинами всадников. Где-то далеко, за невидимой чередой холмов, раздался протяжный крик ночной птицы, и на мгновение всем троим показалось, что пустыня прислушивается к их разговору. В этом безмолвном пространстве, где человеческая жизнь казалась лишь краткой вспышкой между двумя вечностями, слова о рождении младенца звучали почти дерзко, словно они осмелились предположить, что судьба мира может измениться не по воле могучих царей и не в результате кровопролитных войн, а благодаря появлению на свет одного-единственного ребёнка.
— Если это действительно тот, кого мы ищем, — тихо произнёс волхв в глиняном плаще, — то каким образом нам следует приветствовать его? Мы пришли издалека, оставив свои дома, учеников и обязанности, но ни один из нас не знает, что ждёт нас в конце пути. У нас нет приглашения от царя, нет подтверждения от жрецов, и мы даже не уверены, что найдём того, кого ищем, в городе, указанном древними пророчествами. Мы можем оказаться перед дверью бедного дома, за которой мать будет пытаться успокоить плачущего ребёнка, и тогда все наши знания, расчёты и толкования потеряют значение. Что мы скажем ей? Как объясним, почему трое незнакомцев пришли среди ночи, чтобы говорить о судьбе её сына?
— Мы скажем правду, — ответил старший. — По крайней мере ту её часть, которую способны понять сами. Мы расскажем, что увидели на небе знак, которого не могли оставить без внимания, и что древние слова привели нас к её порогу. Мы не станем требовать от неё веры и не будем убеждать её в том, чего не знаем наверняка. Если ребёнку суждено исполнить пророчество, то наши слова не сделают его судьбу иной, а если мы ошиблись, то никакие дары и никакие речи не оправдают нашего самонадеянного путешествия.
— А если пророчество окажется страшнее, чем мы предполагаем? — спросил младший. — Ведь свет, который ты видишь в своих снах, может оказаться слишком ярким для мира, привыкшего жить во тьме. Люди редко принимают то, что заставляет их усомниться в собственных убеждениях, а правители ещё реже позволяют появиться тому, чьё имя однажды может оказаться важнее их собственных имён. Если этот ребёнок действительно изменит ход истории, разве не найдутся те, кто захочет уничтожить его прежде, чем он успеет вырасти?
На этот раз старший волхв ответил не сразу. Он опустил взгляд на песок, по которому тянулись следы верблюдов, и подумал о том, как легко человек называет благословением то, что приносит ему надежду, и проклятием то, что требует от него жертвы. Возможно, младший был прав: рождение великого человека редко оставалось личным делом его семьи, а пророчество, однажды произнесённое вслух, могло превратиться в приговор для тех, чьё имя с ним связывали. И всё же старик не мог отделаться от ощущения, что их путешествие было лишь первым шагом в событии, масштаб которого они пока не способны постичь. Он поднял голову, вновь посмотрел на звезду и почувствовал, как внутри него смешиваются благоговение, тревога и странная, почти болезненная уверенность, что отступить теперь было бы равносильно предательству неведомой истины.
— Тогда тем более мы должны идти, — произнёс он наконец. — Если впереди нас ждёт радость, мы станем свидетелями её начала. Если нас ждёт опасность, мы хотя бы не отвернёмся от неё только потому, что боимся последствий. Мы не властны над тем, что произойдёт, и не можем изменить волю Творца, если действительно исполняем её. Но нам дано право выбирать, останемся ли мы в стороне, когда небо указывает дорогу. Я не знаю, кем окажется этот ребёнок и что принесёт миру его рождение, однако знаю, что ни один из нас не сможет вернуться к прежней жизни, не узнав ответа.
Слова старика не развеяли сомнений, но каждый из троих понял, что разговор подошёл к концу. Они направили верблюдов вперёд, и животные снова двинулись по извилистой тропе, оставляя на песке глубокие следы, которые ветер постепенно засыпал мелкой пылью. Звезда продолжала сиять над ними, словно неподвижный огонь, зажжённый на краю небес, и её свет сопровождал путников через тёмную пустыню, освещая склоны барханов и очертания далёких камней. Впереди лежала земля, где древние пророчества связывали будущее с именем небольшого города, и где женщина по имени Мария ещё не знала, что вскоре её жизнь станет частью истории, которую будут рассказывать на протяжении тысячелетий.
А высоко над пустыней, среди бездонной глубины ночного неба, продолжала гореть Вифлеемская звезда, и в её безмолвном сиянии можно было увидеть не обещание лёгкой судьбы, но знак грядущих перемен, которым предстояло затронуть не только одного младенца и его мать, но и весь мир.
Дорога постепенно спускалась с каменистых возвышенностей, и пески сменились сухой, потрескавшейся землёй, на которой изредка встречались колючие кустарники и низкие оливковые деревья. С приближением рассвета ночная прохлада отступала, уступая место мягкому теплу, а на востоке, над далёкими холмами, небо начало медленно светлеть, окрашиваясь в оттенки тёмной меди и бледного золота. Путники провели в пути ещё несколько часов, почти не разговаривая, каждый погружённый в собственные мысли, и лишь время от времени старший волхв поднимал голову, проверяя, остаётся ли звезда на прежнем месте. Она по-прежнему выделялась среди бледнеющих светил, и даже когда солнечный свет стал заметен над горизонтом, её сияние не исчезло бесследно, словно невидимая нить продолжала связывать небеса с землёй, указывая направление тем, кто решился последовать за ней.
Когда впереди показались первые поселения Иудеи, путники уже чувствовали усталость, накопившуюся за долгие недели перехода. Дорога привела их к небольшому городу, где узкие улицы петляли между каменными домами, а плоские крыши, сложенные из глины и грубых балок, постепенно наполнялись утренними звуками. Из открытых дверей доносился запах свежего хлеба, женщины выносили к колодцам глиняные кувшины, торговцы раскладывали товары на низких прилавках, и первые покупатели неспешно обсуждали цены на масло, зерно и сушёные фрукты. Жизнь здесь текла привычным чередом, словно ничего необычного не происходило и небеса не посылали людям знака, ради которого трое чужеземцев пересекли пустыню. Волхвы не увидели ни торжественных приготовлений, ни царских посланников, ни толпы людей, ожидавших великого события, и это несоответствие между величием небесного знамения и обыденностью человеческой жизни заставило их вновь задуматься о том, насколько ограниченным может быть человеческое понимание предназначения.
Они расспрашивали встречных о семье, в которой недавно родился ребёнок, и о женщине по имени Мария, но далеко не каждый мог помочь им: в те времена рождение младенца в скромном доме редко становилось событием, заслуживающим внимания всего города. Лишь после нескольких разговоров один пожилой торговец, услышав их описание дороги и увидев странные знаки, которыми старший волхв помечал свои записи, вспомнил о молодой женщине, прибывшей сюда вместе с мужем из Галилеи. Он указал им направление и объяснил, где искать её семью, не подозревая, что его случайная помощь станет частью истории, о которой он сам никогда не узнает. Поблагодарив старика, путники двинулись дальше, ведя верблюдов за поводья, поскольку улицы становились слишком узкими для животных, нагруженных дорожными тюками и сундуками.
Тем временем Мария находилась в небольшом помещении, где пахло сухой соломой, древесиной и тёплым молоком. Усталость после родов ещё не отпустила её, и каждое движение требовало усилий, однако, когда она смотрела на младенца, лежавшего рядом, тревога отступала, уступая место тихому изумлению перед тем, как мало может весить на руках человеческая жизнь и как много любви она способна пробудить. Ребёнок спал, едва заметно шевеля губами, а тонкие пальцы его правой руки время от времени сжимались, словно он пытался ухватиться за невидимую нить, связывавшую его с окружающим миром. Мария поправила ткань, укрывавшую его плечи, и задержала ладонь над его лбом, не решаясь коснуться лишний раз, чтобы не нарушить сон. Она ещё не могла знать, какие испытания ждут её сына и сколько людей однажды будут произносить его имя с надеждой, страхом, любовью или ненавистью; сейчас для неё он был прежде всего её ребёнком, которого следовало беречь от холода, голода и жестокости мира.
Войдя в дом, Иосиф тихо сообщил ей, что у порога появились трое чужеземцев. Их одежда, манера держаться и дорожные сундуки выдавали в них людей высокого положения, но ни один не назвал себя царским посланником и никто не потребовал немедленно привести к ним хозяина дома. Напротив, они попросили разрешения увидеть младенца и говорили с таким почтением, что Иосиф, привыкший встречать в дороге самых разных людей, не сразу понял, что именно привело их сюда. Мария посмотрела на мужа, и в её взгляде мелькнуло беспокойство: она не знала этих людей, не понимала, откуда им известно о рождении сына, и не могла объяснить, почему они преодолели столь далёкий путь ради ребёнка, который ещё не научился даже держать голову. И всё же в их лицах не было угрозы, а в голосах звучала такая серьёзность, что отказать им, не выслушав, казалось неправильным.
Когда волхвы вошли, старший из них первым преклонил колено, и двое остальных последовали его примеру. На мгновение никто не произнёс ни слова: трое учёных мужей, привыкших искать ответы в древних книгах и движении звёзд, оказались перед женщиной, чья жизнь до этой минуты не отличалась от жизни множества других матерей, и перед младенцем, чьё появление на свет они считали исполнением небесного знамения. Старший волхв поднял глаза на Марию, и всё, что он готовил сказать в дороге, показалось ему слишком громким и неуклюжим для этого скромного помещения. Он понял, что перед ним не символ из древнего пророчества и не разгадка сложного небесного расчёта, а живая женщина, которой предстояло растить сына, не зная, какую цену однажды потребует от неё его предназначение.
— Мир вашему дому, Мария, — произнёс он наконец. — Мы пришли из далёких земель, потому что увидели на небе знак, который не смогли оставить без внимания. Долгие годы мы изучали движение светил и слова древних пророков, но никогда прежде не встречали ничего подобного. Этот свет привёл нас сюда, и мы верим, что рождение вашего сына имеет значение, далеко выходящее за пределы нашей жизни и даже за пределы тех царств, которые ныне кажутся вечными. Мы не просим вас поверить нам на слово и не станем утверждать, будто способны понять всё, что приготовлено ему судьбой. Мы лишь хотим засвидетельствовать своё почтение и принести дары, достойные того, кого, как мы верим, указало нам само небо.
Мария молчала, всматриваясь в незнакомцев, и пыталась найти в их словах объяснение, которое не звучало бы невероятным. Она не знала, что ответить людям, говорившим о её сыне так, словно его рождение уже принадлежало истории, хотя он лежал перед ними в пелёнках и тихо дышал во сне. Иосиф стоял рядом, настороженно наблюдая за гостями, готовый вмешаться, если их почтение окажется лишь прикрытием для опасных намерений. Но волхвы не торопили Марию, не задавали новых вопросов и не пытались приблизиться к ребёнку без её разрешения. Старший снял с пояса небольшой ларец, украшенный тонкой резьбой, и поставил его перед собой; второй бережно развязал кожаный мешочек, а третий опустил голову, словно собираясь с мыслями перед словами, которые не решался произнести слишком поспешно.
За стенами дома город окончательно пробудился, наполнившись голосами, шагами и стуком деревянных ставней, а над крышами медленно поднималось солнце, скрывая своим светом звёзды. И всё же далеко над землёй, уже почти невидимая в сиянии утра, Вифлеемская звезда продолжала свой путь по небесам, оставляя позади ночь, в которой трое волхвов впервые поняли, что их многолетние знания привели их не к разгадке, которую можно записать на табличке, и не к тайне, которую можно запереть в храме, а к началу событий, чьи последствия переживут поколения царей и падение целых империй. Они пришли поклониться младенцу, не зная, что впереди его ждут годы странствий, проповедей и испытаний, что одни назовут его спасителем, другие сочтут угрозой, а имя его однажды станет предметом споров, веры и кровопролития. В тот час всё это ещё скрывалось за завесой будущего, и в маленьком доме, среди запаха соломы и тёплой ткани, мир словно задержал дыхание перед тем, как сделать первый шаг навстречу собственной судьбе.

Глава 1. Копье

Сухой ветер идёт от пустыни, тянет пыль по каменистой дороге. Весна на земле древней Иудеи — это не мягкость, а резкость: солнце уже высоко, свет его белый и беспощадный. Над холмами вокруг Иерусалим стоит лёгкая дымка — смесь жара, пепла и дыхания тысяч людей. Узкие улицы шумят, каменные стены отбрасывают короткие тени. За городскими воротами тянется дорога к холму, который называют Голгофа — месту казней, где земля утрамбована кровью и страхом.
Люди здесь одеты просто: грубые шерстяные туники, выцветшие плащи, кожаные сандалии. Лица загорелые, иссечённые ветром и заботами. Кто-то прячет глаза, кто-то смотрит открыто, с ожесточённым любопытством. Женщины прикрывают головы тканью, старики опираются на посохи. В толпе — крики, шёпот, смех, проклятия. Одни плюют на дорогу, другие плачут. Гул стоит, как перед грозой, но небо чистое и безжалостное.
Идёт человек. На его плечах — тяжёлое бревно, грубо обтёсанное, оставляющее занозы и кровавые полосы на коже. Дерево давит, врезается в раны. Он спотыкается о камни, и пыль поднимается вокруг его босых ног. Его спина согнута, дыхание рвётся короткими хриплыми вдохами. Пот смешивается с кровью и пылью, превращаясь в грязные потёки на лице.
Он устал — не только телом, но всем существом. Но в его движениях нет злобы, нет проклятия. Когда он падает, он поднимается медленно, словно подчиняясь не приказу, а внутренней необходимости. Он поднимает взгляд к небу — глубокому, выцветшему от жары. Смотрит так, будто ждёт ответа. Не чуда, не избавления — а подтверждения, что его путь не напрасен. В этом взгляде — тишина среди крика.
Рядом идут римские воины — тяжёлые шаги, звон металла. Их лица закрыты шлемами, под которыми прячется усталость солдат, привыкших к казням. На них — кожаные панцири, короткие мечи у пояса. Один держит верёвку, другой подталкивает древком копья. Для них это служба, ещё один день под властью Римская империя. Их голоса звучат грубо, отрывисто, на чужом для толпы языке.
Толпа беснуется. Кто-то кричит о богохульстве, кто-то требует быстрее закончить казнь. Есть и такие, кто молчит, прижимая руки к груди, не решаясь вмешаться. Лица искажены страстью — страхом перед римлянами, страхом перед переменой, страхом перед истиной, которую они не хотят слышать.
Человек снова спотыкается. Крест глухо падает на камни. Пыль взлетает, солнце вспыхивает в ней золотыми искрами. Воин резко приказывает встать. Он медленно поднимается. И снова смотрит в небо. И кажется, будто в этом взгляде — больше силы, чем во всех криках, оружии и власти вокруг.
Все помнят, как он стоял на помосте перед дворцом — римский прокуратор Иудеи, представитель власти далёкого кесаря. Понтий Пилат был человеком холодного рассудка и усталых глаз. Его лицо казалось высеченным из камня: тонкие губы, жёсткая складка у рта, взгляд, в котором читалось больше раздражения, чем гнева. Он не любил этих споров о вере, не любил местных распрей, но ещё меньше любил мятежи.
Перед ним стоял связанный человек — избитый, окровавленный, но странно спокойный.
Пилат поднял руку, требуя тишины.
— Я приговариваю тебя… к распятию.
Слова его прозвучали сухо, как удар молота.
Толпа взорвалась восторгом. Крики, свист, торжествующий смех — всё смешалось в один оглушительный гул. Но среди этого безумия были и другие: женщины, закрывшие лица ладонями; старик, упавший на колени; юноша, побледневший так, словно приговор вынесли ему самому. Их ужас тонул в ликовании большинства.
И теперь его гнали по дороге к Голгофа — Лобному месту за стенами Иерусалима. Он едва держался на ногах. Тяжёлое бревно давило на израненную спину. Камни резали ступни. У одного дома, где тень от стены давала краткое спасение от солнца, он попытался опереться на низкий камень, чтобы перевести дыхание.
Дверь распахнулась. На пороге появился мужчина — жилистый, с узким лицом и резкими чертами. Его глаза блестели раздражением, губы были сжаты в тонкую линию. Он был из тех, кто дорожит своей честью перед соседями и боится чужого позора больше собственного греха.
— Не останавливайся здесь — не позорь мой дом! Ступай дальше, богохульник!
Измученный поднял на него взгляд. В этом взгляде не было ни укора, ни обиды — только усталость и странная, глубокая печаль. Он тихо произнёс:
— Агасфер, ты будешь идти, пока Я не вернусь.
Слова прозвучали почти шёпотом, но мужчина вздрогнул, словно их произнесли громом. Осуждённый поднялся и снова двинулся вперёд. На холме уже стояли кресты. Двое преступников были распяты по сторонам — разбойники, осуждённые за мятеж и убийства. Их тела висели на грубых перекладинах, руки прибиты, ноги связаны. Они стонали, иногда выкрикивая проклятия. Кровь стекала по дереву и капала на утоптанную землю.
Его положили на крест. Солдаты действовали привычно. Один удерживал руки, другой приложил к запястью железный гвоздь. Удар молота — глухой, тяжёлый. Металл вошёл в плоть. Потом другой удар — и вторая рука. Ноги сложили одна на другую, пробили длинным гвоздём.
Боль должна была разорвать сознание. Но он лишь сжал зубы и, сквозь хриплое дыхание, произнёс:
— Отче, прости им, ибо не знают, что делают.
Крест подняли. Он тяжело встал в приготовленную яму. Тело дёрнулось от веса, повисло, растянутое болью.
Слева один из распятых, тот, что ожесточился страданием, усмехнулся сквозь кровь:
— Если ты Помазанник, спаси себя и нас!
Но другой оборвал его резким шёпотом:
— Или ты не боишься Бога? Мы осуждены справедливо, по делам нашим. А Он ничего худого не сделал.
И, повернув голову к центральному кресту, добавил:
— Помяни меня, когда придёшь в Царствие Твоё.
И распятый ответил ему:
— Истинно говорю тебе: ныне же будешь со Мною в раю.
Солнце всё так же стояло высоко. Но над холмом уже начинала сгущаться тень — будто сама земля затаила дыхание.
Прошло несколько часов. Жара стала густой и тяжёлой, как сама казнь. Воздух над холмом дрожал, будто плавился. Распятый мужчина испытывал муки — тело его было вытянуто, каждая попытка вдохнуть требовала усилия, каждое движение отзывалось огнём в пробитых руках и ногах. Но он почти не говорил.
Иногда он поднимал глаза к небу. Небо было ослепительно белым от солнца, без единого облака, равнодушное и бесконечное. Он смотрел ввысь так, словно ожидал знака — не избавления, а завершения пути. В его лице не было паники. Черты, искажённые болью, всё же сохраняли странную силу и одухотворённость. Казалось, он уже стоял на границе между землёй и чем-то большим, и смерть не внушала ему страха. В его взгляде была тишина — глубокая, как вода в колодце.
Солнце палило нещадно, выжигая влагу из тел распятых. Губы их потрескались, язык прилипал к нёбу. На голове центрального осуждённого был венец из терновых ветвей — колючие шипы впивались в кожу, и кровь медленно стекала по лбу, по вискам, смешиваясь с потом и пылью. Капли падали вниз, на землю у основания креста.
Под крестом стояли четверо стражников — обычная римская стража, назначенная для казни. Они бросали жребий о его одежде, переговаривались, утирали пот. Для них это была служба, тяжёлая, но привычная. Над ними простиралась власть Римская империя, и на этом холме они были её безличным орудием.
Среди них был солдат по имени Лонгин Сотник. Он отличался от остальных. Высокий, худощавый, с резкими скулами и светлыми, почти выцветшими глазами, которые постоянно щурились от света. Полуслепота сделала его негодным для настоящей военной службы: в строю он плохо различал лица и движения на расстоянии. Его оставили при стражниках — караулить, сопровождать, выполнять простые приказы.
Он держался чуть в стороне. В отличие от других, он не смеялся и не спорил о добыче. Он всматривался в распятого, напрягая зрение, словно пытался разглядеть в нём что-то, ускользающее от остальных. Солнце слепило его, но он не отводил взгляда. В его лице читалось смятение — тихое, внутреннее, будто в нём боролось то, чему он не находил имени.
Вокруг стояли люди. Одни, разгорячённые злобой, кидали мелкие камни, выкрикивали оскорбления, требовали чуда — спасения, которое доказало бы невиновность. Их лица были искажены криком, глаза блестели фанатичным огнём.
Другие молчали. Они стояли, сжав губы, словно боялись расплакаться вслух. Слёзы текли по их щекам, оставляя светлые дорожки на запылённой коже. Женщины прижимали руки к груди, мужчины опускали головы.
Среди них была Мария. Она стояла ближе всех к кресту. Лицо её было бледным, почти прозрачным под жарким солнцем. Тёмное покрывало обрамляло её голову, но не скрывало выражения — не истерики, не крика, а глубокой, пронзающей боли. Её глаза не отрывались от распятого. В них было всё: материнская любовь, страх, непонимание и вместе с тем странное смирение, будто она знала — этот путь должен быть пройден до конца.
Иногда её губы едва заметно шевелились — то ли молитва, то ли имя, которое она не осмеливалась произнести вслух.
И над холмом стояла тяжёлая тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием распятых и далёким криком птиц в раскалённом небе.
Солнце уже клонилось к западу. Его свет стал густым, медным, и тени вытянулись по земле, словно чёрные трещины. Воздух остыл совсем немного, но после дневного зноя даже это казалось переменой.
Распятый мужчина тяжело дышал. Каждый вдох был борьбой. Грудь поднималась рывками, затем опускалась медленно, будто с усилием. Голова, увенчанная терновым венцом, склонилась набок. Кровь запеклась на лбу, потемнев до бурого.
Он ещё раз поднял глаза к небу — уже не ослепительно-белому, а окрашенному в огненные полосы заката. В этом последнем взгляде было не отчаяние, а завершённость. Губы едва заметно шевельнулись, словно он доверял кому-то свою душу.
И вдруг тело его вздрогнуло — коротко, резко. Пальцы судорожно сжались. Затем напряжение ушло. Голова окончательно опустилась на грудь. Грудь больше не поднялась.
Он повис — безвольно, тяжело, как оборванная струна.
Это заметили двое распятых по сторонам. Один, тот, что прежде насмехался, в отчаянии закричал хриплым голосом:
— Забери и нас!
Римские воины лениво подняли головы. Они сидели в тени, прислонившись к камням, усталые и равнодушные. Один зевнул.
— Проверь, жив ли он, — сказал он Лонгину.
Лонгин медленно поднялся. Копьё в его руке блеснуло в свете заката. Он подошёл ближе к кресту. Щурясь, он всматривался в тело — в окровавленные ступни, прибитые к дереву, в изранённые руки, в грудь, неподвижную и безмолвную. Голова распятого склонилась на грудь, волосы прилипли к щекам.
Лонгин Сотник сделал ещё шаг. Сердце его билось странно — тяжело и быстро. Он поднял копьё и ткнул остриём в правый бок, под рёбра.
Металл вошёл в плоть. И тотчас брызнула кровь — тёмная, густая, смешанная с прозрачной влагой. Она окропила лицо солдата.
Лонгин отшатнулся, вытирая лицо рукой. Кровь размазалась по его щеке.
Другие воины, увидев это, равнодушно произнесли:
— Всё, сдох.
Им не хотелось больше ждать. Казнь закончилась.
Они позволили стоявшим поблизости людям снять тело. Мария выступила вперёд. В её руках была плащаница — длинное льняное полотно, чистое, бережно сложенное. Ткань была светлой, почти белой в закатном свете, мягкой, но прочной. Её пальцы дрожали, когда она разворачивала её.
Несколько мужчин осторожно поднялись по лестнице, вынули гвозди. Тело медленно опустили вниз. Руки, ещё недавно распростёртые, теперь безжизненно свисали. Его приняли бережно, как спящего, и завернули в плащаницу.
Плач раздался в толпе — тихий, но глубокий, как стон самой земли. Люди понесли его в сторону от холма, осторожно, словно боялись причинить боль даже мёртвому.
Римские воины хохотали. Один рассказывал что-то грубое, другой пнул камень, третий смеялся, показывая рукой на расходящуюся толпу. Для них это был конец долгого дня, ещё одна казнь в бесконечной череде.
Лишь Лонгин стоял неподвижно. Он медленно поднял голову.
Мир вокруг изменился. Он видел — ясно, остро, невероятно чётко. Каждая песчинка на земле отбрасывала крошечную тень. Он различал трещины в камнях, прожилки в листьях редкого куста у подножия холма. Он видел муху, зависшую в воздухе, видел, как движутся её прозрачные крылья. Лица людей вдалеке стали отчётливыми, как будто стояли рядом.
Зрение вернулось — и стало сильнее прежнего. Лонгин задрожал. Копьё выпало из его руки. Он посмотрел на небо, окрашенное последним огнём заката.
— О Господи! — вскричал он. — Воистину это был Твой Сын!

Глава 2. На почте

Я, Марк Симмен, обычный сотрудник почтовой службы. Иногда разъезжаю на жёлтой машине и собираю отправления из уличных ящиков, чтобы потом на стационарном пункте их рассортировать и отправить по адресатам. Но чаще стою у стойки и обслуживаю клиентов. Моё отделение на Линденплац, Винтертур — небольшой город в кантоне Цюрих.
Работа обычная: приём писем и посылок, наклеивание марок, обмен валюты, оплата квитанций, оформление заказов, продажа мелких товаров. В основном — канцелярские принадлежности и книги, но случается и техника: смартфоны, часы, дорогие ручки в подарочных футлярах. Всё аккуратно разложено за стеклянной витриной, всё по штрих-коду, по инструкции, по регламенту.
Мне тридцать лет. Я худой, подтянутый — бегаю по утрам и дважды в неделю хожу в зал. Плечи неширокие, но крепкие, руки жилистые. Лицо вытянутое, с прямым носом и внимательным взглядом за стёклами очков — близорукость с детства. Лёгкая щетина появляется уже к обеду, сколько ни брейся с утра. Волосы тёмно-русые, обычно аккуратно зачёсаны назад, хотя к концу смены несколько прядей неизбежно выбиваются.
Я окончил бакалавриат по специальности экономика и право в ZHAW, в Винтертуре. Карьеру строю на поприще коммуникаций — так это красиво называется в документах. Но особого рвения не проявляю. Я люблю свою работу, но не хочу лезть в начальство. Это напрягает, ограничивает свободу, накладывает слишком много обязательств и отнимает личное время. А мне хочется большего простого счастья: спорта, музыки, вечерних фильмов и встреч с Бетти.
Бетти — моя подруга. Она медсестра в кантональной клинике. Невысокая, с мягкими каштановыми волосами до плеч и тёплыми карими глазами. В её улыбке есть что-то успокаивающее — пациенты доверяют ей сразу. Характер у неё мягкий, но не слабый. Она умеет сострадать и в то же время смеяться над трудностями. Любит приключения и путешествия — может в пятницу вечером внезапно предложить уехать в горы на выходные. Большая поклонница любовных романов и мелодрам, плачет на трогательных сценах и потом долго обсуждает их со мной. Обожает танцы, особенно латиноамериканские — танго и бачату. Когда она танцует, её движения становятся уверенными, страстными, будто в ней просыпается другая энергия.
Впрочем, я отвлёкся. Работы много. Стрелка настенных часов показывает 11:30. До обеда полчаса.
Ко мне подходит старушка. Невысокая, сухая, в аккуратном сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на тёплый день. Волосы собраны в строгий пучок, седина уложена безупречно. Очки на тонкой цепочке, взгляд острый и внимательный — будто до сих пор ищет ошибки в тетрадях.
Это фрау Кинзель. Когда-то она преподавала мне математику в школе. Она подаёт квитанции на оплату коммунальных услуг и аренды квартиры.
— Как дела, фрау Кинзель? — спрашиваю я, принимая бумаги и проводя их через сканер. Дисплей показывает итоговую цифру: 2100 франков.
— Всё хорошо, Марк, — кивает она. — Так ты теперь разбираешься в логарифмах?
Я невольно улыбаюсь.
— Куда деться — конечно, — вздыхаю я, вспоминая свои мучения над высшей математикой. — Но в жизни она мне не пригодилась!
— Что — математика?
— Нет, логарифмы.
Она неодобрительно качает головой, как двадцать лет назад, и расплачивается кредиткой с той же строгостью, с какой когда-то ставила мне «удовлетворительно».
Следом подходит парень лет пятнадцати. Высокий, худой, в широкой толстовке и кроссовках, которые, кажется, стоят дороже моей месячной страховки. Волосы уложены нарочито небрежно. В ушах — большие наушники, из которых до меня доносится приглушённый бит. Он жуёт жвачку и слегка подтанцовывает, едва заметно двигая плечами.
Он не спрашивает и не хочет слышать ответы. Просто протягивает конверт и пальцем показывает на витрину с марками.
Я молча наклеиваю марку.
— Один франк, — говорю я.
Он уже достаёт карту. Платит, кивает — не мне, а в такт музыке — и уходит, не снимая наушников.
Я смотрю ему вслед. Между нами всего пятнадцать лет разницы. Но мы уже разные. У него мир — в экране смартфона, в потоках музыки, в мгновенных сообщениях. У меня — в бумажных письмах, квитанциях, марках и живых разговорах через стойку.
Я ещё помню время, когда письмо ждали неделями и хранили в ящике стола. Он, возможно, никогда не писал ничего от руки.
Часы щёлкают дальше. До обеда — двадцать восемь минут.
В это время к стойке подошла женщина — и у меня буквально отвисла челюсть. Ей было около сорока, но возраст лишь подчёркивал её красоту. Высокая, стройная, с идеальной осанкой — она двигалась так, будто пространство само расступалось перед ней. Лицо точёное, с чёткой линией скул и прямым, уверенным подбородком. Губы — яркие, но без вульгарности, взгляд — прямой, неподвижный.
На ней был роскошный красный брючный костюм безупречного кроя, подчёркивающий фигуру, и широкополая шляпа в тон. Ткань мягко переливалась в свете ламп. В её образе не было ни одной случайной детали — всё продумано, всё выверено. Она была сама элегантность.
Я бы назвал её королевой. Если бы не холод. От её лица исходило ощущение ледяного превосходства. Глаза — светлые, почти прозрачные, словно лёд на зимнем озере. В них не было тепла, только внимательное, оценивающее спокойствие. Под этим взглядом я невольно поёжился.
— Я слушаю вас, мадам, — сказал я, стараясь сохранить профессиональный тон.
Она посмотрела прямо на меня и произнесла:
— Historiae studeo et mandatum facere volo. (Я интересуюсь историей и хотела бы сделать заказ.)
Я машинально ответил:
— Ita vero. Quid vos interest? (Да, конечно. Что вас интересует?)
И тут вздрогнул. Мы говорили на латыни. На языке, который давно вышел из повседневного употребления.
Латынь я учил по настоянию отца. Я не понимал, зачем мне это нужно. В школе это был факультатив, и большинство выбирало испанский или дополнительную информатику. Но отец был непреклонен. «Это традиция, — говорил он. — Мой дед учил. Я учил. И ты будешь учить. Знание передаётся от поколения к поколению. Язык — это ключ к корням».
Он сажал меня за стол по вечерам, заставлял склонять существительные, переводить Цезаря, выписывать глагольные формы. Мне хотелось гулять с друзьями, а я зубрил «amo, amas, amat». Тогда это казалось бессмысленным упрямством.
Мёртвый язык. Но, выходит, не совсем мёртвый. Если эта женщина обратилась ко мне на нём — и была уверена, что я отвечу. Но откуда она знала?
Между тем женщина спокойно перешла на обычный немецкий:
— Вот рекламный проспект, — она протянула мне аккуратно сложенную бумагу. — Здесь написано, что можно заказать книгу «Артефакты и реликвии христианства», изданную в Ватикане в прошлом году. Я хотела бы оформить заказ.
Я кивнул.
— Да, конечно, помогу.
Мои пальцы автоматически начали заполнять бланк, но мысли крутились вокруг странного разговора.
Рядом со мной работали две коллеги, обслуживая клиентов. Из соседнего помещения доносился гул сортировки — посылки падали на ленту, сканеры пищали, двое сотрудников раздражённо спорили о перепутанных накладных. Обычный рабочий шум.
А здесь — тишина. Женщина продолжала смотреть на меня, не отрывая взгляда. Это смущало. Я быстрее обычного заполнил форму и протянул ей.
— Нужна ваша подпись.
Она взяла ручку. Движение было медленным, уверенным. Подписала: Лилит.
Я поставил штамп и набрал сумму на кассе:
— Семьдесят четыре франка.
Книга дорогая. Ещё и доставка из Ватикана.
Она протянула купюру в сто франков. Я отсчитал сдачу.
И тогда она сказала:
— Вам следовало бы прочитать эту книгу, Марк.
Я вздрогнул.
— Откуда вы меня знаете?
Она слегка улыбнулась — не губами, а взглядом.
— Я многое знаю, — произнесла она тихо. — Эту книгу я заказала вам.
— Мне? Зачем?
— Вам надо это знать.
Она развернулась и вышла из помещения почты, её каблуки мягко стучали по полу.
Я ошарашенно смотрел ей вслед.
Разговор мне не понравился. Кто она такая? Лилит — так она подписалась. Но что мне даёт это имя? Зачем мне книга, в которой я не нуждаюсь? Я не интересуюсь религиозной литературой. Я атеист. Мои имысли вращались с бешенной скоростью, вызывая в душе смятение.
Да, все мои родные были католиками. Меня не укоряли за атеизм, хотя и не поддерживали мой материалистический взгляд на мир. Мы живём не в тёмные века. Инквизиция давно стала историей. Право на свободу совести — личный выбор каждого гражданина Швейцарии. Здесь никто не преследует за убеждения. А я верю в законы, экономику, логику, цифры. А не в мистические совпадения.
И всё же… Почему она знала моё имя? И почему, когда она смотрела на меня, мне казалось, будто меня видят насквозь?
Тот день действительно выбил меня из привычного ритма, и дело было не в усталости и не в перегруженности работой. Обычно цифры успокаивают меня: в них есть ясность, структура, логика. Деньги либо сходятся, либо нет — третьего не дано. Но в тот раз внутри словно появилась помеха, лёгкий сбой, который нельзя было устранить простым пересчётом.
Я ловил себя на том, что смотрю на экран кассы и вижу не сумму, а отражение её лица — холодный блеск глаз, едва заметную улыбку, когда она произнесла моё имя. Дважды я чуть не ошибся в расчётах. Это было на меня не похоже, и именно это пугало больше всего. Ошибка — это признак рассеянности, а рассеянность — признак внутреннего беспорядка. Я всегда гордился тем, что держу себя в руках.
Когда рабочий день закончился, я закрыл кассу, медленно пересчитал наличность, сверил отчёты — трижды, вместо привычных двух. В этом повторении было что-то навязчивое, почти суеверное, словно я пытался восстановить нарушенное равновесие.
На улице воздух был прозрачным, майским, наполненным запахом молодой листвы. Город жил своей обычной жизнью: трамваи скользили по рельсам, люди смеялись у входов в кафе, где-то играла уличная скрипка. И всё это казалось удивительно нормальным — почти вызывающе нормальным — на фоне того странного разговора.
Мой Volkswagen Golf ждал меня на стоянке, такой же, как всегда: немного пыльный, с привычной вмятиной на заднем бампере и ароматом освежителя воздуха с запахом хвои. Я сел внутрь, закрыл дверь, и пространство салона словно отрезало меня от внешнего мира. Я на мгновение задержал руки на руле, прежде чем повернуть ключ зажигания.
Лилит. Имя звучало в голове с какой-то тяжёлой завершённостью. Слишком древнее, слишком символичное, чтобы быть случайным. И её латинская фраза — произнесённая без малейшего акцента, без колебания, будто она знала, что я отвечу. Откуда? Отец никогда не рассказывал о своих учениках. Я не участвовал ни в каких кружках, где можно было бы продемонстрировать знание латыни. Это было почти интимное знание, семейное, переданное по цепочке мужчин, которые, как утверждал отец, обязаны были хранить традицию.
Я нажал на газ, машина мягко тронулась, и я попытался убедить себя, что всё происходящее — просто совпадение. В мире восемь миллиардов людей. Кто-то обязательно говорит на латыни. Кто-то обязательно угадает твоё имя, если оно написано на бейджике.
Но моё имя не было написано. Эта мысль возникла внезапно, как холодная игла. Я не ношу именной таблички.
...Вечером Бетти предложила сходить в кино. Я согласился почти с облегчением — мне хотелось отвлечься, раствориться в чужой истории. В кинотеатре было полутемно и прохладно, и когда начались «Страсти Христовы» Мела Гибсона, я сначала смотрел как сторонний наблюдатель.
Фильм рассказывал о последних часах жизни Иисуса — от молитвы в Гефсиманском саду до распятия и смерти на кресте. Допросы, бичевание, путь на Голгофу, толпа, римские солдаты, скорбящая мать.
Но постепенно фильм перестал быть просто фильмом. Реалистичность была почти физической. Камера не отворачивалась от страдания, не сглаживала его. Каждый удар казался тяжёлым и ощутимым, будто звук проходил не через динамики, а через грудную клетку. Пыль, кровь, крики, тяжёлое дыхание — всё было лишено театральности. Это была не символическая история, а почти анатомия боли.
Я поймал себя на том, что напряжённо сжимаю подлокотник кресла. В какой-то момент мне показалось, что я уже видел это. Не в кино, не в книге — а где-то глубже, на уровне образов, которые не имеют источника. И тут снова возникла связь — книга, заказанная в Ватикане, артефакты, мощи, свидетельства прошлого. Предметы, которые якобы хранят следы тех событий.
Совпадение ли, что в один день ко мне приходит женщина с древним именем, говорит со мной на латыни и заказывает книгу о реликвиях — а вечером я смотрю фильм о тех же событиях?
Рациональный ум немедленно выстроил объяснение: это просто ассоциация. Мозг ищет связи там, где их нет. Это его природа. Но тревога не подчинялась логике.
Когда мы вышли из кинотеатра, тёплый майский воздух обнял нас, но внутри меня было прохладно. Бетти говорила о силе веры, о жертве, о том, что такие фильмы заставляют задуматься о смысле страдания. Я слушал её и одновременно слышал собственные мысли, словно два потока, не пересекающиеся друг с другом.
— Ты что такой задумчивый? — спросила она.
Я хотел ответить честно. Хотел сказать, что чувствую странную связь между сегодняшними событиями. Что меня пугает не фильм, а женщина в красном костюме. Но как это сформулировать, не звуча нелепо?
— Да так… — сказал я вместо этого.
Она остановилась и внимательно посмотрела на меня. Бетти всегда умела читать по лицу то, что я предпочёл бы скрыть.
— Ты не заболел?
В её голосе было не подозрение, а забота. И именно это сделало моё молчание ещё более тяжёлым.
— Нет. Всё в порядке.
Я солгал не ей — я солгал себе. Потому что внутри меня уже не было порядка. Было ощущение, будто невидимая нить осторожно тянет меня в сторону, в область, где привычная логика перестаёт работать.
Мы пошли к кебабнице, обсуждая фильм, но на каком-то уровне я перестал слышать слова. В витринах отражались огни улицы, прохожие, мы сами — и иногда мне казалось, что в глубине отражения есть ещё одна фигура, чуть задерживающаяся, чуть медленнее движущаяся.
Я несколько раз оборачивался. Никого. И всё же ощущение взгляда не исчезало. Оно не было паническим, не было резким — скорее устойчивым, настойчивым, как чьё-то спокойное наблюдение. И впервые за долгое время я почувствовал, что мир, который я считал предсказуемым и рациональным, возможно, имеет второй слой.
И этот слой начал проступать.

Глава 3. Книга

Книга «Артефакты и реликвии христианства» пришла на почту на третий день. К тому времени первоначальное волнение уже улеглось. Память о Лилит перестала быть острой — она словно растворилась в повседневности, в утренних пробежках, в привычных разговорах, в шуме трибун стадиона. Я почти убедил себя, что придал слишком большое значение случайной встрече.
Два дня я жил обычной жизнью. Утром бегал вдоль набережной, чувствуя, как тело благодарно отзывается на нагрузку. Вечером встречался с друзьями на стадионе — мы смотрели игру «Винтертура» против берлинского клуба. Матч был напряжённым: берлинцы играли технично, чётко разыгрывали мяч, и временами казалось, что наши не выдержат давления. Но игра закончилась вничью. Одних это расстроило — ожидали победы, — а меня, наоборот, успокоило. Ничья против сильного соперника — это не поражение. Это баланс. Равновесие сил. Наверное, мне в тот момент было нужно именно это ощущение равновесия.
И всё же, когда на третий день на склад поступила массивная посылка из Ватикана с моим номером заказа, что-то внутри снова дрогнуло. Книга оказалась тяжёлой, в плотной тёмной обложке с золотым тиснением. Бумага — мелованная, страницы плотные, глянцевые. Это было не просто издание — это был почти музей в переплёте. Фотографии высокого разрешения, схемы, реконструкции древних предметов, выдержки из канонических текстов, ссылки на апокрифы, исторические комментарии, сравнительный анализ традиций. Всё оформлено с академической тщательностью.
Я распечатал книгу во время обеденного перерыва.
Мой обед был привычным: картофельное пюре, курица, салат и банка кока-колы. Я разогрел пюре в микроволновке, и аромат тёплого масла и специй быстро разошёлся по кантине.
— Сам приготовил? — спросила Адель, практикантка, заглянув в мой контейнер.
— Сам, — с некоторой гордостью ответил я. Я жил один, и готовка давно стала частью моего ритма — такой же обязательной, как спорт.
Коллеги одобрительно кивнули. В этом было что-то простое и земное, возвращающее к реальности.
Но, закончив с едой, я снова взял книгу. В ней описывались самые известные реликвии христианской традиции.
Святой Грааль — чаша, из которой, согласно преданию, Христос пил во время Тайной вечери и в которую, по легенде, была собрана Его кровь. В книге приводились различные версии: от кельтских легенд до средневековых поисков рыцарей, анализировались исторические гипотезы и символическое значение чаши как сосуда божественной благодати.
Туринская плащаница — длинное льняное полотно с отпечатком человеческого тела, которое многие считают погребальным саваном Иисуса. В издании подробно рассматривались результаты радиоуглеродного анализа, споры учёных, изображения высокого разрешения, на которых видны контуры лица, ран, следы страдания.
Копьё Лонгина — оружие, которым римский солдат пронзил бок распятого. История копья оказалась особенно запутанной: несколько европейских монархий утверждали, что именно у них хранится подлинный наконечник. В книге приводились сведения о его «чудодейственной» силе и роли в судьбах империй.
Далее шли и другие реликвии.
Терновый венец — венец, возложенный на голову Иисуса перед распятием. Описывалась его история, путь через Византию во Францию, богословское значение как символа страдания и царственности одновременно.
Святой Крест — предполагаемые фрагменты креста, на котором был распят Христос. Средневековые хроники, свидетельства паломников, легенда об обретении креста царицей Еленой — всё это сопровождалось фотографиями и научными комментариями.
Я листал страницы, и постепенно во мне возникало странное ощущение. С одной стороны, текст был академическим, почти сухим. Он рассматривал предметы как исторические артефакты, анализировал источники, приводил аргументы «за» и «против».
С другой — за каждым предметом стояла вера миллионов людей, столетия поклонения, войны, поиски, молитвы.
Я закрыл книгу и откинулся на спинку стула.
— Хм… — вырвалось у меня. — И что?
Я не понимал, зачем это мне. Я не интересовался религиозной литературой. Я не искал чудес. Я не был паломником. Я считал себя рациональным человеком, который опирается на доказательства, а не на предания.
И всё же книга лежала передо мной. Её заказала Лилит. Не для себя — для меня. Почему? Что она во мне увидела? Почему решила, что именно мне «надо это знать»?
Я попытался объяснить всё случайностью, но мысль не отпускала. Если это была случайность, то слишком уж многослойная: латинский разговор, фильм о распятии, имя Лонгина, а теперь — копьё, которому посвящена целая глава.
Я провёл пальцем по обложке. Впервые за долгое время я почувствовал, что стою на пороге вопроса, который не могу сформулировать.
И именно это беспокоило больше всего.
Обед закончился плавным, почти ласковым звуковым сигналом, раздавшимся из потолочных динамиков. Этот звук всегда казался мне немного нереальным — как будто время не просто истекало, а аккуратно складывалось в ящик и убиралось до следующего перерыва. Я закрыл книгу, провёл ладонью по её обложке, словно проверяя, не исчезнет ли она, если я отвлекусь, и вернулся к стойке.
У дверей уже собралась очередь. Люди стояли вполголоса переговариваясь, кто-то проверял уведомления в телефоне, кто-то нервно перекладывал конверт из руки в руку. Моя коллега нажала кнопку под столешницей, и стеклянные двери бесшумно разошлись в стороны, впуская в зал поток клиентов. В помещение сразу вошёл уличный воздух — свежий, с лёгким запахом весенней зелени и асфальта, прогретого солнцем.
Рабочий ритм снова включился. Первым ко мне подошёл мужчина лет пятидесяти. Темноволосый, с короткой аккуратной бородой, в дорогом тёмном костюме, идеально сидящем по фигуре. На его запястье я заметил часы Rado Captain Cook — массивный корпус из полированной стали, глубокий циферблат цвета морской бездны, сапфировое стекло. Такие стоят не меньше пяти тысяч франков. Его туфли были безупречно начищены, галстук — сиреневый, неброский, но дорогой.
Лицо — худое, с резкими скулами. Кожа слегка смуглая, словно недавно он вернулся с побережья Средиземного моря. Но дело было не во внешности.
Что-то в нём настораживало. Он выглядел на пятьдесят, но ощущался старше — не физически, а… глубже. В его глазах не было обычной человеческой усталости. Там была мука, которая не связана ни с бизнесом, ни с болезнями, ни с потерями. Это была какая-то бесконечная тревога, словно человек слишком долго живёт с грузом, который давно должен был исчезнуть вместе с его носителем.
В руках он держал трость с набалдашником из слоновой кости. Набалдашник был выточен в форме львиной головы: тщательно прорисованная грива, приоткрытая пасть, тонкая работа мастера. Трость была не опорой — это было продолжение его воли.
— Добрый день. Я вас слушаю, — произнёс я привычной фразой.
И он ответил на латыни:
— Propositum tibi habeo, Marce. (У меня есть к тебе предложение, Марк.)
Я не успел удивиться. Ответ вырвался автоматически, будто из глубины памяти:
— Quid vis? Quod propositum est? (Чего вы хотите? Какое предложение?)
Только после того, как слова прозвучали, я осознал, что снова говорю на языке, который не использовал со времён университета.
Мужчина посмотрел мне прямо в глаза.
— Ahasverus mihi nomen est. Rel;quam a te emere volo. Scio enim eam apud te esse. Quamlibet pecuniam dabo. (Меня зовут Агасфер. Я хочу купить у тебя реликвию. Я знаю, что она у тебя есть. Я дам любую сумму.)
Я потряс головой, словно стряхивая наваждение. В груди неприятно кольнуло. Всё происходящее начинало напоминать сон, из которого не получается проснуться.
— Извините, я не понимаю, о чём вы, — ответил я уже по-немецки, подчёркнуто спокойно.
Он понял намёк и перешёл на мой язык.
— Хорошо. Поясню. У тебя есть реликвия, которая передаётся в вашей семье из поколения в поколение. Она мне нужна. Я заплачу десять миллионов франков.
Он стукнул тростью по мраморному полу. Звук получился гулким, тяжёлым, словно удар колокола. Несколько клиентов обернулись. Коллеги настороженно посмотрели в нашу сторону.
— Из семейных реликвий у меня только дедушкины напольные часы весом килограммов пятьдесят, — усмехнулся я. — Хотел их выбросить, но вам продам за озвученную сумму.
Шутка повисла в воздухе. Мужчина не улыбнулся. Его глаза вспыхнули недобрым огнём — не яростью, а чем-то более холодным и опасным. В них мелькнуло раздражение, словно я посягнул на нечто священное своей легкомысленностью.
— Речь идёт не о часах. Мне нужно то, что для тебя — бесполезно. Для атеиста.
Я вздрогнул. Мои взгляды были делом личным. Я не афишировал их. Да, я не состоял в церковной общине, не платил церковный налог, не посещал службы. Но об этом знали лишь близкие.
— Вы знаете слишком много, герр Агасфер, — произнёс я холодно, чувствуя, как во мне включается защитная реакция.
— Потому что я прожил слишком много, Марк, — тихо ответил он. — Мне нужна реликвия всего на пару минут. Потом она снова будет твоей. И за эти несколько минут я заплачу тебе десять миллионов франков.
Не долларов, не евро, не фунтов стерлингов, а именно франков. Сумма прозвучала абсурдно. Нереально. Швейцария, конечно, богатая страна, но даже по местным меркам это слишком большая сумма. Как я поясню налоговой появление такой суммы на моем банковском счету? Что отдал какой-то предмет незнаколмому человеку?
— Отличное предложение, — кивнул я. — Но я по-прежнему не понимаю, о какой реликвии идёт речь.
Он наклонился чуть ближе.
— О том, что тебе передал отец. О том, что твой предок передал своему сыну, а тот — своему. Две тысячи лет.
Внутри у меня образовалась пустота. Отец не оставлял мне ничего подобного. Только старый дом — массивный, деревянный, с толстыми стенами, которому действительно было не меньше трёхсот лет. Я приезжал туда летом, но никогда не чувствовал себя там своим. В доме будто сохранялся чужой, тяжёлый воздух прошлого.
Я предпочитал свою двухкомнатную квартиру в Винтертуре — светлую, современную, с панорамными окнами. Да, я платил почти две тысячи франков в месяц, но это была цена за ощущение настоящего.
А теперь передо мной стоял человек, утверждавший, что в моей семье хранится реликвия двухтысячелетней давности. Я посмотрел на него и впервые ощутил не просто тревогу — а лёгкое, почти физическое прикосновение к чему-то, что выходит за рамки разумного.
И самое страшное было в том, что в глубине сознания начала шевелиться мысль: а вдруг он не лжёт?
— Уточните, о чём идёт речь? — потребовал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и профессионально, без той внутренней дрожи, которая уже начинала проступать сквозь привычную выдержку.
Агасфер посмотрел на меня внимательно, почти с сожалением.
— К тебе уже приходила женщина? — неожиданно спросил он.
Он произнёс это не как вопрос, а как утверждение. В его интонации не было ни сомнения, ни поиска информации — только констатация факта. Так спрашивают люди, которые и так всё знают, но хотят услышать подтверждение из чужих уст.
— Какая женщина?
— Лилит.
Имя ударило меня, как холодная вода.
— Лилит? — я поперхнулся, вспомнив её взгляд, красный костюм, ледяное спокойствие. — Да… была три дня назад такая. Заказала книгу.
Я сказал это автоматически. И тут же понял, что нарушил правила. Мы не имеем права раскрывать информацию о клиентах третьим лицам. Это дисциплинарное нарушение. Я мог бы получить выговор, а то и штраф. Но почему-то в тот момент служебный регламент показался мне второстепенным по сравнению с происходящим.
Агасфер усмехнулся — не торжествующе, а устало.
— Ну, конечно. Она тоже ищет эту реликвию. И предложит тебе, возможно, большую сумму. Но ей она нужна не для благих целей. Я же верну её тебе сразу.
Во мне тихо начинало закипать раздражение. Оно поднималось постепенно, как вода в кастрюле — сначала незаметно, затем ощутимо. Странные люди, странные разговоры, латинский язык, реликвия, о которой я ничего не знаю. Лилит. Книга из Ватикана. Теперь этот человек, говорящий о древнем наследии и миллионах франков.
И ещё — это ощущение опасности, возникшее три дня назад и не покидающее меня до сих пор.
— Ты смертен, Марк. Поэтому будь осторожен, — произнёс он.
— Вы мне угрожаете? — нахмурился я.
Внутри вспыхнула другая мысль — приземлённая, практичная. Я давно не ходил на стрельбище. После службы в артиллерии я, как и большинство швейцарцев, оставил себе армейскую винтовку SIG Sauer SG 550 и служебный пистолет. До пятидесяти четырёх лет я обязан регулярно проходить стрелковую подготовку. Это часть системы — дисциплина, ответственность, готовность.
И вдруг мне стало неловко от того, что я подумал об оружии. Как будто сам факт такой мысли уже свидетельствовал о внутренней тревоге.
Агасфер покачал головой.
— Нет. У меня нет цели тебе угрожать. Я на твоей стороне. Но враг — не я. Враг человечества — тот, кого представляет Лилит. Ей нужна реликвия, чтобы свергнутый с Небес вернулся и победил.
— Не морочьте мне голову, герр Агасфер, — рассердился я. — Нет у меня никакой реликвии. Мой отец умер два года назад.
— От рака. Метастазы. Я знаю, — спокойно кивнул он. — Он прожил сто лет и мог бы прожить ещё столько же.
Я замер. Этот человек знал слишком много.
— Какого чёрта…
— Не упоминайте это имя, — резко перебил он, оглянувшись. — Его упоминание укрепляет Самаэля.
— Самаэля?
Он не стал объяснять. Только отвёл взгляд.
— Ваш отец мог излечиться, но не захотел. Он поступил мудро. Я ему завидую.
Во мне всё сжалось.
— Вы издеваетесь? — процедил я. — Рак — это болезнь. Он умирал у меня на глазах. Я был рядом до последней минуты.
И память накрыла меня так ясно, что я на мгновение перестал видеть зал. Белая палата кантональной клиники. Запах антисептика. Тихий писк мониторов. Отец лежал худой, почти прозрачный, кожа натянулась на скулах. Его руки — когда-то крепкие, уверенные — теперь казались детскими. Он смотрел на меня спокойно. Не с отчаянием, не с просьбой, а с каким-то странным принятием.
— Не держи меня, Марк, — прошептал он тогда. — Всё должно закончиться.
Я сжимал его ладонь и убеждал себя, что медицина сильнее. Что врачи что-нибудь придумают. Что чудо возможно.
Но когда его дыхание стало редким, а потом остановилось, в палате наступила тишина, в которой не было трагедии — только завершённость. И это было самое страшное.
— Потому что он знал, куда уходит, — тихо произнёс Агасфер. — И не хотел оставаться дольше. А я хочу уйти. Моё желание — завершить своё бесконечное пребывание на Земле. Тебе, Марк, не понять, что такое бессмертие.
Я почувствовал, что больше не могу продолжать этот разговор.
— Господин Агасфер, наш разговор закончен. Если у вас нет дел по почтовой службе, уступите место другим клиентам.
Я указал на очередь. Он кивнул и поднялся.
— Да, конечно, Марк.
И затем, уже на латыни, произнёс:
— Immortalitas non est donum, sed supplicium. Duobus milibus annorum ante damnatus sum. Volo culpam meam expiare. Ad hoc mihi rel;qua opus est. (Бессмертие — не дар, а наказание. Две тысячи лет назад я был осуждён. Я хочу искупить свою вину. Для этого мне нужна реликвия.)
Он развернулся и вышел из помещения. Я смотрел ему вслед. В груди медленно разрасталась тревога. Она больше не была абстрактной. Она стала направленной, почти осязаемой, как холодный ветер, проникающий сквозь закрытые окна.
Мир вокруг продолжал жить своей обычной жизнью: клиенты подходили к стойке, коллеги переговаривались, сканеры издавали короткие сигналы.
Но для меня реальность уже сместилась. И я впервые по-настоящему испугался того, что, возможно, действительно не знаю всей истории своей семьи.

Глава 4. После тренировки

Вечером у меня была тренировка. Айкидо стало для меня не столько спортом, сколько способом привести мысли в порядок. Когда тело работает, разум перестаёт метаться. По крайней мере, так было раньше. В тот день я особенно рассчитывал на это.
Тренировки проходили в спортзале местной школы — обычный зал с высоким потолком, светлыми панелями на стенах и запахом лака и татами. Маты лежали ровными прямоугольниками, словно поле, на котором разыгрывалась своя, особая партия — без злости, но с полной концентрацией.
Наш мастер — Эрика Вагнер — стояла в центре зала. Ей было тридцать девять. Чёрный пояс, второй дан. Невысокая, подтянутая, с собранными в аккуратный пучок светлыми волосами и прямой осанкой, которая выдавала годы дисциплины. Лицо её было спокойным, но в глазах — внимательность, почти хищная точность наблюдения. Она прожила пятнадцать лет в Японии, тренировалась в додзё в Осаке и Киото, изучала язык, традиции, философию.
С нами она чаще говорила по-японски, чем по-немецки. И странным образом мы её понимали. Не потому, что все свободно владели языком, а потому что её слова сопровождались жестами, движением, интонацией.
— Shisei! — коротко произносила она, поправляя нашу стойку.
— Maai! — напоминала о дистанции.
— Zanshin… — о внутренней готовности.
В зале занималось около двадцати человек. Самым младшим был шестнадцатилетний Джон Магобути — худощавый парень из Кении с удивительно быстрой реакцией и застенчивой улыбкой. Самым старшим — шестидесятишестилетний Вольдемар Штайн, бухгалтер из городской аварийно-технической службы Stadwerk. Он двигался медленнее нас, но с такой аккуратностью и уважением к технике, что иногда его приёмы выглядели чище наших.
Эрика начала с демонстрации базовых захватов. Она подозвала Романа — крепкого автомеханика с широкими плечами и мощными руками.
— Katate-dori, — сказала она и позволила ему схватить её за запястье.
В следующую секунду её корпус мягко повернулся, линия атаки изменилась, и Роман оказался на татами, даже не поняв, в какой момент потерял равновесие. Это был irimi-nage — вход с броском через центр, без грубой силы, только работа угла и перенаправление импульса.
— Не боритесь с силой, — пояснила она. — Примите её. И направьте.
Затем она продемонстрировала kote-gaeshi — болевой на кисть с выворачиванием. Давид, сотрудник охраны «Протектас», высокий, жилистый, с короткой стрижкой и привычкой держать руки чуть напряжёнными, атаковал более резко. Но Эрика, едва коснувшись его запястья, развернула кисть так, что он мгновенно опустился на колено, вынужденный подчиниться боли.
— Блокировка — это не остановка, — сказала она. — Это переход.
Потом был shih;-nage — «бросок четырёх направлений». Патрик, учитель истории, высокий, слегка сутулый, с интеллигентным лицом и очками, попытался атаковать медленно, анализируя движение. Но Эрика вошла в его пространство, развернула руку по дуге, и он мягко перекатился через плечо.
Всё выглядело как танец, где партнёры не соревнуются, а подчиняются ритму.
После серии демонстраций она остановилась и оглядела нас.
— Четверо. Добровольцы. Атакуйте одновременно. Я буду защищаться только этими приёмами.
В зале повисло напряжённое молчание. Игорь Шмидке, мой старый одноклассник, стоявший рядом, неожиданно толкнул меня в спину.
— Давай, герой, — прошептал он с ухмылкой.
Я не успел возразить, как Эрика кивнула:
— Отлично, Марк. Я знала, что вы проявите инициативу.
Игорь тихо хихикнул. Я бросил на него косой взгляд и вышел на центр татами. Ко мне присоединились Роман, Давид и Патрик. Мы встали полукругом.
— Hajime! — скомандовала Вагнер.
Мы рванули вперёд. Я попытался зайти с правого фланга, рассчитывая, что она сосредоточится на более массивном Романе. Но она словно чувствовала направление атаки ещё до того, как мы делали шаг.
Роман первым оказался в контакте. Его захват — и тут же irimi-tenkan, поворот корпуса, и он пролетел мимо, потеряв баланс. Давид попытался схватить её за плечо — kote-gaeshi, резкий поворот, и он уже перекатывался по мату.
Я приблизился в момент, когда она завершала движение. Попытался удержать её за рукав, но она вошла под мою линию атаки, сместила центр тяжести, и я ощутил, как земля уходит из-под ног. Это был shih;-nage, исполненный без напряжения. Я перекатился, стараясь смягчить падение, но удар татами всё равно отозвался в плечах.
Патрик, оставшийся последним, атаковал осторожно. Но осторожность в айкидо — не преимущество, если она исходит из сомнения. Эрика сместилась, вошла в его пространство и завершила всё мягким sanky; — контролем на кисть, который заставил его остановиться и признать поражение.
Всё заняло меньше минуты. Мы лежали или поднимались с татами, переводя дыхание. Она стояла в центре — спокойная, ровная, словно ничего особенного не произошло.
— Айкидо — это не победа, — произнесла Эрика тихо. — Это гармония с атакой. Если вы боретесь — вы уже проиграли.
Я сидел на мате, ощущая, как пульс стучит в висках. Странно, но в тот вечер даже тренировка не принесла обычного облегчения. В движениях я был точен, тело работало привычно, но мысли не отпускали. Слова Агасфера о бессмертии, о наказании, о реликвии — они словно ждали момента тишины, чтобы снова всплыть. И вдруг подумал: если человек действительно прожил сотни лет… то какие приёмы защиты ему нужны, чтобы выжить так долго?
Я тряхнул головой, отгоняя нелепые мысли. Мне совершенно не хотелось снова замыкаться на этих странных людях, их загадочных разговорах и непонятных намерениях. Моя жизнь до недавнего времени текла спокойно и вполне предсказуемо, и меня это устраивало. Я никогда не стремился к приключениям ради самих приключений и не испытывал потребности постоянно искать за привычными вещами какой-то скрытый смысл. Наверное, со стороны меня можно было назвать человеком довольно простым, хотя я не считал это недостатком. Я был уравновешенным, терпеливым и скорее склонным уступить, чем вступить в бессмысленный спор. Не любил повышенных голосов, скандалов и выяснения отношений, предпочитал сначала выслушать человека, а уже потом отвечать. Если возникала проблема, я старался решить её спокойно и без лишних эмоций. На работе не участвовал в интригах, с соседями поддерживал доброжелательные отношения, не интересовался чужой жизнью и никогда не пытался вмешиваться туда, где меня не просили. Благодаря этому у меня почти не было врагов, а вместе с ними не было и большинства тех проблем, которые люди порой создают себе сами.
Когда тренировка закончилась, я вышел из спортивного зала, чувствуя приятную тяжесть во всём теле. В коридоре на длинной деревянной скамье сидела Бетти и, совершенно забыв обо всём вокруг, смотрела что-то на смартфоне. Судя по доносившимся звукам, это был очередной ролик из TikTok — короткое видео с какой-то нелепой сценкой, которую современный интернет почему-то счёл настолько смешной, что её посмотрели уже, наверное, несколько миллионов человек. Из телефона доносились обрывки музыки, женский смех, затем какой-то нарочито комичный голос, и Бетти, стараясь не рассмеяться слишком громко, прикрывала рот ладонью.
— Я всё, — сказал я, подходя к ней.
После тренировки от меня, наверное, действительно исходил довольно сильный запах пота. Я сам его почти не замечал, потому что давно привык к запаху собственного тела после физических нагрузок, но Бетти почему-то относилась к этому совершенно спокойно. Более того, ей даже нравилось, когда от меня пахло тренировкой. Она как-то сказала, что в этом есть что-то настоящее, не похожее на дорогие мужские духи, которыми некоторые мужчины пытаются скрыть отсутствие всякой физической активности. Возможно, она чувствовала в таком запахе что-то связанное с силой, здоровьем, движением, с обычной мужской работой тела. Наверное, именно такие естественные признаки когда-то и помогали людям выбирать друг друга задолго до появления парфюмерных магазинов, рекламы и фотографий в социальных сетях.
Я невольно подумал об Адаме и Еве, а затем сам же усмехнулся собственной мысли. Интересно, что чувствовала Ева, впервые увидев Адама? Хотя какой вообще у неё был выбор? Если верить библейской истории, в Раю их было всего двое. Впрочем, тогда я ещё не знал, насколько странным образом эта древняя история однажды войдёт в мою собственную жизнь.
— Я тебя подожду, — улыбнулась Бетти.
— Хорошо. Я только в душ и переоденусь.
Я направился в раздевалку, бросил рюкзак на скамью и прошёл в душевую. Тёплая вода ударила по плечам, стекла по спине и постепенно смыла с кожи пот, а вместе с ним словно начала уходить и накопившаяся за последние дни усталость. Я стоял под струями, закрыв глаза, и впервые за долгое время позволил себе ни о чём не думать. Не было ни Лилит в её красном костюме, ни Агасфера с его странной тростью, ни реликвии, существование которой я до сих пор считал полной нелепостью. Не было ни бессмертия, ни Самаэля, ни разговоров на латыни.
Была только вода.
Я почувствовал, как расслабляются мышцы шеи, как исчезает напряжение в плечах, а дыхание становится спокойным и ровным. Иногда человеку достаточно совсем малого, чтобы вернуться к самому себе. Горячий душ, знакомый запах шампуня, тишина закрытой душевой — и вот уже кажется, что всё происходившее за последние дни можно оставить за дверью вместе с мокрым полотенцем.
Я насухо вытерся, сложил в рюкзак кимоно, сменную одежду, полотенце и шампунь, затем переоделся и вышел обратно в коридор.
Бетти всё ещё сидела на прежнем месте и с таким вниманием смотрела в экран, будто от происходящего там зависела судьба человечества. Теперь героиня ролика, судя по всему, попала в какую-то очередную нелепую ситуацию: девушка что-то эмоционально рассказывала на камеру, за её спиной появился парень в костюме динозавра, а затем раздался взрыв смеха зрителей за кадром. Бетти тоже засмеялась, покачала головой и тут же пролистнула видео, переходя к следующей истории.
— Куда? — спросила она, наконец подняв глаза.
— Пойдём. Я хочу дёнер-кебаб, — сказал я. Только теперь, когда напряжение ушло, я почувствовал, насколько сильно проголодался. Тренировка забрала немало сил, и желудок настойчиво напоминал, что никакая сила воли не способна отменить простой закон природы: потраченные калории нужно восполнять.
Кебабница находилась на Линденплатц, недалеко от троллейбусной остановки. Мы зашли внутрь, и нас сразу окутал плотный, тёплый запах жареного мяса, свежего хлеба, чеснока, паприки и восточных специй. После улицы помещение показалось особенно уютным. Над стойкой висело ярко освещённое меню, на стенах были фотографии различных вариантов дёнера, а из кухни доносилось шипение раскалённого масла и негромкие голоса работников.
За прилавком трудились трое мужчин, по всей видимости турецкого происхождения. Один длинным ножом срезал тонкие румяные полоски мяса с вращавшегося вертикального вертела, и они с мягким шорохом падали в металлическую ёмкость. Другой быстро нарезал помидоры, салат и лук, время от времени добавляя соусы в небольшие контейнеры. Третий занимался картофелем: порции золотистых палочек одна за другой отправлялись в раскалённое масло и почти сразу начинали потрескивать, наполняя помещение ещё более аппетитным запахом.
Народу было довольно много. За несколькими столиками сидели студенты, неподалёку разговаривали двое рабочих в спецовках, а у стойки несколько человек терпеливо ждали своих заказов. Мы с Бетти нашли свободный столик у окна и сели.
Я почувствовал, как голод становится почти нетерпеливым. Когда нам наконец принесли дёнер, я понял, что заказал именно то, что нужно после тренировки. Тёплая лепёшка была плотно наполнена сочным мясом, хрустящим салатом, свежими помидорами, луком и соусом. От неё шёл такой аромат, что даже разговоры вокруг на несколько секунд перестали меня интересовать. Бетти взяла свой дёнер обеими руками, осторожно откусила и довольно зажмурилась.
— Вкусно, мням-мням, — сказала она, улыбнувшись.
— Ага, — согласился я. — Люблю восточную кухню, особенно когда поострее.
Я откусил ещё кусок. Мясо оказалось горячим и сочным, соус смешался с пряностями и острым перцем, а тёплый сок и жир слегка обожгли губы. Я вытер рот салфеткой и только после этого понял, что Бетти смотрит на меня с улыбкой.
— Что?
— Ничего, — ответила она и снова принялась за свой дёнер.
Мы ели и улыбались друг другу, постепенно возвращаясь к самым обычным разговорам. На несколько минут мне даже удалось забыть обо всём, что произошло за последние дни. За окном проходили люди, у остановки подъезжал троллейбус, звенел сигнал светофора, а внутри пахло жареным мясом и свежим хлебом. Мир снова казался простым и понятным, каким я привык его видеть. И, пожалуй, именно этого мне тогда и хотелось больше всего.
За окном уже начинался закат. Солнце опускалось за городские крыши, и последние его лучи ложились на стекла домов длинными золотистыми полосами, постепенно становившимися медными, а затем багровыми. Небо над Винтертуром очистилось после дневного тепла, и в нём ещё долго сохранялось то мягкое свечение, которое бывает только в конце хорошего весеннего дня. Деревья на улицах казались почти чёрными на фоне светлого горизонта, а молодая листва мерцала в последних лучах. Один за другим зажигались уличные фонари. Вокруг их жёлтого света уже кружились первые ночные бабочки, то приближаясь к стеклу, то снова исчезая в темноте. Где-то в кронах деревьев мелькнула белка, торопливо перебравшаяся с ветки на ветку, а издалека донёсся глухой, протяжный крик совы.
Я сидел напротив Бетти, доедал свой дёнер и почти физически ощущал, как усталость после тренировки постепенно уступает место приятной сытости. Мне было хорошо, спокойно, и на несколько минут я действительно забыл обо всём, что произошло за последние дни.
— Ты чего сегодня такой озабоченный? — вдруг спросила Бетти. — Ты как сам не свой.
Я поднял глаза и только тогда понял, что всё это время, наверное, действительно сидел перед ней с отсутствующим видом. Я словно ненадолго поднялся на облака — не от счастья, конечно, а от простой человеческой способности забыть о неприятностях, когда рядом находится близкий человек, когда перед тобой горячая еда, за окном красивый вечер, а впереди нет ничего, кроме дороги домой и обычного завтрашнего дня. Но вопрос Бетти вернул меня на землю. Заботы никуда не исчезли. Они просто на несколько минут отступили, дожидаясь, когда я снова о них вспомню.
— У меня были два странных клиента, — сказал я, запивая еду колой. — Одна женщина заказала мне энциклопедию всяких древностей. А потом был мужик, который требовал от меня какую-то реликвию.
— Какую реликвию?
— А чёрт его знает! У меня нет никаких реликвий, — раздражённо ответил я. — Я же не музей. Этот тип вообще заявил, что заплатит за какую-то вещь, которая якобы находится у меня, десять миллионов франков!
Бетти даже перестала жевать. Глаза у неё округлились.
— Ух ты! Ты серьёзно?
— Нет, шучу, — огрызнулся я, хотя никакого желания шутить у меня не было. — Не знаю, может, он просто издевался надо мной. Я в глаза никогда не видел таких денег.
— Я тоже, — призналась Бетти. — Самая большая купюра, которая когда-либо была у меня в руках, — тысяча франков.
— А я такие часто держу, — рассмеялся я. — На почте бывает, что людям приходится выдавать наличные, если банкомат не работает. Но сам я тысячными никогда не расплачиваюсь. Да и вообще наличными пользуюсь редко. Обычно плачу дебетовой картой PostFinance.
Бетти улыбнулась, но почти сразу снова стала серьёзной.
— А как звали этого мужика?
— Агасфер.
Она замерла. Это было настолько неожиданно, что я перестал улыбаться.
— Агасфер?
— Да.
Бетти несколько секунд молчала, будто пыталась вспомнить что-то из давно забытого.
— Я знаю это имя.
Я удивлённо уставился на неё.
— Знаешь? Ты знаешь этого человека?
— Нет, не его. — Она покачала головой. — Я знаю историю про Агасфера. Она связана с Иисусом.
— С кем?
— С Иисусом Христом. Ты разве никогда не слышал?
Я пожал плечами.
— Нет. Я же атеист. В церковь не хожу.
— Да, это я знаю, — вздохнула Бетти. — Ладно, мне пора домой.
Я посмотрел на часы и почувствовал лёгкое разочарование.
— Ты у меня не останешься? — спросил я с надеждой.
Бетти наклонилась ко мне, чмокнула в губы и улыбнулась.
— Прости. У сестрёнки завтра экзамен по английскому. Я обещала ей помочь подготовиться. Завтра увидимся.
— Окей, — вздохнул я. — Пока.
Бетти поднялась и почти бегом направилась к выходу. Как раз в этот момент к остановке подъехал красный троллейбус номер два. Двери открылись, выпуская нескольких пассажиров, и Бетти вскочила внутрь. Автобус мягко тронулся и вскоре исчез за поворотом, унося её в другой конец города, туда, где находился её дом.
Я ещё несколько секунд смотрел вслед удалявшемуся троллейбусу, а потом поднялся. Вытер руки салфеткой, выбросил пустую бутылку из-под колы в урну и вышел на улицу.
Вечерний воздух оказался заметно прохладнее дневного. Он приятно коснулся лица и шеи, и после душного помещения я почувствовал себя бодрее. В воздухе пахло влажной землёй, молодой листвой и где-то совсем рядом — цветущими кустами. Город постепенно переходил из дневного состояния в ночное: окна домов одно за другим загорались, по дорогам проходили машины, а прохожие торопились по своим делам.
Я решил идти домой пешком. Торопиться было некуда. Через несколько минут сам собой вспомнился фильм, который мы вчера смотрели с Бетти. Я поймал себя на том, что насвистываю мелодию «Canci;n del Mariachi» из «Отчаянного» — ту самую, с характерным латиноамериканским ритмом, которая после фильма почему-то долго не выходила из головы. Я даже представил Антонио Бандераса с гитарой и усмехнулся. Музыка была совершенно не вяжущейся с моим сегодняшним настроением, но, возможно, именно поэтому и помогала отвлечься.
Над улицей что-то бесшумно пролетело. Я машинально поднял голову и успел заметить крупную птицу, скользнувшую между ветвями. На мгновение в свете фонаря блеснули её круглые глаза, после чего она скрылась в листве. Сова.
Я продолжил идти, не придав этому никакого значения. Мало ли птиц летает по ночному городу? Если бы тогда мне сказали, что совсем скоро я начну искать смысл в каждой случайности, я бы только рассмеялся.
Моя двухкомнатная квартира находилась на Бургштрассе. Я жил один и обустроил её соответственно своим привычкам: ничего лишнего, но и особого стремления к минимализму у меня не было. В гостиной стоял широкий диван, напротив него — телевизор, рядом небольшой столик, на котором постоянно скапливались журналы, пульт от телевизора и какие-нибудь мелочи, которые я обещал себе убрать вечером, но редко убирал. У стены находился книжный шкаф, постепенно заполнявшийся книгами. Большую часть занимала приключенческая литература — от старых романов до современных триллеров, а рядом стояли книги по восточным единоборствам, истории боевых искусств и несколько альбомов о японской культуре.
На стенах висели постеры и картины, связанные с моими любимыми фильмами. Особенно мне нравились фильмы с Брюсом Ли и Джеки Чаном. Я мог смотреть их снова и снова, прекрасно понимая, что некоторые сцены давно стали частью кинематографической истории и в реальной драке выглядели бы нелепо. Но разве мы любим кино только за реализм? Мне нравилась энергия этих фильмов, их ритм, характер героев, сама идея человека, который благодаря дисциплине и мастерству способен противостоять обстоятельствам.
Бетти этого не понимала. Когда она видела очередную сцену драки, то неизменно выпячивала губу и говорила, что всё это пропаганда хулиганства, после чего добавляла, что нормальному человеку гораздо полезнее посмотреть хорошую мелодраму. Я обычно спорил с ней ради удовольствия, прекрасно понимая, что ни один из нас не собирается менять мнение другого.
Я снял куртку, бросил ключи на полку и уже собирался пройти в комнату, когда взгляд случайно упал на комод. Там лежала Библия. Я остановился. Это была та самая книга, которую когда-то подарил мне отец. Я никогда не понимал, зачем он это сделал. Он прекрасно знал, что я атеист и религиозные книги меня практически не интересуют. В церковь я не ходил, Библию не читал, а все разговоры о вере воспринимал скорее как часть культурного наследия, чем как описание устройства мира.
И всё же выбросить или передарить книгу я не мог. Наверное, просто потому, что она принадлежала отцу. Я подошёл к комоду и взял её в руки. Книга была тяжёлой, в тёмной потёртой обложке. Углы давно истёрлись, поверхность кое-где покрылась мелкими царапинами. Страницы пожелтели, а от самой бумаги исходил тот особый сухой запах старых книг, который невозможно спутать ни с чем другим. Это была не новая Библия из магазина, а книга, которой действительно пользовались — или, во всяком случае, которую долго хранили.
Я раскрыл её. И снова увидел надпись отца. На первой странице, его почерком, было написано: «Kantonal Z;rcher Bank, ячейка 2901, код 000033. Ты всё поймёшь, сын». Я несколько секунд просто смотрел на эти слова.
Они были написаны много лет назад. Я видел их раньше. Несколько раз открывал эту книгу, перелистывал первые страницы, но никогда не задавался вопросом, зачем отец оставил мне банковские реквизиты внутри Библии. Тогда это казалось очередной странностью пожилого человека, которая не имеет ко мне никакого отношения.
Теперь всё выглядело иначе. Я вспомнил Лилит. Потом Агасфера. Книгу про христианские артефакты. Две тысячи лет. Реликвию. Слова о моём отце. Я медленно сел на диван, продолжая держать Библию на коленях. В голове возникло неприятное ощущение, будто несколько совершенно независимых событий вдруг начали соединяться между собой, образуя цепочку, которую я раньше просто не замечал.
Почему отец написал это именно здесь? Почему он никогда не говорил мне о банковской ячейке? И почему именно сейчас, после разговора с Агасфером, я впервые подумал об этой записи всерьёз?
Я провёл пальцем по строчкам, затем снова открыл книгу. Мне неожиданно вспомнился вчерашний фильм. Те сцены, которые я смотрел ещё совсем недавно как зрелище, как историю двухтысячелетней давности, внезапно приобрели для меня какой-то иной смысл. Я начал перелистывать страницы, уже не особо понимая, что именно ищу. Мне хотелось найти то место, о котором говорилось в фильме, — описание последних часов жизни Иисуса.
Наконец я нашёл. И начал читать: «И, взяв Иисуса, повели. И, выйдя, они встретили одного Киринеянина, именем Симона; сего заставили нести крест Его. И когда пришли на место, называемое Голгофа, что значит: Лобное место, дали Ему пить уксуса, смешанного с желчью; и, вкусив, не хотел пить.
Распявшие же Его делили одежды Его, бросая жребий; и, сидя, стерегли Его там. И поставили над головою Его надпись, означающую вину Его: Сей есть Иисус, Царь Иудейский».
Я дочитал до конца абзаца и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пальцы сами собой сжали переплёт. Я прижал ладонь ко лбу и несколько секунд сидел неподвижно. Меня действительно начало потряхивать — не от холода, а от ощущения, которое я никак не мог объяснить рационально. Перед глазами всплывали лица Лилит и Агасфера, их разговоры, странная книга, заказанная на моё имя, слова о реликвии и теперь — эта старая запись отца.
Я вдруг увидел между ними тонкую нить. Пока ещё едва заметную, почти призрачную, но существующую. И впервые за всю жизнь мне стало по-настоящему интересно узнать, что именно мой отец хотел сказать мне этой книгой.

Глава 5. Смерть Христа

Я понял, что сегодня уже не смогу уснуть, если не выясню хотя бы одну вещь. Мне хотелось знать, существовал ли Иисус на самом деле. До сих пор я никогда всерьёз об этом не задумывался. Для меня он был скорее фигурой из далёкого прошлого, частью религиозной традиции, такой же, как библейские цари, пророки и прочие персонажи, о которых я когда-то слышал от родителей, но никогда не испытывал желания узнать о них больше. Однако теперь всё изменилось. После фильма, после разговора с Лилит, после появления Агасфера и особенно после странных слов моего отца мне вдруг стало необходимо понять, кем был тот человек, вокруг имени которого на протяжении двух тысяч лет вращалась огромная часть истории человечества.
Мне хотелось верить хотя бы в одно: что Библия говорит не о вымышленном герое, а о реальном человеке, который действительно ходил по земле, разговаривал с людьми, спорил, убеждал, страдал и умер. Не обязательно даже принимать его божественную природу — этого я пока не мог сделать. Но если он существовал, если действительно говорил то, что ему приписывают, то передо мной был человек, который сумел изменить представление миллионов людей о добре, милосердии, вине, прощении и самом предназначении человеческой жизни. Независимо от того, верил кто-нибудь в его божественное происхождение или нет, влияние этого человека на цивилизацию было совершенно очевидным.
Но кем он был на самом деле? Как выглядел? Я задумался и невольно посмотрел на Библию. Перед моими глазами сразу возникли многочисленные изображения Иисуса, которые я когда-либо видел: в церквях, на картинах, в книгах, на календарях, в фильмах. Почти всегда передо мной представал высокий мужчина с длинными каштановыми или тёмно-русыми волосами, светлой кожей, правильными европейскими чертами лица и большими выразительными глазами. Иногда его изображали почти скандинавом — с тонкими чертами, длинными волосами и совершенно европейским обликом. В других случаях он выглядел как идеализированный итальянец или испанец.
Я вдруг понял, насколько странно это выглядит. Художники изображали Иисуса таким, каким представляли себе человека совершенным они сами. В Средние века европейский живописец не мог написать человека, которого никогда не видел, опираясь на фотографию или антропологическую реконструкцию. Он создавал образ из собственного культурного опыта. И если художник жил в Италии, то лицо святого невольно приобретало итальянские черты; если в Германии — немецкие. Образ постепенно становился привычным, а привычное со временем начинало восприниматься как исторически достоверное.
Но ведь Иисус жил не в Европе. Я нахмурился.
— Но ведь Иисус жил в Израиле, — тихо произнёс я. — Это же не Европа. Там люди совсем другие.
Я вскочил с дивана и подошёл к книжному шкафу. Некоторое время перебирал корешки, пока не нашёл старую энциклопедию по антропологии, географии и этнографии. Книга была довольно тяжёлой, с потемневшими от времени страницами. Я положил её на стол, открыл оглавление и начал искать раздел о населении древней Палестины.
Наконец нашёл нужную страницу. Текст был написан старомодно. Некоторые термины сейчас уже почти не употреблялись, а часть классификаций, очевидно, относилась к антропологическим представлениям прошлых десятилетий. Я пробежал глазами несколько строк, а затем начал читать внимательнее.
В энциклопедии говорилось, что население Иудеи, Галилеи и соседних областей в начале первого века нашей эры относилось к древним народам Леванта и имело преимущественно ближневосточное происхождение. Основу населения составляли еврейские общины, говорившие на языках и диалектах семитской языковой группы. Внешность жителей региона определялась смешением древних популяций Восточного Средиземноморья и Ближнего Востока. Для мужчин были характерны тёмные волосы — от чёрных до тёмно-каштановых, карие или тёмные глаза, кожа от светло-оливковой до смуглой, выраженные скулы и носы различной формы, нередко с достаточно сильным выступанием переносицы. Рост в среднем был ниже, чем у современных североевропейских популяций, хотя, разумеется, встречались люди самых разных типов.
Я задержал взгляд на последней фразе. Энциклопедия отдельно предупреждала, что подобные характеристики описывают лишь статистические особенности населения и не позволяют определить внешность конкретного человека.
— Семиты... — пробормотал я.
Я ещё раз перечитал несколько строк. В старой книге встречались и другие классификационные термины, которые сегодня выглядели странно и уже не соответствовали современной науке. Я понимал, что антропология давно отказалась от попыток разделить человечество на несколько чётких «расовых типов»: история миграций была гораздо сложнее, а внешность человека никогда не определялась одной простой схемой.
Но для моего вопроса это уже не имело большого значения. Я смотрел на страницу и постепенно представлял себе человека, жившего две тысячи лет назад.
— Значит, Иисус был евреем, — сказал я вслух. — Жителем Иудеи. Значит, он выглядел не так, как его обычно рисуют на европейских иконах.
Эта мысль почему-то произвела на меня сильное впечатление. Я взял карандаш и лист бумаги. Сначала просто поставил несколько линий, не понимая, что именно собираюсь нарисовать. Потом начал постепенно складывать лицо из тех немногих сведений, которые у меня были.
Тёмные, густые волосы. Скорее всего, не идеально уложенные и не падающие длинными аккуратными прядями, как на церковных картинах, а естественные, слегка волнистые, доходящие примерно до шеи. Тёмные глаза — карие, внимательные. Кожа не белая, как на большинстве европейских изображений, а с тёплым оливковым оттенком, который мог становиться темнее под палящим ближневосточным солнцем. Лицо худощавое, несколько вытянутое, с выраженными скулами. Нос крупнее и заметнее, чем у привычного мне церковного образа. Борода — короткая, естественная, такая, какую мог носить мужчина того времени.
Я сделал паузу. Почему-то мне не хотелось рисовать его красивым в обычном смысле слова. Не хотелось делать идеальное лицо с симметричными чертами и загадочной улыбкой. Если это действительно был человек, живший в Иудее первого века, то он должен был выглядеть как человек своей эпохи, а не как модель из европейского журнала.
Я продолжил рисовать. Получился мужчина лет тридцати с небольшим. Худой, жилистый, с телом человека, привыкшего много ходить пешком. В нём не было ничего от придворного аристократа или кабинетного учёного. Скорее, лицо странника — человека, который долго находится под открытым небом, много разговаривает, спорит, убеждает и привык смотреть прямо на собеседника.
Я отложил карандаш и посмотрел на рисунок. Получилось совсем не то лицо, которое я привык видеть на иконах. И всё же оно почему-то казалось мне более правдоподобным.
Я ещё долго смотрел на него, пытаясь представить, каким был этот человек в действительности. Как звучал его голос? Как он смеялся? Как смотрел на людей, когда они спорили с ним? Каким становилось его лицо, когда он сердился? Как он ходил по пыльным дорогам Галилеи? Что чувствовал, когда вокруг него собиралась толпа?
И вдруг я поймал себя на странной мысли. Мне казалось, что я не просто рисую историческую реконструкцию. Я словно пытался увидеть лицо человека, которого уже однажды видел.
Я вздохнул и провел ладонью по волосам, пытаясь привести мысли в какой-то порядок, хотя понимал, что в эту ночь порядок в моей голове уже вряд ли был возможен. Потом машинально взглянул на часы и увидел, что стрелки показывают три часа утра. В нормальных обстоятельствах я давно должен был спать, поскольку утром мне предстоял обычный рабочий день на почте, но сон почему-то совершенно не приходил, а мысли, напротив, становились все более настойчивыми и не позволяли даже попытаться отвлечься. Я уже собирался отложить Библию и все эти странные вопросы до следующего дня, когда вдруг вспомнил о своем соседе, старике Мартине Флюккигере, бывшем хирурге Кантонального госпиталя Винтертура, известного всем как KSW, который вышел на пенсию еще десять лет назад, но, насколько я знал, окончательно отойти от медицины так и не смог.
Мартин относился к тем пожилым людям, чей распорядок жизни постепенно перестраивается совершенно иначе, чем у молодых. Он спал немного, часто просыпался среди ночи, мог часами читать, просматривать старые медицинские журналы, делать записи или работать за компьютером. Иногда я встречал его утром, когда сам только собирался на работу, а он возвращался с прогулки или уже успевал сходить в магазин. Поэтому я почти не сомневался, что и сейчас он бодрствует и, скорее всего, сидит у себя за письменным столом. Взяв Библию с собой, я вышел из квартиры, поднялся на пятый этаж и позвонил в его дверь.
Ждать долго не пришлось. Примерно через полминуты за дверью послышались неторопливые шаги, после чего замок повернулся и дверь открылась. На пороге стоял Мартин Флюккигер — высокий, худощавый старик лет семидесяти пяти, хотя выглядел он несколько моложе своего возраста. Его седые волосы были коротко подстрижены и слегка растрепаны, словно он действительно только что оторвался от книги или письменного стола. Лицо у него было вытянутое, с высоким лбом, глубокими морщинами вокруг глаз и тонкими губами, которые почти всегда складывались в выражение спокойной, немного ироничной улыбки. Несмотря на возраст, взгляд у него оставался удивительно ясным и внимательным, а привычка хирурга внимательно смотреть на собеседника никуда не исчезла: казалось, он не просто видел человека перед собой, а автоматически замечал его состояние, выражение лица, движения и даже то, насколько тот устал.
На нем были темно-синие домашние брюки из мягкой ткани и светло-серая хлопчатобумажная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, поверх которой он накинул тонкий бордовый кардиган. На ногах были шерстяные носки и мягкие домашние тапочки. Никакого халата, никаких признаков той больничной среды, в которой прошла большая часть его профессиональной жизни, однако даже в домашней одежде Мартин сохранял какую-то старомодную аккуратность, свойственную людям его поколения.
Увидев меня, он почему-то совершенно не удивился, хотя визит соседа в три часа ночи, пожалуй, мог бы насторожить любого нормального человека.
— Не спится, Марк? — спросил он с легкой, почти веселой улыбкой. — На почте столько дел, что даже дома не получается перестать заниматься работой?
— Эх, герр Флюккигер, если бы так, — вздохнул я. — Я тут занялся религиозными аспектами.
Он чуть приподнял брови, посмотрел на Библию у меня в руке и тихо усмехнулся.
— Так это не ко мне, это вам к падре. Но падре живет в другом доме, — сказал он с совершенно серьезным выражением лица, хотя в глазах его уже появился смех. — Впрочем, заходите. Буду рад пообщаться даже на религиозные темы. Мне все равно, как старику, не спится. Да и сплю я мало — часов пять максимум. У нас теперь совсем другой режим жизни.
— Да, понимаю, — кивнул я, хотя прекрасно знал, что до такого режима мне еще жить и жить. Старость пока казалась мне чем-то настолько далеким, что я практически не задумывался о ней, а Мартин, стоявший передо мной в дверях, был первым человеком моего окружения, на примере которого я действительно мог увидеть, насколько иначе человек начинает воспринимать время, когда большая часть жизни уже осталась позади.
Герр Флюккигер сделал шаг в сторону, освобождая мне дорогу, и я вошел в квартиру. Это было просторное пятикомнатное жилище с очень удачной планировкой, высокими потолками и большими окнами, которые днем, наверное, наполняли комнаты естественным светом. Мартин за свою профессиональную жизнь заработал достаточно, чтобы позволить себе не экономить на комфорте, причем слово «достаточно» в его случае было слишком скромным и совершенно не отражало реального уровня его достатка. Я знал, что даже после выхода на пенсию он иногда соглашался консультировать коллег или приезжал в госпиталь, если требовалась его помощь во время особенно сложной операции. Он говорил об этом совершенно спокойно, без хвастовства, словно для него хирургия давно перестала быть просто профессией и превратилась в часть собственной личности, от которой невозможно отказаться одним решением об уходе на пенсию.
Квартира Мартинa больше всего напоминала одновременно библиотеку, частную галерею и музей, созданный человеком исключительно для себя. Почти каждая свободная стена была занята картинами, гравюрами или фотографиями, среди которых встречались как современные работы, так и старинные пейзажи в тяжелых деревянных рамах. Вдоль стен стояли высокие книжные шкафы из темного дерева, заполненные книгами до самого верха, причем рядом с медицинскими справочниками, анатомическими атласами и монографиями по хирургии находились философские труды, исторические исследования, книги по искусству, религиоведению и античной истории. На небольших постаментах и специальных полках размещались различные предметы искусства: бронзовые фигурки, керамика, небольшие скульптуры, странные на вид современные инсталляции, смысл которых я порой совершенно не понимал. Некоторые вещи Мартин привез из поездок, другие, насколько я знал, покупал у коллекционеров и на аукционах.
Все это создавало странное, но удивительно гармоничное ощущение. В квартире не было показной роскоши, которую человек выставляет напоказ, желая продемонстрировать окружающим свое богатство. Скорее, казалось, что Мартин просто много лет собирал вокруг себя вещи, которые были ему интересны, и постепенно его жилище превратилось в отражение всей его жизни: медицины, искусства, истории, путешествий, книг и тех знаний, которым он посвятил десятилетия.
За большими окнами тускло светила луна, частично скрытая тонкой полосой облаков. Ее свет едва проникал в комнату сквозь стекло, ложась бледными серебристыми пятнами на подоконник и темный деревянный пол. Где-то далеко мерцали отдельные окна домов, а редкие фонари освещали пустые улицы. Винтертур в этот час казался совсем другим городом — непривычно тихим, почти неподвижным, словно вся его дневная жизнь на несколько часов исчезла и оставила после себя только редкие огни, тени зданий и едва различимый шум машин на отдаленной дороге.
В одной из комнат горела настольная лампа с широким абажуром, создавая вокруг письменного стола теплый круг света. На столе стоял компьютер, рядом лежала стопка исписанных листов, несколько медицинских журналов, открытая книга и толстая тетрадь, испещренная мелким аккуратным почерком. По тому, как были разложены бумаги, становилось понятно, что Мартин действительно работал, а не просто проводил время за чтением.
— Я тут по профессии пишу, — сказал он, заметив мой взгляд, и улыбнулся. — Хочу передать свои знания и опыт молодежи. Все-таки десять лет в отставке — это еще не означает, что голова должна перестать работать.
— Хорошее занятие, — поддержал я, разглядывая лежавшие на столе страницы.
— Думаю, молодым хирургам иногда полезно узнать, какие ошибки совершали мы, прежде чем они начнут совершать свои собственные, — ответил он с легкой усмешкой. — Впрочем, мои ошибки уже достаточно старые, чтобы я мог рассказывать о них спокойно.
Он прошел в сторону кухни, а потом обернулся ко мне.
— Может, кофе? — предложил вдруг пенсионер. — Раз уж вы пришли ко мне в три часа ночи с Библией, подозреваю, разговор у нас будет не на пять минут.
— Не откажусь, — ответил я и присел за стол.
Мартин прошел на кухню и включил кофейную машину. Я слышал, как он что-то переставляет, открывает контейнер с зернами, после чего внутри аппарата раздалось низкое, почти механическое урчание. Когда я подошел ближе, то невольно остановился, рассматривая его кофейную машину. Это был явно не тот бытовой агрегат за сто или двести франков, который можно встретить на обычной кухне. Передо мной стояла настоящая профессиональная машина, больше похожая на небольшой промышленный аппарат, чем на кофеварку для домашнего использования.
На металлическом корпусе блестели хромированные детали, два круглых манометра показывали давление, рядом находились массивные ручки подачи воды и пара, а на передней панели располагались кнопки и небольшие индикаторы. На боковой части красовалась эмблема итальянского производителя La Marzocco, а ниже была указана модель. Мартин как-то рассказывал мне, что купил ее несколько лет назад и заплатил около пяти тысяч франков, причем отдельно потратился на кофемолку, которая тоже выглядела так, словно предназначалась для небольшого кафе.
Я тихо присвистнул, когда увидел цифру на ценнике в старой наклейке, сохранившейся на упаковке, и подумал, что мой сосед действительно умел превращать даже самые обычные вещи в маленькие предметы роскоши. Для меня кофе оставался напитком, который можно было приготовить за пару минут практически в любой машине, а для Мартина, судя по всему, это было уже почти отдельное ремесло со своими правилами, температурой, давлением, степенью помола и, вероятно, еще десятком параметров, о которых я даже не подозревал.
Из кофейной машины послышалось тихое шипение, затем аппарат загудел, внутри что-то зашуршало, и в комнате постепенно появился густой аромат свежемолотых и обжаренных кофейных зерен. Этот запах был совсем не похож на тот, который обычно стоял у меня дома после растворимого кофе: в нем чувствовались ореховые, слегка шоколадные и даже немного карамельные оттенки, а за ними — едва уловимая горечь свежей обжарки. Через несколько секунд из металлических носиков в чашки начала стекать темно-коричневая струя, покрытая сверху плотной золотисто-коричневой пенкой. Теплый аромат мгновенно заполнил кухню, смешиваясь с запахом дерева, книг и ночного воздуха, который проникал из приоткрытого окна.
Мартин поставил передо мной небольшую фарфоровую чашку. Я взял ее обеими руками, сделал осторожный глоток и на мгновение забыл, зачем вообще пришел к соседу посреди ночи. Кофе оказался густым, но не тяжелым, с мягкой горчинкой, которая быстро сменялась легкой сладостью, а во вкусе действительно чувствовались шоколад и жареные орехи. Он не был ни пережженным, ни кислым, и оставлял после себя длинное, теплое послевкусие. Я никогда не считал себя большим знатоком кофе, однако после первого глотка понял, что напиток, который я обычно пил на работе из автомата, находился от этого эспрессо примерно так же далеко, как дешевый складной нож от хорошего хирургического инструмента.
— Ну как? — спросил Мартин, заметив мое выражение лица.
— Теперь я понимаю, почему вы отдали за эту машину столько денег, — признался я. — Это действительно что-то невероятное.
Он удовлетворенно улыбнулся и сел напротив, поставив свою чашку рядом с рукописями.
— Хороший кофе иногда помогает думать, — сказал он. — Особенно ночью, когда организм считает, что его давно пора оставить в покое, а голова почему-то придерживается другого мнения.
Он некоторое время смотрел на меня поверх чашки, а затем спросил уже серьезнее:
— И что же вас беспокоит?
Я положил ладонь на Библию.
— Библия, — ответил я. — Жизнь и смерть Иисуса.
— Вот как? — Мартин откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня внимательнее. — И что именно?
Я немного помолчал, пытаясь подобрать слова. Мне было непросто сформулировать то, что я хотел узнать, потому что до сегодняшнего вечера я вообще не воспринимал эту историю как предмет, который можно рассматривать с точки зрения обычной человеческой физиологии. Для меня распятие всегда оставалось частью религиозного повествования, знаком, изображением на стенах церквей, страницей в Библии, а теперь я вдруг захотел представить себе не символ, а живого человека, который действительно находился на кресте и умирал.
— Как врач... как хирург, — наконец сказал я, — опишите мне, что испытывал Иисус на кресте. Не с точки зрения веры, а с точки зрения медицины. Что происходило с его телом? Что именно причиняло ему боль? Почему человек умирал от распятия? В Библии об этом почти ничего не говорится, но вы ведь хирург. Вы знаете, что происходит с организмом в подобных обстоятельствах.
Мартин не ожидал такого вопроса. Я заметил, как он на несколько секунд опустил взгляд на стол, словно мысленно перестраивал разговор из области религии в область медицины. Потом он поставил чашку и сцепил пальцы.
— М-да, — произнес он наконец. — Вы правы. Как хирург я могу объяснить, что происходило с организмом распятого человека, хотя сразу должен предупредить: точную причину смерти Иисуса установить невозможно. Мы не имеем медицинской документации, не можем исследовать тело и не знаем всех обстоятельств казни. Кроме того, описания Евангелий очень кратки. Поэтому врач может говорить только о том, что обычно происходило с человеком при римском распятии.
Он немного помолчал, а затем продолжил уже тем тоном, каким, вероятно, когда-то объяснял сложные вещи своим молодым коллегам.
— Прежде всего нужно понимать, что распятие было не просто способом удержать человека на деревянной конструкции. Оно сочетало сразу несколько факторов, каждый из которых сам по себе мог быть смертельно опасным. Перед казнью человека могли жестоко избить, а после этого его заставляли нести или тащить часть креста. Если речь идет об Иисусе, то евангельские тексты прямо говорят о бичевании. Значит, еще до того, как его прибили к кресту, организм уже находился в состоянии тяжелого физического истощения, испытывал сильнейшую боль и терял кровь.
Мартин взял ручку со стола и задумчиво покрутил ее между пальцами.
— Затем наступала сама фаза распятия. При повреждении кистей или области запястий, а также стоп возникает не просто поверхностная боль. Там находятся нервы, сухожилия, сосуды, поэтому любое движение тела на кресте становится крайне болезненным. Человек пытается изменить положение, чтобы облегчить дыхание или уменьшить нагрузку на поврежденные участки, но практически любое такое движение вызывает новую волну боли.
— А дыхание? — спросил я.
— Вот это особенно важно, — ответил Мартин. — Популярное объяснение состоит в том, что человек на кресте просто задыхается из-за положения тела, но современная медицина относится к этому сложнее. При распятии грудная клетка и мышцы плечевого пояса оказываются в крайне неудобном положении. Чтобы сделать полноценный вдох, человеку приходится прилагать дополнительные усилия, а при ослаблении организма дыхание постепенно становится все менее эффективным. Если человек пытается приподняться на ногах или опереться на поврежденные конечности, чтобы изменить положение тела, он испытывает сильнейшую боль. Но если он перестает это делать из-за истощения, дыхание также может становиться тяжелее.
Мартин говорил спокойно, без театральности, и именно это делало его рассказ особенно тяжелым. Передо мной сидел не проповедник и не историк, который пытался вызвать у меня религиозные чувства, а человек, проведший десятилетия в операционной и привыкший смотреть на человеческое тело без всякой мистики.
— Кроме того, — продолжил он, — нельзя забывать о кровопотере, обезвоживании, высокой температуре, физическом истощении и травматическом шоке. Если до распятия действительно было тяжелое бичевание, то состояние человека уже могло быть крайне тяжелым. Организм начинает испытывать недостаток жидкости, сердце вынуждено работать с большей нагрузкой, кровяное давление падает, ткани получают меньше кислорода. При дальнейшем ухудшении могут нарушаться функции почек, мозга, сердца и других органов.
— То есть человек все это время оставался в сознании?
— Не обязательно все время, — ответил Мартин. — Сознание могло постепенно нарушаться. Сильная боль, потеря крови, обезвоживание, недостаток кислорода, шок и общее истощение могли приводить к спутанности сознания, слабости, периодам почти полной потери сил. Но человек мог оставаться в сознании значительно дольше, чем хотелось бы представить. Именно поэтому распятие и считалось столь мучительной казнью: смерть могла наступать не сразу.
Он поднял глаза на меня.
— И здесь важно еще одно. Нельзя сказать: «Иисус умер именно от удушья» или «он умер именно от потери крови». Такое утверждение было бы слишком категоричным. Скорее всего, речь шла о совокупности тяжелых физиологических нарушений. Сердечно-сосудистая недостаточность, шок, нарушение дыхания, обезвоживание, травмы и общее истощение могли действовать одновременно. В какой-то момент организм просто переставал справляться.
Я молча смотрел на него, и почему-то именно последнее объяснение показалось мне самым страшным. Не один конкретный удар, не одна рана и не один момент, который можно было бы назвать единственной причиной смерти, а постепенное разрушение всех систем организма, когда человек еще жив, но тело уже почти не способно поддерживать собственную жизнь.
— А сколько времени он мог умирать? — спросил я.
Мартин задумался, затем посмотрел на Библию, лежавшую между нами.
— Если исходить именно из Евангелия от Марка, получается около шести часов, — сказал он. — Но я бы не стал воспринимать эту цифру как универсальный медицинский срок. Продолжительность распятия могла сильно различаться в зависимости от состояния человека, характера предварительных травм, способа распятия и других обстоятельств. В случае Иисуса шесть часов вполне укладываются в описанную последовательность событий, особенно если учитывать предварительное бичевание и физическое истощение.
Он протянул руку к моей Библии.
— Давайте посмотрим, что именно написано.
Я передал ему книгу. Мартин открыл Евангелие от Марка, перелистал несколько страниц и остановился на пятнадцатой главе.
— Вот, — сказал он, проводя пальцем по тексту. — Здесь говорится, что Иисус был распят в третий час.
Он прочитал короткую строку: «Был час третий, и распяли Его». Мартин перелистнул несколько страниц дальше по тому же отрывку, а затем продолжил:
— А смерть описана ближе к девятому часу. Получается промежуток примерно с девяти часов утра до трех часов дня, если использовать тогдашний способ отсчета времени.
Он снова посмотрел на меня.
— Поэтому в рамках этого евангельского рассказа получается около шести часов. Причем последние минуты описаны очень коротко: Иисус громко воззвал и затем умер.
Я почувствовал, как по спине прошел холод, хотя в квартире было тепло. До этого момента я читал эти строки как текст, как часть древней книги, которую когда-то оставил мне отец. Теперь же передо мной лежала та же самая страница, но за словами вдруг возникло человеческое тело, измученное, обезвоженное, истощенное и постепенно теряющее способность сопротивляться смерти.
И впервые я подумал, что, возможно, именно поэтому эта история пережила две тысячи лет. За религиозным смыслом, за догматами, спорами и тысячами изображений оставалось то, о чем я прежде почти никогда не задумывался: когда-то очень давно на кресте действительно мог находиться живой человек, который чувствовал боль, страх, слабость, жажду и приближение смерти, как чувствовал бы их любой другой человек.
— А что вы скажете о... воскрешении? — спросил я после некоторого молчания.
В глазах пенсионера вспыхнули веселые искорки, и на его лице появилась та самая добродушная улыбка, которую я уже не раз замечал, когда Мартин слышал от меня что-нибудь наивное или неожиданное.
— Марк, — произнес он, слегка покачав головой, — я шестьдесят лет в медицине, и за все эти годы ни один человек, которого медицина признала действительно умершим, не ожил у меня на глазах. Медицина пока не научилась возвращать человека из состояния необратимой смерти. Но здесь есть важное различие, которое необходимо понимать: существует клиническая смерть и существует биологическая смерть, и между этими понятиями проходит очень существенная граница.
— Что это такое?
Мартин откинулся в кресле и, немного подумав, заговорил уже совершенно по-учительски, но без малейшей назидательности.
— Клиническая смерть — это состояние, при котором человек перестает подавать очевидные признаки жизни: прекращается нормальное дыхание, останавливается кровообращение, сердце перестает эффективно перекачивать кровь. С точки зрения обычного наблюдателя человек выглядит мертвым, однако в организме еще некоторое время сохраняются процессы, которые теоретически можно восстановить. Именно поэтому в такой ситуации врачи начинают реанимацию: непрямой массаж сердца, искусственную вентиляцию легких, дефибрилляцию, если она показана, лекарственную терапию и другие мероприятия. Пока клетки мозга и других органов не получили необратимых повреждений, существует возможность вернуть человека к жизни.
— А биологическая смерть?
— Это уже другое, — ответил Мартин. — При биологической смерти повреждения становятся необратимыми. Клетки мозга погибают, затем необратимые изменения происходят и в других тканях. Сердце можно заставить сокращаться искусственно, кровь можно циркулировать с помощью аппарата, отдельные органы можно поддерживать, но вернуть человека как целостную живую систему медицина уже не может. Именно поэтому врачам так важно начинать реанимацию как можно раньше. Каждая минута без нормального кровоснабжения мозга уменьшает вероятность благоприятного исхода.
Он на секунду замолчал, а затем добавил:
— Правда, и здесь нет абсолютно простой границы. Состояние организма зависит от температуры, причины остановки сердца, возраста человека, наличия заболеваний и множества других факторов. При глубоком переохлаждении, например, обмен веществ настолько замедляется, что мозг может дольше переносить недостаток кислорода. Поэтому в медицине существует довольно важное правило: человека с тяжелой гипотермией нельзя преждевременно считать погибшим только потому, что у него не определяется обычный пульс. Иногда сначала необходимо согреть его, а уже потом делать вывод о необратимости состояния.
Я посмотрел на него и вспомнил слова из Библии, которые прочитал совсем недавно.
— Но Иисус оживлял мертвых. Так написано в Библии.
Я раскрыл книгу, перелистал несколько страниц и нашел нужное место.
— Вот, например, Лазарь. Евангелие от Иоанна, — сказал я и прочитал: «Иисус же, возведя очи к небу, сказал: Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня. Сказав сие, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший».
Я поднял глаза на Мартина.
— Получается, человек был уже мертв, а потом ожил.
Мартин некоторое время молчал, глядя на страницу Библии. В его лице не было ни раздражения, ни желания посмеяться над моими словами. Напротив, он выглядел задумчивым, словно прекрасно понимал, что сейчас перед ним находится не медицинская задача, которую можно решить привычными методами, а вопрос, лежащий совсем в другой области.
— Я не буду спорить с религиозными догматами, — мягко сказал он наконец. — Религия и наука — это разные способы осмысления мира и человеческой жизни, и порой они действительно находятся очень далеко друг от друга. Если человек верит в чудо, медицина не может провести лабораторный эксперимент и доказать ему, что чуда быть не могло. Но как врач я могу говорить только о тех явлениях, которые мы способны наблюдать, измерять и воспроизводить.
Он взял чашку кофе, сделал небольшой глоток и продолжил:
— При этом медицина действительно знает случаи, которые еще сто лет назад могли бы показаться настоящим чудом. Особенно интересны случаи тяжелого переохлаждения. Например, была такая пациентка — Анна Багенхольм, шведская врач. В 1999 году она во время катания на лыжах провалилась в ледяную воду, оказалась подо льдом и провела там около восьмидесяти минут, прежде чем спасатели смогли ее извлечь. Когда ее доставили в больницу, температура тела была настолько низкой, что речь шла о глубочайшей гипотермии. Сердце остановилось, а кровообращение поддерживалось уже медицинскими методами, включая экстракорпоральное кровообращение и согревание организма.
Мартин поставил чашку на стол.
— Ее состояние было настолько тяжелым, что обычный человек, не знакомый с медициной, наверняка сказал бы: «Она умерла». Но врачи продолжали реанимационные мероприятия. Организм оказался способен пережить то, что при нормальной температуре почти наверняка привело бы к необратимой гибели мозга. После согревания сердечная деятельность восстановилась. Она выжила и впоследствии смогла вернуться к нормальной жизни, хотя восстановление заняло много времени.
Я нахмурился.
— То есть она была мертва?
Мартин покачал головой.
— Вот здесь и заключается самое важное. Мы не можем автоматически назвать ее биологически мертвой только потому, что сердце остановилось. У нее было крайне тяжелое состояние, фактически остановка кровообращения, но глубокое переохлаждение одновременно замедлило обмен веществ и защитило ткани от быстрого разрушения. Именно поэтому такие случаи не опровергают медицинское понимание смерти, а, наоборот, показывают, насколько сложен сам процесс перехода от жизни к необратимой смерти.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Представьте себе человека, у которого остановилось сердце. Если начать реанимацию через несколько секунд или минут, шансы могут быть весьма высокими. Если пройдет слишком много времени, вероятность необратимого поражения мозга резко возрастает. А если организм сильно охлажден, этот процесс может замедляться. Поэтому иногда человек, который кажется совершенно безжизненным, все еще может быть спасен. Но это не воскресение в религиозном смысле. Это возвращение организма из состояния, которое еще не стало необратимым.
— Но ведь сердце можно запустить снова даже после довольно долгого времени?
— Иногда, да. И именно поэтому врачи не должны слишком рано опускать руки, — ответил Мартин. — Но восстановить работу сердца — еще не значит вернуть человека к полноценной жизни. Нам важно добиться восстановления кровообращения, дыхания, а главное — сохранить функцию мозга. Можно заставить сердце снова сокращаться, но если мозг получил необратимое повреждение, это уже совсем другая ситуация.
Он задумался, а затем добавил:
— В случае Лазаря из Евангелия ситуация описана совершенно иначе. Там утверждается, что человек находился в гробнице уже несколько дней. С медицинской точки зрения после такого срока говорить о клинической смерти и успешной реанимации уже невозможно. Если принимать евангельский рассказ буквально, то медицина не имеет для этого объяснения.
Я смотрел на него, ожидая, что он сейчас скажет что-нибудь насмешливое или окончательно поставит точку в разговоре, однако Мартин лишь спокойно пожал плечами.
— Поэтому я, как врач, не могу вам сказать, что произошло с Лазарем. Я могу сказать только, что если события происходили именно так, как они описаны в Евангелии, то это не случай клинической смерти в том медицинском смысле, о котором мы говорили. Это уже утверждение о чуде, а чудо невозможно исследовать теми же методами, которыми мы исследуем остановку сердца или гипотермию.
Он развел руками, словно признавая границу собственных знаний.
— Такие случаи, как с Багенхольм, чрезвычайно интересны, но они объясняются сочетанием физиологических факторов. Глубокое переохлаждение, своевременная помощь, современные методы реанимации, особенности организма — все это вместе может привести к исходу, который кажется невероятным. Но это редкие случаи, Марк, просто удивительное стечение различных обстоятельств. Они не доказывают воскресение и не опровергают его. Они лишь показывают нам, что даже в рамках обычной биологии жизнь иногда оказывается гораздо устойчивее, чем мы привыкли думать.
Я медленно закрыл Библию, но руку с ее обложки не убрал. Слова Мартина почему-то не успокоили меня, хотя я пришел к нему именно за рациональным объяснением. Напротив, после этого разговора граница между тем, что я считал невозможным, и тем, что медицина действительно могла объяснить, стала для меня гораздо менее четкой. И впервые за эту ночь я поймал себя на мысли, что вопрос о воскресении Иисуса тревожил меня уже не только как религиозная история из древней книги.

Глава 6. Банковская ячейка

Вернувшись от пенсионера-хирурга, я лег спать и, к своему удивлению, довольно быстро уснул. Возможно, подействовал кофе, а может быть, организм наконец решил взять свое после нескольких бессонных ночей и непрерывного потока мыслей, которые в последнее время не давали мне спокойно отдохнуть. Однако спал я недолго. Около восьми часов утра я уже открыл глаза и несколько секунд лежал, глядя в потолок и пытаясь понять, почему проснулся так рано.
На смартфоне оказалось сообщение от Бетти: «У меня всё хорошо. Люблю. Целую».
От этих нескольких слов мне стало тепло на душе. Я перечитал сообщение еще раз, улыбнулся и некоторое время просто лежал, держа телефон в руке. В последнее время вокруг меня происходило слишком много странного, и от этого короткого сообщения вдруг появилось ощущение чего-то совершенно обычного и надежного. Бетти была частью моей нормальной жизни, той самой жизни, которая еще совсем недавно казалась мне простой и понятной: работа, спорт, встречи с друзьями, поездки, книги, кино и вечера вдвоем.
Сегодня я отдыхал, поэтому на работу можно было не идти. Возник естественный вопрос: как провести день? Можно было отправиться в лес, погулять несколько часов, подышать свежим воздухом и просто побыть наедине с природой. Можно было поехать в бассейн и поплавать, что после последних напряженных дней тоже казалось неплохой идеей. А еще я подумал, что можно позвонить Бетти и предложить ей выбраться вместе: например, сесть на корабль и отправиться по Цюрихскому озеру до Рапперсвиля, провести несколько часов на воде, погулять по старому городу и вечером вернуться обратно.
Я уже почти решил написать Бетти, когда мой взгляд случайно упал на Библию, лежавшую на столе. Настроение изменилось почти мгновенно. Перед глазами снова возник ночной разговор с Мартином, его спокойный голос, рассуждения о смерти, клиническом состоянии, необратимости, а затем — слова о Лазаре и воскресении. Я почувствовал неприятную тяжесть внутри, словно какая-то мысль, которую я пока не мог сформулировать, настойчиво требовала моего внимания.
Я встал, подошел к столу и взял Библию в руки. Некоторое время просто держал ее, а потом открыл на первой странице, где была сделана отцовская запись: «Kantonal Z;rcher Bank, ячейка 2901, код 000033. Ты всё поймёшь, сын».
Я перечитал ее несколько раз.
— О чем писал папа? — тихо спросил я сам себя. — Что он оставил там для меня?
Еще совсем недавно эта запись казалась мне бессмысленной странностью, которую отец почему-то решил оставить после себя. Теперь же она воспринималась совершенно иначе. В памяти одна за другой всплывали встречи последних дней: холодные глаза Лилит, ее странный интерес к книге о христианских реликвиях, появление Агасфера, его рассказ о двухтысячелетнем наказании, разговор о какой-то реликвии, которую мой отец якобы хранил или, по крайней мере, знал, где она находится. Затем была Библия, которую отец оставил мне, и теперь эта запись о банковской ячейке.
Все эти события по отдельности можно было попытаться объяснить случайностью, совпадением или даже моей собственной склонностью связывать между собой вещи, которые на самом деле никак не связаны. Но вместе они складывались в такую последовательность, что игнорировать ее становилось все труднее.
Я никогда не был клиентом Kantonal Z;rcher Bank и вообще почти не имел с этим учреждением никаких дел. Свои деньги я хранил в PostFinance, что было для меня вполне естественно: я работал в почтовой системе и хорошо знал эту структуру, поэтому никогда не испытывал необходимости искать какой-то другой банк. У отца, насколько мне было известно, действительно могли быть свои финансовые дела, но о какой-либо банковской ячейке он никогда со мной не говорил.
Я снова посмотрел на цифры. Слишком конкретно для случайной записи.
— Надо проверить, что там, — решил я.
После этого долго размышлять уже не стал. Я быстро прошел на кухню, поставил на плиту сковороду и разбил два яйца. Завтрак получился самым простым из возможных: яичница с немного поджаренными краями и стакан холодного томатного сока. Обычно я мог спокойно готовить себе еду, не торопясь, но сегодня мысли настолько занимали голову, что через несколько минут тарелка уже стояла на столе. Я почти механически съел завтрак, допил сок, убрал посуду в мойку и отправился одеваться.
Через четверть часа я уже был готов. Надел джинсы, светлую рубашку, легкую куртку и удобные туфли, сунул бумажник и смартфон в карманы, еще раз проверил документы, после чего взял ключи от машины.
На улице меня встретил свежий утренний воздух. Ночь окончательно отступила, и Винтертур постепенно возвращался к своему обычному дневному ритму. Над крышами домов висело чистое светлое небо, солнце еще не поднялось достаточно высоко, чтобы сделать воздух теплым, поэтому утро ощущалось прохладным и бодрящим. На дорогах уже появилось достаточно машин, велосипедисты спешили по своим делам, возле остановок собирались люди, а из открывающихся кафе и пекарен на улицу доносились запахи свежего хлеба и кофе.
Я спустился к месту, где был припаркован мой Volkswagen Golf, открыл машину и сел за руль. Двигатель завелся почти сразу. Несколько минут спустя я уже ехал по улицам Винтертура, наблюдая за тем, как город окончательно просыпается. Утренняя суета казалась совершенно обычной, и именно поэтому мне было немного странно осознавать, что я еду в банк не для того, чтобы решить какой-нибудь повседневный финансовый вопрос, а чтобы открыть тайник, который мой отец оставил мне с загадочной фразой: «Ты всё поймёшь, сын».
Вскоре я подъехал к отделению Kantonal Z;rcher Bank. Здание выглядело солидно и внушительно, хотя в нем не было ничего вызывающе роскошного. Современный фасад из стекла, камня и металла сочетался с более старой частью здания, а широкие окна отражали утреннее небо. Над входом находилась эмблема банка, а перед стеклянными дверями постоянно проходили люди. Кто-то торопливо заходил внутрь, прижимая к себе папку с документами, кто-то выходил с задумчивым выражением лица, а несколько человек стояли у банкоматов.
Внутри было значительно оживленнее, чем я ожидал. Клиенты сидели в креслах у консультантов, кто-то ждал своей очереди, кто-то разговаривал по телефону, а сотрудники банка переходили от одного посетителя к другому, обсуждая кредиты, счета, переводы, инвестиции и другие вещи, которые составляли обычную, хотя и весьма важную, часть человеческой жизни.
У входа меня встретил сотрудник банка лет пятидесяти, невысокий, плотный, с аккуратно подстриженными темными волосами, в безупречно сидевшем темном костюме и светло-голубой рубашке. Лицо у него было доброжелательное, но внимательное, а густые брови и чуть загорелая кожа сразу выдавали человека, который, вероятно, происходил из Южной Европы. Когда он заговорил со мной по-немецки, я заметил характерную мягкость произношения и легкий итальянский акцент.
— Чем могу помочь, сеньор? — спросил он.
Я достал удостоверение личности и свидетельство о смерти отца.
— Мой отец оставил банковскую ячейку, — сказал я. — Вот документы.
Сотрудник внимательно посмотрел сначала на удостоверение, потом на свидетельство. Его взгляд стал более сосредоточенным, и он несколько секунд сверял данные, после чего кивнул.
— Да, все ясно, — произнес он. Затем повернулся к проходившему мимо молодому коллеге и позвал его: — Проведите этого сеньора в отдел депозитов.
Молодой сотрудник оказался худощавым парнем лет двадцати пяти или двадцати семи. У него были светло-каштановые волосы, узкое лицо, тонкие губы и небольшие, тщательно подстриженные усики, которые придавали ему немного старомодный вид. На нем был темный костюм, белая рубашка и тонкий галстук. Двигался он быстро и аккуратно, явно привыкнув к банковской дисциплине.
Он взял мои документы, еще раз внимательно их проверил, затем вернул мне удостоверение и свидетельство.
— Да, конечно, — сказал он.
Мы прошли дальше, миновали основную клиентскую зону и оказались в более закрытой части здания. Здесь уже не было ни посетителей, ни привычного банковского шума. Молодой сотрудник открыл дверь своим пропуском, и мы начали спускаться по лестнице.
С каждым пройденным этажом становилось тише и прохладнее. Наконец внизу я увидел двух сотрудников службы безопасности Securitas. Они стояли у входа в защищенную зону, внимательно наблюдая за каждым, кто приближался к двери. На них была форменная одежда, а их присутствие сразу напоминало, что здесь находились вещи, которые банк считал настолько ценными и конфиденциальными, что доступ к ним был возможен только после строгой проверки.
Я посмотрел на тяжелую дверь перед собой и вдруг почувствовал, как внутри снова появилось то странное напряжение, которое преследовало меня последние дни. Я еще не знал, что именно находится в ячейке номер 2901. Но впервые за все время у меня возникло ощущение, что сейчас я действительно приближаюсь к ответу.
Мы оказались в большом подземном помещении, расположенном примерно в двадцати метрах под поверхностью земли. Здесь уже не ощущалось обычной банковской суеты, которая оставалась наверху, за тяжелыми дверями и несколькими уровнями защиты. Воздух был прохладным, сухим и совершенно неподвижным, а толстые стены из бетона и стали создавали ощущение места, которое было построено не столько для удобства людей, сколько для того, чтобы надежно отделить хранящиеся здесь вещи от всего остального мира.
Вдоль стен тянулись ряды металлических шкафов с небольшими индивидуальными дверцами и номерами. За каждой из них находилось то, что владельцы считали настолько ценным или важным, что не хотели хранить дома. Кто-то, вероятно, держал здесь золотые слитки или коллекционные монеты, кто-то — старинные рукописи, семейные документы, завещания, документы на недвижимость, ценные бумаги или какие-нибудь вещи, которые передавались в семье из поколения в поколение. Возможно, в отдельных ячейках находились произведения искусства, редкие часы, драгоценности или предметы, о существовании которых знали всего несколько человек.
Деньги в пачках здесь, наверное, встречались гораздо реже. Бумажные деньги вообще обладают неприятным свойством со временем терять свое первоначальное значение: меняются купюры, происходят деноминации, растет инфляция, государство выпускает новую валюту или просто меняется сама экономическая система. Золото, документы, редкие вещи или семейные реликвии в этом смысле представлялись более надежными. Бумажка с определенной цифрой может однажды перестать что-либо значить, а старая вещь иногда способна сохранять свою ценность столетиями.
Я шел вслед за банковским сотрудником между рядами металлических шкафов и постепенно начинал ощущать странное напряжение. Я понимал, что место совершенно обычное для банка, но лично для меня оно было совсем не обычным. Я шел к ячейке, которую мой отец, умерший два года назад, оставил мне с короткой фразой: «Ты всё поймёшь, сын».
Наконец молодой сотрудник остановился.
— Ваша ячейка здесь, — сказал он, указав на небольшую металлическую дверцу.
На ней стоял номер 2901.
— Спасибо, — ответил я.
Сотрудник кивнул, еще раз убедился, что все в порядке, и вышел, оставив меня одного. Я некоторое время просто стоял перед ячейкой, не решаясь прикоснуться к замку. Это было странное ощущение: я знал, что внутри находится вещь, которую мой отец намеренно оставил мне, но совершенно не представлял, что именно. За последние дни я привык к странностям настолько, что уже почти перестал удивляться новым совпадениям, однако сейчас все равно чувствовал какое-то внутреннее сопротивление, словно за этой дверцей могло оказаться нечто, после чего моя прежняя жизнь окончательно перестанет быть прежней.
Я ввел код. Раздался сухой металлический щелчок. Я взялся за ручку и медленно открыл дверцу. Внутри находилась небольшая выдвижная металлическая кассета. Я просунул руку, взялся за ее край и потянул на себя.
К моему удивлению, кассета оказалась довольно тяжелой.
— Золото? — подумал я.
На секунду мне действительно пришла в голову мысль, что отец мог оставить мне какой-нибудь слиток или коллекционные монеты. Но чем дольше я думал об этом, тем менее правдоподобной казалась эта версия. Если бы речь шла просто о драгоценном металле, зачем было оставлять в Библии загадочную фразу «Ты всё поймёшь»? Что именно я должен был понять, глядя на кусок золота?
Я поставил металлическую кассету на небольшой столик, предназначенный для работы с содержимым банковских ячеек, и открыл ее. Внутри лежал деревянный ларец.
Я некоторое время смотрел на него, совершенно не понимая, что именно вижу. Это был небольшой прямоугольный сундук из темного дерева, изготовленный, судя по всему, много десятилетий назад, а возможно, и значительно раньше. Дерево потемнело от времени, местами приобрело почти черный оттенок, а на крышке и боковых стенках были заметны неглубокие царапины и следы старой ручной работы. Металлические уголки покрылись тусклой патиной, а небольшая застежка на передней стороне была потемневшей и потеряла первоначальный блеск.
Я осторожно взял ларец обеими руками. Именно тогда почувствовал запах. От него исходил характерный аромат старого дерева — сухой, глубокий, немного терпкий, с примесью запаха воска, пыли и чего-то еще, что я не мог определить. Это был не запах обычной старой мебели, которую можно найти на чердаке или в антикварной лавке. От ларца исходило странное ощущение давности, словно он долгое время находился в закрытом помещении, где десятилетиями никто не трогал его руками.
Я провел пальцами по крышке, ощущая неровности древесины.
— Что это?.. — тихо произнес я.
Я действительно не ожидал увидеть ничего подобного. В моем представлении банковская ячейка могла хранить деньги, драгоценности, документы, возможно, какую-нибудь семейную реликвию. Но старинный деревянный ларец, происхождение которого я не мог определить даже приблизительно, совершенно не вписывался ни в одну из моих прежних версий.
Я стоял возле стола и смотрел на него, пытаясь понять, что все это значит. В голове одна за другой возникали мысли об отце, о его последних годах жизни, о Библии, которую он оставил мне, о странной записи на первой странице и о том, что он никогда прежде не говорил мне ни слова об этой ячейке. Потом я вспомнил Лилит, ее загадочную уверенность, с которой она говорила о христианских реликвиях, вспомнил Агасфера и его невероятную историю, его настойчивые слова о какой-то реликвии и о том, что мой отец якобы знал гораздо больше, чем я когда-либо предполагал.
Мне вдруг стало ясно, что тайна, которую я пытался рассматривать как цепь случайных событий, могла существовать задолго до моего рождения. Возможно, она вообще не начиналась со встречи с Лилит. Возможно, она начиналась с моего отца. А может быть, еще раньше — с тех людей, о которых я даже ничего не знал.
Я снова посмотрел на старый ларец.
— Ладно, чего тянуть? — пробормотал я.
Если отец действительно хотел, чтобы однажды я все понял, то сейчас у меня впервые появился шанс узнать, что именно он имел в виду. Я положил ладонь на крышку, затем осторожно поднял защелку. И открыл ларец. Внутри он был обит красным бархатом, и на этом густом, почти винном фоне лежало нечто, завернутое в плотную шёлковую ткань синего цвета. Ни письма, ни расписки, ни какой-либо записки. Ничего. Я почувствовал лёгкое раздражение. Даже сейчас отец умудрялся оставлять после себя загадки, которые требовали разгадки. Я взял свёрток в руки и осторожно развернул ткань.
На моих ладонях оказалось нечто металлическое, похожее на вытянутый лист дерева. Наверное, наконечник копья. Только необычного цвета — почти белого, с холодным серебристым блеском, который особенно резко проступал в свете ламп. Я перевернул предмет. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Я прикинул вес на ладони — около пятисот граммов. Форма действительно напоминала наконечник древнего оружия: продолговатое металлическое лезвие, чуть расширенное посередине и постепенно сужавшееся к острию. С обратной стороны находилась массивная часть, предназначенная, судя по всему, для крепления к древку.
Но что это было? И главное — зачем мой отец хранил его в банковской ячейке? Я повертел странный предмет в руках.
— Полкилограмма серебра? — недоумевал я. — Но папа никогда не имел тяги к драгоценным металлам. Если уж хранить капитал в металле, то разумнее покупать монеты. У них хотя бы есть нумизматическая ценность. А это зачем мне?
Действительно, некоторые мои знакомые увлекались подобными вещами. Покупали золото, серебро, платину, слитки, монеты, иногда даже какие-то экзотические металлические сплавы. Они следили за котировками, строили графики, спорили о процентных ставках, инфляции и состоянии мировой экономики. Вчера килограмм серебра стоил одну сумму, сегодня другую, через неделю — третью. Рынок драгоценных металлов вообще жил по каким-то собственным законам. Цена могла месяцами медленно ползти вверх, а затем за несколько дней рухнуть, словно кто-то невидимый выдёргивал из-под неё опору. Одни богатели на таких колебаниях, другие теряли состояния. Для человека, не привыкшего рисковать, всё это напоминало азартную игру, только вместо карт и костей использовались биржевые терминалы, графики и бесконечные экономические прогнозы.
Но передо мной было явно нечто другое. Я снова посмотрел на металлический лист. Это была не инвестиция. Это была реликвия. Возможно, семейная. Только отец никогда мне о ней не рассказывал.
Я задумался. Мою семью всегда сопровождала какая-то странная тайна. Я помнил это ощущение ещё с детства, хотя тогда не мог его сформулировать. В нашем доме были темы, которые не обсуждались. Были имена, которые произносились редко. Были старые фотографии, исчезавшие в ящиках, когда я входил в комнату. Были книги, которые отец никогда не давал мне читать, и были разговоры, которые внезапно прекращались, стоило мне появиться рядом.
Иногда мне казалось, что у каждого члена нашей семьи имелась своя дверь. Каждый знал, что за ней находится, но делал вид, будто никакой двери нет. Мы не лгали друг другу в обычном смысле этого слова. Скорее, мы привыкли молчать. Причём это молчание было каким-то особенным — не неловким и не вынужденным, а почти сознательным. Словно каждый из нас с детства усваивал простое правило: существуют вещи, о которых спрашивать не следует.
Молчание передавалось от поколения к поколению почти так же естественно, как фамилия. Я никогда не спрашивал слишком много. Отец никогда не объяснял слишком много. Дед, если разговор случайно касался прошлого, обычно переводил тему на что-нибудь совершенно другое. Но всё же я всегда ощущал присутствие чего-то невидимого. Как будто наша семья несла внутри себя историю, которую никто не решался произнести вслух. Историю, которую все чувствовали, но каждый предпочитал делать вид, будто её не существует.
Теперь эта история лежала у меня на ладони. Я снова повертел реликвию, рассматривая её со всех сторон. Она казалась совершенно новой. Это было странно. Если предмет действительно был древним, на нём должны были остаться следы времени: царапины, потёртости, окисление, пятна, изменения цвета. Серебро темнеет, покрывается налётом, постепенно теряет первоначальный блеск. Даже хорошо сохранённый металл редко выглядит так, будто его изготовили вчера.
А этот выглядел именно так. Никакой ржавчины. Никаких пятен. Никаких следов окисления. Никаких царапин. Даже поверхность казалась слишком ровной. Я поднёс наконечник ближе к глазам. Свет лампы скользнул по нему, отразился холодной белой полосой и исчез в глубине металлического блеска.
Я нахмурился.
— Невозможно...
И тут меня охватила злость. Не страх — именно злость. Почему никто мне ничего не рассказал? Почему отец оставил мне деньги, недвижимость, документы — и одновременно эту странную вещь, о которой я никогда в жизни не слышал? Почему дед молчал? Почему, судя по всему, эта штука переходила из поколения в поколение? И почему именно сейчас она оказалась у меня?
Агасфер. Я вспомнил его слова. Потом Лилит. Она тоже что-то знала. Или, по крайней мере, знала больше меня. Возможно, эта вещь каким-то образом была связана с тем, о чём они говорили. Но десять миллионов франков?
Я невольно усмехнулся. Вряд ли какой-то древний наконечник мог стоить столько. Хотя... Я перестал улыбаться. Я ведь понятия не имел, что держу в руках.
Меня постепенно охватывало смутное беспокойство. Оно возникло где-то глубоко внутри, ещё не превратившись в настоящий страх, но уже заставляя сердце биться чуть быстрее. Я вдруг понял, что вляпался в историю, которую совершенно не понимаю. И, судя по всему, выбраться из неё простым способом уже не получится.
— Кстати, книга...
Я хлопнул себя по лбу. Книга «Артефакты и реликвии христианства» лежала в машине. Надо было её прочитать. Может быть, там имелось хоть какое-то объяснение. Может, у меня какой-то христианский артефакт? Ватикан не зря же издал эту книгу, наверное, в мире полно вот таких реликвий, имеющих стомость...
В этот момент внутри ларца, в одном из углов, я заметил сложенный в несколько раз кусочек пожелтевшей бумаги. Он лежал так, словно его положили туда в спешке и уже не стали прятать глубже. Бумага была тонкой, края ее слегка загнулись от времени, а на поверхности виднелись следы старых сгибов. Судя по почерку, это действительно мог быть почерк отца.
Я осторожно развернул лист и начал читать. На нем было написано: «A sanguine ad sanguinem...»
- От крови к крови, - перевел я первые строки и остановился. Затем несколько секунд смотрел на латинские строки, а потом невольно хмыкнул. Читать весь этот текст на латыни мне совершенно не хотелось, сложил бумагу обратно, аккуратно приклеил скотчем ее в угол ларца и еще некоторое время смотрел на закрытый лист, чувствуя, как внутри постепенно нарастает неприятное ощущение.
После завернул реликвию обратно в синюю ткань и, немного поколебавшись, положил свёрток в карман брюк. Кожаная куртка скрывала его от постороннего взгляда. Затем закрыл крышку ларца, повернул ключ и несколько секунд смотрел, как кодовый механизм автоматически сбрасывает цифры. Теперь замок снова был закрыт так, словно внутри никогда ничего не происходило. Почему-то мне казалось, что я закрываю не просто металлический ящик. Я закрываю дверь в прошлое.
Оглянувшись, я вышел из помещения. Два сотрудника «Секуритас» внимательно посмотрели мне вслед. Их лица оставались совершенно бесстрастными, но глаза двигались за мной, контролируя каждый шаг. Руки обоих лежали возле кобур — не демонстративно, а скорее привычно. Так стоят люди, которые знают, что опасность обычно не предупреждает о себе заранее. Внешне они ничем не отличались от обычных охранников: строгая форма, спокойные лица, выправка. Но в их неподвижности чувствовалась профессиональная готовность мгновенно перейти от наблюдения к действию. Я прошёл мимо них и вышел из банка.
На улице было около десяти часов утра. День обещал быть тёплым. Над Винтертуром раскинулось ясное летнее небо, почти без облаков. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы каменные фасады домов прогрелись, а стеклянные окна начали отражать ослепительные белые блики. Город жил своей обычной жизнью. Люди спешили по тротуарам, кто-то направлялся на работу, кто-то стоял возле кафе с чашкой кофе, кто-то разговаривал по телефону, совершенно не подозревая, что в нескольких метрах от него человек носит в кармане предмет, которому, возможно, несколько тысяч лет.
Мимо меня двигались автомобили. Винтертур был небольшим городом и не обладал сумасшедшим ритмом Цюриха, но утром улицы всё равно наполнялись плотным потоком машин. Автомобили двигались в разных направлениях, останавливались на светофорах, перестраивались, пропускали пешеходов. Где-то впереди мигнул зелёный сигнал, и поток тронулся. На перекрёстках висели камеры. Иногда я замечал короткую вспышку — электронный глаз фиксировал очередное нарушение. Здесь никто не спорил с камерой, не пытался договориться и не мог объяснить ей, что «просто не заметил знак». Камера не понимала человеческих оправданий.
Тёплый ветер коснулся моего лица. Он пах нагретым асфальтом, листвой и чем-то ещё — едва уловимым, неуловимо летним. Порыв взъерошил волосы, и я машинально провёл ладонью по голове. Я остановился у машины и задумался. Мне нужно было решить, что делать дальше.
С Бетти я собирался встретиться позже. А сейчас... Я посмотрел на свою ладонь, словно всё ещё держал в ней металлический наконечник.
— Если это серебро, то это какая-то ценность, — произнёс я сам себе.
Но продавать реликвию я не собирался. Мне не нужны были деньги. Да и если отец хранил её столько лет, значит, для него она имела значение, не связанное с банковским счётом. Он терпел нужду, когда мог бы попросить помощи, но никогда не закладывал семейные вещи в ломбард и тем более не продавал то, что считал принадлежащим семье.
Однако серебро ли это? Я не был специалистом по металлам и не мог быть в этом уверен. Значит, требовалась проверка. Но где её провести? Можно было найти лабораторию, обратиться к эксперту, попытаться определить состав металла профессиональным анализом. Однако мне хотелось сначала понять хотя бы самое простое: действительно ли это серебро.

Глава 7. Металл, которого нет

И тут я вспомнил Роберта Магвайера. Когда-то он был моим соседом. Немного полноватый мужчина с привычкой поправлять очки указательным пальцем и объяснять совершенно очевидные вещи так, словно читал университетскую лекцию. При этом Роберт обладал одним редким качеством — ему действительно нравилось объяснять. Если он видел незнакомый металл, минерал или химическое соединение, то мог говорить о нём часами, постепенно переходя от элементарных свойств вещества к каким-нибудь неожиданным особенностям его кристаллической структуры.
Теперь Роберт работал доцентом на химическом факультете Цюрихского института прикладных наук — ZHAW. Я знал, что здание располагается на Техникумштрассе, совсем недалеко отсюда.
Я вздохнул и сел в свой Volkswagen Golf. Когда двигатель заработал, я ещё несколько секунд просто сидел, положив руки на руль. Затем включил передачу и выехал на улицу.
Винтертур постепенно оставался позади. Я ехал по городским улицам, следуя за потоком машин. Солнце отражалось в лобовых стёклах, превращая некоторые автомобили впереди в короткие вспышки света. На перекрёстках я останавливался вместе со всеми, затем снова двигался вперёд. За окнами проплывали фасады домов, небольшие магазины, кафе, остановки общественного транспорта. Где-то играли дети, где-то разгружали товар возле магазина, на другой стороне улицы пожилой мужчина медленно вёз велосипед.
Город казался совершенно обычным. И от этого становилось не по себе. Я всё чаще чувствовал в кармане тяжесть свёртка. Конечно, она была почти символической — всего около пятисот граммов. Но мне казалось, что этот предмет весит гораздо больше. Словно вместе с ним я вёз в машине несколько поколений семейного молчания.
На одном из перекрёстков я посмотрел в зеркало заднего вида. Позади двигались несколько автомобилей. Ничего необычного. Я отвернулся.
Через несколько минут свернул на Техникумштрассе. Здесь движение стало спокойнее. Я проехал ещё немного и свернул во двор, где располагалось здание ZHAW. Старые и новые корпуса соседствовали здесь довольно причудливо. Стекло, бетон, металл, зелень — современная университетская среда, где древняя тайна выглядела бы особенно нелепо.
Я припарковал Golf и заглушил двигатель. Наступила тишина. Я ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя через лобовое стекло. В кармане находилось нечто, чего, возможно, вообще не должно было существовать.
Я открыл дверь и вышел. Поднял глаза на здание химического факультета и впервые подумал: а что, если Роберт скажет мне, что это вовсе не серебро?
Я захлопнул дверцу машины и пошёл внутрь, держа в руках книгу. Именно в этот момент с дерева, росшего у края двора, внезапно вспорхнула крупная птица. Она тяжело взмахнула крыльями и бесшумно перелетела на соседнюю крышу. Я машинально посмотрел ей вслед. На мгновение мне показалось, что это была сова.
Странно. Совы днём не летают. Я пожал плечами и продолжил идти к входу. Тогда это наблюдение не вызвало у меня ни малейшей тревоги. В тот момент я ещё не знал, что некоторые вещи начинают казаться странными только после того, как понимаешь их смысл.
Симпатичная лаборантка встретилась мне на лестничной площадке. На вид ей было около двадцати пяти лет. Светлые волосы были собраны на затылке, несколько тонких прядей выбились и падали на лоб. На ней был белый лабораторный халат, застёгнутый почти до самого горла, но из-под него виднелась голубая рубашка. В одной руке она держала планшет с какими-то таблицами, а другой машинально поправляла очки, когда читала. Впрочем, очки ей, кажется, были нужны больше как привычный аксессуар, чем по необходимости. Она посмотрела на меня с лёгким любопытством, словно пыталась определить, кто я и каким образом оказался в этом царстве колб, реактивов и химических формул.
— Герр Магвайер? Ах, он на втором этаже, в своей лаборатории. Нажмите на звонок, и он вам откроет дверь.
— Данке, — сказал я и двинулся по лестнице наверх.
Навстречу мне и вниз, и вверх сновали студенты. Они были примерно одного возраста — молодые, энергичные, немного растрёпанные и совершенно не похожие на тех сосредоточенных учёных, которых я привык видеть в кино. Один парень держал сразу три толстых справочника, прижимая их к груди подбородком, а другой, спускаясь по лестнице через две ступеньки, пытался одновременно читать распечатку с химическими формулами. Девушка с длинными каштановыми волосами несла прозрачную папку, заполненную графиками и таблицами, а рядом с ней её приятель что-то оживлённо объяснял, размахивая листом бумаги.
У некоторых на руках были ноутбуки и планшеты, другие держали учебники, блокноты, пачки распечаток, какие-то схемы и фотографии. Один студент, пробегая мимо меня, едва не столкнулся с преподавателем и на ходу извинился, продолжая что-то говорить своему товарищу.
Они казались удивительно весёлыми и жизнерадостными. В их лицах не было той усталости, которую я ожидал увидеть у людей, проводящих дни над формулами и лабораторными расчётами. Они спорили, смеялись, обменивались шутками, а иногда внезапно останавливались прямо посреди лестницы, чтобы показать друг другу какой-то результат.
Мне вдруг подумалось, что для них знание химических формул, строение вещества, поведение атомов и молекул было не тяжёлой обязанностью, а своеобразной игрой. Они словно заглядывали внутрь мира и радовались тому, что обнаруживали там порядок. Может быть, наука вообще была для них не просто способом познать тайны Вселенной, а развлечением — интеллектуальным приключением, в котором каждая формула могла привести к неожиданному открытию.
Я невольно улыбнулся. Возможно, именно поэтому они и выглядели счастливыми.
Я подошёл к белой двери. На ней висела небольшая табличка: «Доктор Р. Магвайер, доцент». Рядом находилась крупная чёрная кнопка. Я нажал на неё, и палец почти утонул в мягком резиновом покрытии. Звонка я не услышал — дверь оказалась плотной и толстой, почти герметичной, а за ней, судя по всему, находилось оборудование, создававшее достаточно шума, чтобы заглушить обычный дверной сигнал.
Прошло около полуминуты. Наконец за дверью послышались шаги, щёлкнул замок, и она открылась. На пороге стоял Роберт.
За прошедшие годы он почти не изменился, хотя заметно округлился. Когда-то он был просто немного полноватым мужчиной, теперь же его фигура стала основательной, почти профессорской. Круглое лицо, короткие русые волосы, слегка покрасневшие щёки, густые брови и большие очки в тонкой металлической оправе придавали ему вид добродушного человека, который способен одновременно прочитать научную лекцию и съесть огромный кусок пирога после неё. На нём был белый лабораторный халат, поверх которого виднелись защитные очки, а руки закрывали тонкие синие перчатки.
Увидев меня, он на секунду опешил, словно увидел призрака из собственной молодости. Затем лицо его озарила широкая улыбка.
— О-о-о, Марк! Сколько лет, сколько зим! Рад тебя видеть!
— И я вас рад, Роберт, — сказал я, по привычке обращаясь к бывшему соседу на «вы».
Он рассмеялся.
— Судя по всему, ты ко мне с делом, — произнёс Магвайер. — Иначе пришёл бы ко мне домой, а не на факультет.
— Точно, по делу, — кивнул я. — Нужны ваши знания и ваша практика.
На лице доцента промелькнуло выражение удивления. Похоже, я его заинтриговал. Он на мгновение посмотрел на меня поверх очков, словно пытался угадать, какую именно проблему я мог притащить к нему в лабораторию.
— Хорошо, хорошо, заходи, — сказал он, отступая в сторону. — Я сейчас немного занят, но для тебя уделю внимание.
Я вошёл. Лаборатория оказалась гораздо просторнее, чем я ожидал. Она была заставлена приборами и агрегатами, назначения которых я совершенно не понимал. На длинных столах стояли стеклянные колбы, металлические контейнеры, штативы с тонкими трубками, небольшие камеры и какие-то приборы с цифровыми дисплеями. Вдоль стен тянулись шкафы с прозрачными дверцами, за которыми находились десятки бутылочек и герметичных контейнеров с разноцветными жидкостями и порошками. На некоторых ёмкостях красовались предупреждающие знаки, и я решил, что лучше не выяснять, насколько серьёзно следует относиться к этим символам.
На одном из столов стоял электронный микроскоп, рядом — спектрометр, соединённый кабелем с компьютером. На стене висел большой монитор, где отображались графики, напоминавшие кардиограммы неизвестных мне существ. На другом экране я увидел увеличенное изображение какого-то кристаллического образования: строгая геометрия, линии, углы, повторяющиеся структуры.
Повсюду были фотографии и схемы. Где-то изображались кристаллические решётки, где-то — молекулы, похожие на сложные пространственные конструкции. На одном плакате была показана периодическая таблица элементов, на другом — схема электронных оболочек атома. Я смотрел на всё это с некоторым благоговением. Для меня это выглядело почти как другая Вселенная, невидимая обычному человеку.
Я понимал лишь одно: благодаря этим машинам Роберт мог заглянуть туда, куда человеческий глаз никогда не доберётся, — в мир атомов, молекул, кристаллических структур и химических связей.
— Я быстро, — сказал я, положив на стол книгу «Артефакты и реликвии христианства».
Роберт посмотрел на неё. Его брови медленно поднялись. Взгляд переместился с книги на меня, затем снова на книгу. Я невольно усмехнулся. Химия и религия действительно представлялись двумя разными континентами. Две далёкие точки Вселенной. Для одного человека мир мог быть совокупностью атомов, взаимодействий, полей и химических реакций, а для другого — пространством веры, откровения, чудес и промысла Божьего.
Но я не собирался сейчас обсуждать с Робертом философию мироздания. Извлекая из кармана свёрток, я сказал:
— Это семейная реликвия. Мой отец оставил мне.
— Ах, да... Я слышал, что он скончался, — погрустнел Магвайер. — Извини, что не был на похоронах. Я полгода находился в Штатах, в Лаборатории реактивного движения. Мы работали с образцами, доставленными с астероида Бенну. Очень интересный материал, кстати. Органические соединения, минералы, следы воды, древнейшее вещество Солнечной системы. Мне сообщила обо всём супруга... Прими мои соболезнования.
— Принято, — сказал я и протянул ему металл. — Я хочу знать, что это за металл.
Роберт поправил очки на носу и взял реликвию пухлыми пальцами. Он развернул ткань и несколько секунд молча рассматривал наконечник. На его лице постепенно появилось выражение профессиональной сосредоточенности.
— Странно, — наконец произнёс он.
— Что именно?
— Это не серебро.
Я почувствовал лёгкое разочарование. Роберт перевернул наконечник.
— И не палладий. И не платина.
Он посмотрел на поверхность металла под разными углами, поднося её к свету.
— Серебро отличается характерным блеском и довольно быстро покрывается сульфидной плёнкой. Палладий несколько темнее и обладает другой отражательной способностью. Платина плотнее, тяжелее на ощупь и имеет характерный серовато-белый оттенок. Но это...
Он замолчал.
— Что?
Роберт нахмурился.
— Пока не знаю.
— То есть не знаете? — расстроился я.
Он резко поднял на меня взгляд.
— Я сказал, что не могу сказать сразу, но это не значит, что не узнаю.
В его голосе появилась знакомая мне по детству раздражительность. Я вспомнил, как однажды спросил его, почему лёд плавает в воде, и получил сорокаминутную лекцию о плотности, водородных связях и кристаллической структуре.
— У меня есть оборудование, — добавил он уже спокойнее.
Роберт прошёл к рабочему столу и поставил наконечник на небольшую платформу внутри аппарата. Это оказался не микроскоп в привычном смысле слова. Передо мной стоял современный рентгенофлуоресцентный спектрометр — прибор, способный определить химический состав поверхности предмета практически без его повреждения. Рядом находился компьютер с программой анализа спектра.
— Начнём с элементного состава, — объяснил Роберт. — Если это обычный металл или сплав, спектр нам многое скажет.
Он осторожно положил наконечник внутрь измерительной камеры, выровнял его на держателе и закрыл прозрачную защитную крышку. Внутри прибора что-то щёлкнуло. Затем раздался негромкий гул. На мониторе появилась первая линия графика.
Роберт сел перед компьютером, подвинул к себе клавиатуру и внимательно посмотрел на экран. Через несколько секунд появились новые пики — сначала невысокие, затем один за другим начали подниматься всё выше.
Я стоял рядом и пытался понять хотя бы что-нибудь. Для меня это были просто вертикальные линии на чёрном поле. Для Роберта они, судя по выражению лица, означали нечто совершенно конкретное. Он наклонился ближе к монитору.
— Хм...
Аппарат продолжал работать. На экране постепенно формировался спектр — своеобразный химический отпечаток исследуемого вещества. Каждая характерная линия соответствовала определённому элементу, словно металл сам рассказывал о своей природе.
Роберт молчал. Я тоже молчал. График продолжал расти. И вдруг выражение его лица изменилось. Он перестал выглядеть просто заинтересованным. Теперь он выглядел озадаченным.
— Странно... — произнёс он ещё раз, но на этот раз гораздо тише.
— Что там?
Он не ответил. На мониторе появилась новая группа линий. Роберт медленно снял очки, протёр их краем халата, снова надел и посмотрел на экран. Затем перевёл взгляд на меня.
— Марк... а ты точно знаешь, откуда у твоего отца эта вещь?
— Нет, — честно сказал я. — Но что вас смутило?
Роберт вздохнул и ещё некоторое время смотрел на монитор, словно надеялся, что показания прибора изменятся сами собой. Затем снял очки, протёр их краем халата и снова надел.
— Такого вещества нет в природе, — наконец произнёс он. — Точнее... насколько нам известно, мы ещё не открыли ничего подобного.
— Что это значит?
Мой бывший сосед провёл пальцами по вискам, пытаясь привести в порядок мысли.
— Марк, в современной таблице Менделеева известно сто восемнадцать химических элементов. Первым идёт водород — один протон в ядре и один электрон. Последним на сегодняшний день является оганесон — элемент номер сто восемнадцать. Это сверхтяжёлый искусственный элемент, полученный в лаборатории. В природе его практически нет; его ядра существуют ничтожные доли секунды.
Я посмотрел на него.
— И что?
Роберт медленно повернулся ко мне.
— А то, что твоя реликвия показывает признаки элемента с атомным номером сто двадцать два.
Я некоторое время молчал.
— Сто двадцать два?
— Именно.
— Но его нет в таблице.
— В официальной таблице — нет.
Он снова посмотрел на монитор.
— У элементов с номерами выше ста восемнадцати пока нет официальных названий. В научной литературе для предполагаемого элемента 122 используется временное систематическое название унбибий — unbibium, сокращённо Ubb. Но это всего лишь обозначение гипотетического элемента. Его существование пока не подтверждено экспериментально.
Я почувствовал, что начинаю терять нить разговора.
— То есть...
— То есть элемент номер сто двадцать два существует сейчас только на бумаге, — резко сказал Магвайер. — Теоретические расчёты допускают его существование. Физики-ядерщики строят модели его ядра. Рассуждают о возможной устойчивости сверхтяжёлых элементов. Говорят об «острове стабильности». Но никто не положил кусок унбибия на лабораторный стол. До сегодняшнего дня.
Он ткнул пальцем в экран.
— А теперь ты принёс мне предмет, который, согласно анализу, содержит именно его.
Я посмотрел на металлическую пластину.
— Может, прибор ошибся?
— Конечно, может. Любой прибор может ошибиться. Именно поэтому мы никогда не делаем вывод по одному измерению. Но...
Роберт замолчал.
— Но что?
— Но если он не ошибся, Марк, тогда у нас проблема гораздо серьёзнее, чем я сначала думал.
Он развернул монитор ко мне.
— Смотри. Атомный номер элемента — это количество протонов в его ядре. У водорода один протон. У железа двадцать шесть. У серебра сорок семь. У золота семьдесят девять. У урана девяносто два. У оганесона — сто восемнадцать.
Он сделал паузу.
— А здесь прибор показывает сигнатуру, соответствующую сто двадцати двум протонам.
— А электроны?
— В нейтральном атоме их тоже сто двадцать два. Но электроны могут покидать атом или присоединяться к нему, образуя ионы. Для самого элемента решающим является не количество электронов, а именно количество протонов.
Я смотрел на него, ничего не понимая.
— А нейтронов?
Роберт поморщился.
— Вот здесь начинается самое интересное. Количество нейтронов может быть разным. Это разные изотопы одного и того же элемента. Если речь идёт о наиболее вероятном тяжёлом изотопе 122-го элемента, то мы ожидаем ядро примерно со 180–190 нейтронами. Но точное число зависит от конкретного изотопа. И вот тут твоя вещь становится совсем ненормальной.
— Почему?
Он ткнул пальцем в другую область экрана.
— Потому что прибор показывает не просто присутствие неизвестного сверхтяжёлого элемента. Он показывает признаки очень тяжёлого материала с необычайно высокой однородностью. В обычном природном образце мы ожидали бы смесь различных элементов и изотопов. Здесь же структура почти... идеальная.
— Что значит «идеальная»?
— Слишком правильная.
Роберт увеличил изображение. На экране появилась схема, похожая на трёхмерную сетку.
— Металлы состоят из атомов, расположенных в определённом порядке. У них формируются кристаллические решётки. У железа одна структура, у меди другая, у серебра третья. Атомы соединяются посредством металлической связи: электроны внешних оболочек становятся частично общими для всего кристалла. Именно поэтому металл проводит электричество, отражает свет, деформируется и обладает определёнными механическими свойствами.
Он переключил изображение.
— Но здесь структура отличается от того, что мы ожидали бы увидеть у обычного металла. Судя по предварительному анализу, перед нами очень плотная кристаллическая решётка. И если расчёт верен, в ней присутствуют необычные межатомные взаимодействия.
— Проще говоря?
Роберт посмотрел на меня.
— Проще говоря, я пока не понимаю, почему этот кусок металла вообще существует.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Но вы сказали, что это сто двадцать второй элемент.
— Я сказал, что прибор показывает признаки, совместимые с элементом 122. Это не одно и то же.
Он снова ткнул пальцем в монитор.
— Вот здесь видны линии, которые не соответствуют серебру. Вот эти не совпадают с палладием. Здесь нет характерной картины платины. Я проверил уже несколько наиболее вероятных вариантов. Ни один не подходит. А вот этот набор пиков...
Он увеличил изображение.
— Этот набор чрезвычайно интересен.
Я наклонился к экрану, хотя для меня линии оставались всего лишь линиями.
— И что?
— А то, что если это действительно унбибий, то перед нами не просто новый химический элемент. Это новый класс материи.
— Почему?
— Потому что элемент 122 должен быть сверхтяжёлым. В его ядре сто двадцать два протона. Такое ядро испытывает колоссальное электростатическое отталкивание между положительно заряженными протонами. Оно должно быть крайне нестабильным. Мы ожидаем, что подобные ядра будут существовать лишь очень короткое время.
Он замолчал и посмотрел на меня.
— А твой наконечник лежит у меня на столе.
Я невольно посмотрел на металлический предмет.
— И давно лежит, судя по всему.
— Вот именно.
Роберт снова повернулся к монитору.
— Кроме того, если это действительно сверхтяжёлый элемент, его плотность должна быть огромной. Атомы такого материала будут иметь совершенно необычные свойства. Мы должны проверить температуру плавления, электропроводность, магнитные характеристики, механическую прочность. Нам понадобится масс-спектрометрия. Электронная микроскопия. Рентгеновская дифракция. Возможно, нейтронное исследование. И всё это нужно повторить несколько раз, желательно на разных установках.
Я слушал его и ничего не понимал.
— Роберт...
Он не услышал.
— Здесь ещё один момент, — продолжал он, тыкая пальцем в монитор. — Посмотри. Вот кристаллическая структура. Она не просто плотная. Она демонстрирует признаки устойчивой решётки, которая теоретически должна быть возможна только при определённых условиях. И если мои расчёты верны, связи между атомами намного прочнее, чем у обычных металлов.
Он быстро переключил несколько окон.
— Условно говоря, этот материал может обладать исключительной устойчивостью. Не только химической, но и ядерной. Хотя это невозможно подтвердить одним спектром.
— Я всё равно ничего не понимаю.
— Да как же ты не понимаешь?!
Мой бывший сосед впервые повысил голос. Я отступил на полшага. Роберт глубоко вдохнул и попытался успокоиться.
— Извини. Просто... ты не представляешь, что принёс.
Он снова посмотрел на монитор.
— Если результаты подтвердятся, то сто двадцать второй элемент впервые будет не гипотезой. Мы получим вещество, которого официальная наука ещё не знает.
Я посмотрел на него.
— И что?
Роберт медленно поднял голову. В его глазах уже не было ни раздражения, ни недоумения. Только возбуждение учёного, который внезапно оказался перед открытием, о котором мечтают всю жизнь.
— А то, — сердито произнёс Магвайер, — что у нас Нобелевская премия по химии.
Он сделал паузу и добавил:
— Если только нас раньше не посадят за то, что мы обнаружили.
Я нахмурился.
— Это почему?
— Потому что это вещество может быть радиоактивным. Все элементы, начиная с висмута и дальше, в той или иной степени связаны с нестабильными ядрами, а сверхтяжёлые элементы вообще не имеют стабильных изотопов. Чем больше протонов в ядре, тем труднее удержать его от распада. Унбибий, если он действительно существует в том виде, в каком мы предполагаем, должен быть радиоактивным.
— Измерьте уровень радиации, — удивился я.
И тут почему-то вспомнил отца. Он умер от рака. Я никогда не связывал его болезнь с чем-либо необычным, но теперь мысль сама собой пришла в голову: а не радиация ли стала причиной? Однако тут же возник другой вопрос. Почему тогда заболел только он? Мои родственники не закончили земной путь от онкологических заболеваний. Да и в банковском хранилище любой серьёзный источник радиации обнаружили бы сразу: современные системы безопасности способны контролировать не только попытки проникновения, но и радиоактивные материалы.
Роберт тем временем уже взял небольшой дозиметр. Он поднёс прибор к реликвии и некоторое время следил за показаниями. Затем переместил его на несколько сантиметров, выключил, включил снова и сравнил результат с фоновым значением.
— Странно.
— Что?
— Ничего.
— В смысле?
— В смысле — никакой опасной радиации.
Он посмотрел на экран.
— Фон совершенно обычный. Около нуля целых одной-двух десятых микрозиверта в час. Для этого помещения нормально. Реликвия практически не отличается от окружающего пространства.
Я почувствовал облегчение.
— Значит, не радиоактивная?
— По крайней мере, не в той форме, в какой мы обычно понимаем радиоактивность. Но это ничего не объясняет.
Роберт положил дозиметр на стол, снял очки и некоторое время смотрел на наконечник через линзу в приборе
— Знаешь, где создаются металлы? Золото, платина, иридий, уран... Все эти тяжёлые элементы?
— В недрах Земли?
Он усмехнулся.
— Частично. Но ты удивишься. Золото, например, не «варится» внутри планеты. Значительная часть самых тяжёлых элементов образовалась задолго до появления Земли. И один из важнейших процессов называется r-процессом — быстрым захватом нейтронов.
— И где такое происходит?
— В самых чудовищных событиях Вселенной.
Он сделал паузу.
— Например, во время килоновой.
— Килоновой? - мне показалось, что я где-то слышал этот термин.
— Да. Не «сверхвзрыв сверхновой», как иногда говорят в популярной литературе. Килоновая — это совершенно другой тип космической катастрофы. Обычно речь идёт о столкновении двух нейтронных звёзд. Представь себе остатки звёзд, сжатые до невероятной плотности. Каждая из них может иметь массу больше Солнца, но при этом размером быть всего с небольшой город.
Роберт оживился. Когда он начинал говорить о науке, в нём просыпался тот самый человек, которого я помнил по соседству.
— Эти объекты вращаются друг вокруг друга всё быстрее. Пространство вокруг них буквально приходит в движение. Они теряют энергию, сближаются, а затем сталкиваются. В этот момент происходит чудовищный выброс энергии и вещества. В окружающее пространство выбрасываются огромные количества нейтронно-богатого материала. И вот тогда начинается r-процесс: ядра атомов буквально захватывают нейтроны один за другим, становясь всё тяжелее. Так могут формироваться элементы, которые невозможно получить обычными химическими реакциями.
— Золото?
— В том числе золото. Платина тоже. И многие другие тяжёлые элементы.
Я посмотрел на наконечник.
— И ты хочешь сказать, что моя штука прилетела оттуда?
— Я хочу сказать, что происхождение этого материала пока невозможно объяснить.
Роберт снова посмотрел на монитор.
— Но если говорить совсем теоретически... элементы ещё тяжелее урана могли возникать в экстремальных астрофизических условиях. А если мы действительно имеем дело с элементом 122, то обычного земного объяснения у нас просто нет.
Он замолчал.
— Более того, существуют гипотезы о том, что сверхтяжёлые ядра могут образовываться в ещё более экстремальных условиях. Например, в некоторых сценариях, связанных с аккрецией вещества вокруг чёрных дыр или с взаимодействием чёрных дыр и нейтронных звёзд. Но это уже область теоретической астрофизики, а не установленный факт.
— И всё же, — сказал я, — если он был создан там, как он попал на Землю? Из чёрной дыры ведь ничего не может выйти наружу.
Роберт посмотрел на меня с некоторым удивлением.
— Неплохой вопрос.
Я пожал плечами.
— Через джет?
Доцент на секунду замолчал. Об был удивлен моим вопросом, и попытался ответить:
— Теоретически выбросы вещества действительно могут существовать в системе с чёрной дырой, но нужно понимать одну вещь: джет не выходит изнутри горизонта событий. Он формируется из вещества, находящегося вне него, в аккреционном диске и окружающей плазме. Так что если ты предполагаешь, что материал каким-то образом был выброшен в космос, это возможно в рамках некоторых астрофизических сценариев. Но...
Он внимательно посмотрел на меня.
— Ты можешь объяснить, как этот унбибий попал к тебе?
Я растерянно пожал плечами.
— Это семейная реликвия, которая передаётся по наследству. По крайней мере, я так понимаю. Но отец мне ничего не рассказывал.
— Почему?
— Потому что я был маленьким и ничего не понимал. А когда он захотел мне что-то рассказать, я сам пресёк всякие разговоры.
Магвайер был настойчив:
— Почему?
Я раздражённо вздохнул.
— Потому что, чёрт подери, речь шла о религии, а я — атеист! И терпеть не могу разговоры на теологические темы!
Роберт молчал. Его глаза через очки казались щелочками.
— Я помню, что нашу семью всегда окружала какая-то тайна, — продолжил я уже спокойнее. — Какие-то следы, ведущие в далёкое прошлое, в Иерусалим, в христианство. Дед и отец о чём-то шушукались между собой, а я не понимал, о чём речь. Однажды задал вопрос. Мне казалось, вполне нормальный вопрос. А они посмотрели на меня так, словно я полез туда, куда меня никто не приглашал.
Я усмехнулся, но без веселья.
— Мне сказали: «Не суй свой нос». И этим самым они перечеркнули во мне всякий интерес к их тайнам. Я решил, что если они не хотят говорить, значит, мне это не нужно. Стал атеистом и практически перестал соприкасаться с церковью, чем очень расстроил отца. А он в итоге унёс эту тайну с собой.
Магвайер долго смотрел на меня. Потом тихо спросил:
— Ты сожалеешь об этом?
Я усмехнулся.
— Почему? У меня теперь какой-то металлический предмет, за который мне готовы отвалить десять миллионов франков.
Роберт медленно поднял на меня глаза. Его лицо перекосилось:
— Десять миллионов?
— Да. Неплохая сумма за полкило этого бесполезного мне металла.
— Марк, ты вообще понимаешь, что говоришь?
— Не совсем, - признался я.
— Десять миллионов — это цена музейного артефакта, если очень повезёт. Но если передо мной действительно новый сверхтяжёлый элемент, то десять миллионов вообще ничего не значат.
Он подошёл к реликвии и осторожно коснулся её пальцем.
— За такую вещь не сможет заплатить настоящую цену ни одна компания. И даже государствам пришлось бы думать не о стоимости металла, а о последствиях самого открытия. Если подтвердится, что это стабильный образец элемента 122, его научная ценность будет практически невозможно оценить. Речь может идти о триллионах долларов — и даже это будет условной цифрой.
Он сделал паузу. Он расскрыл карту звездного неба.
— Помнишь астероид 16 Психея?
Я обалдело уставился на карту, пытаясь разглядеть в небесных светилах ответ.
— Какой ещё... Психея?
— 16 Психея, — поправил меня Роберт. — Это крупный металлический астероид главного пояса между Марсом и Юпитером. Его диаметр около двухсот двадцати километров. Учёные предполагают, что он необычно богат металлами и может содержать большое количество железа, никеля и, возможно, других металлических компонентов. Поэтому несколько лет назад вокруг него возникло огромное количество сенсационных публикаций о «квадриллионах долларов» полезных ископаемых.
Он покачал головой.
— Но это очень условная оценка. Нельзя просто взять массу астероида, умножить её на биржевую стоимость металла и сказать: «Вот столько денег». Если завтра доставить на Землю огромное количество золота, его цена рухнет. Да и NASA отправило к Психее научный аппарат вовсе не для добычи золота. Зонд изучает происхождение этого необычного мира.
Роберт указал на наконечник.
— Но даже все предполагаемые богатства Психеи не решают твоей проблемы. Если это действительно новый сверхтяжёлый элемент, перед нами не тонна золота. Перед нами совершенно неизвестная форма материи.
Он поднял крышку аппарата и осторожно извлёк реликвию. Несколько секунд рассматривал её, поворачивая под светом лабораторных ламп.
— Похоже на наконечник копья...
— Я тоже так подумал.
— Отец ничего не оставил? Описание? Письмо? Документ? - настойчиво спрашивал меня доцент. Он сейчас больше походил на полицейского следователя, чем на ученого.
— Нет, — покачал я головой.
И тут меня осенило.
— Подождите. Одна женщина заходила на почту и заказала для меня книгу. Она пришла совсем недавно. Называется «Артефакты и реликвии христианства».
— Зачем?
— Не знаю.
Я пожал плечами, достал книгу из сумки и положил на стол.
— Но там есть кое-что похожее, и я начал листать страницы. Бумага шуршала под пальцами. Через несколько минут я нашёл нужное место.
— Вот.
Роберт наклонился над книгой.
— Так... «Копьё сотника Лонгина»...
Он нахмурился.
— Римского солдата? Из Евангелия от Иоанна?
Я удивлённо посмотрел на него.
— Вы читали эту книгу?
— Евангелия, а не «Артефакты и реликвии христианства», — сердито ответил он. Затем забрал книгу и пробежал глазами несколько строк.
— Так...
Роберт замолчал.
— Что?
Он продолжил читать:
— Здесь говорится о копье, которым римский воин пронзил бок распятого Иисуса после смерти. В Евангелии от Иоанна имя солдата не называется. Имя Лонгин появилось позднее в христианской традиции. Поэтому исторически говорить о «копье Лонгина» нужно осторожно.
Он перевернул страницу.
— Но дальше интереснее.
Я наклонился к нему.
— В средневековой традиции это копьё стало одной из величайших христианских реликвий. Ему приписывали способность свидетельствовать о смерти Христа и даже обладать сверхъестественной силой. Существовали и существуют несколько предметов, которые претендуют на роль этого самого копья. Одно из самых известных хранится в Вене. Другие реликвии связаны с Римом, Арменией и другими местами.
Он поднял глаза.
— Но ни одно из них исторически не доказано как настоящее копьё римского воина.
Я посмотрел на металлический наконечник.
— А если настоящее?
Роберт ничего не ответил. Несколько секунд в лаборатории слышался только равномерный гул аппаратуры. Я медленно произнёс:
— Тогда, может быть, это оно?
Магвайер посмотрел на меня так, словно я только что предложил ему доказать существование Бога при помощи химического анализа.
— Не спеши, Марк.
Он снова взял книгу.
— Но одно совпадение действительно интересно. Если твоя семейная реликвия действительно связана с древним христианским преданием, тогда становится понятнее, почему твой отец хранил её в банковской ячейке.
Роберт перевёл взгляд на металл.
— И становится гораздо интереснее другой вопрос.
— Какой?
Он медленно поднял наконечник.
— Почему реликвия, которой, если верить преданию, почти две тысячи лет, сделана из металла, которого официально не существует?
Он снова посмотрел на меня.
— И кто вообще изготовил копьё, способное пережить две тысячи лет без единого следа старения? Какая технология существовала в ту эпоху, чтобы добыть унбибий?
Я пожал плечами. Вопрос был адресован явно не по адресу. Я сотрудник почты, а не сталевар, химик или богослов. Однако последнее слово неожиданно навело меня на мысль.
— Если о копье пишут специалисты по артефактам и христианским реликвиям, то, может быть, нам нужно обратиться к ним? Есть кто-нибудь у вас на примете, герр Магвайер?

Глава 8. Библиотекарь Борщ

Лицо химика мгновенно оживилось.
— А как же! — почти заорал он, так что я невольно отступил на шаг. Роберт даже покраснел от собственного энтузиазма. — Есть прекрасный специалист по философии и религии! Доктор наук! Валентина Борщ, из русского дворянства! Её прадед был полковником в Белой армии, воевал против большевиков, а в 1920 году перебрался в Швейцарию. Старинный аристократический род Борщ. Валентина поддерживает русские традиции, хотя сама давно живёт здесь.
— Кто-кто? — Имя мне ничего не говорило.
Роберт сел рядом со мной и горячо продолжил:
— Слушай, Марк! Как же я раньше не подумал об этом! В библиотеке ZHAW работает эта женщина. Она занималась древними рукописями, прекрасно знает латынь, арамейский язык, древнегреческий. Причём не просто знает — читает оригиналы!
— Арамейский? — удивился я. — Разве это не мёртвый язык, как латинский?
— Ты что! — Роберт даже руками всплеснул. — Арамейский вовсе не исчез. Это древняя семитская языковая группа, на которой говорили в Месопотамии, Сирии, Палестине и других районах Ближнего Востока. На различных современных формах новоарамейского до сих пор говорят небольшие общины, прежде всего в Сирии, Ираке, Турции, Иране и некоторых других местах. Конечно, современный арамейский сильно отличается от того языка, на котором говорили две тысячи лет назад. Но именно арамейские тексты, их диалекты и развитие языка имеют огромное значение для изучения истории раннего христианства.
Он снова ткнул пальцем в книгу.
— А если речь действительно идёт о предмете, связанном с Иерусалимом и ранним христианством, Валентина может оказаться именно тем человеком, который нам нужен. Она работала со средневековыми рукописями, знает историю религиозных текстов, разбирается в латинских и греческих источниках. И, насколько я знаю, прекрасно ориентируется в преданиях о христианских реликвиях.
— Значит, вы думаете, она сможет помочь?
— Я почти уверен. Не скрою, я не хотел бы, чтобы ты сейчас ушёл из моей лаборатории вместе с унбибием, — он покосился на наконечник. — Я бы предпочёл провести ещё десяток исследований. Но понимаю, что удерживать у себя семейную реликвию без твоего согласия было бы... несколько проблематично.
— Несколько?
— Хорошо, очень проблематично, — усмехнулся он. — Но тебе нужно предъявить фрау Борщ какой-то факт. Может быть, она знает больше, чем написано в этой книге.
Роберт ткнул пальцем в «Артефакты и реликвии христианства». Я поднялся со стула и протянул ему руку. Магвайер крепко пожал её, а затем вдруг удержал мою ладонь обеими руками.
— Только надеюсь, ты не исчезнешь вместе с реликвией, — попросил он. — Я бы хотел поработать с этим сто двадцать вторым элементом! Сам понимаешь, химик не сможет спокойно спать, когда рядом находится такое открытие!
Я улыбнулся.
— Конечно, Роберт. Я сделаю эту реликвию достоянием человечества. Но для начала разберусь, что к чему.
— Вот это уже разумный подход.
Мы попрощались, и я вышел из лаборатории.
Когда я оказался во дворе и направился к машине, мне снова показалось, что какая-то птица слетела с кроны дерева и перелетела на крышу здания химического факультета. Я остановился и посмотрел в ту сторону, но разглядеть её не смог. Между трубами, вентиляционными шахтами, дымоходами и какими-то металлическими конструкциями темнели десятки силуэтов, и птица могла спрятаться где угодно.
Я пожал плечами. Наверное, показалось.
Сев в Volkswagen Golf, я завёл мотор и выехал со стоянки. Машина двинулась по улицам Винтертура в сторону институтской библиотеки. Она находилась совсем недалеко, и уже через десять минут я парковался на небольшой площадке возле корпуса.
В это время студентов было особенно много. Начинался обеденный перерыв, и молодёжь высыпала из зданий, словно кто-то открыл шлюз. Одни направлялись в столовую, другие стояли небольшими группами, обсуждая занятия, третьи сидели на низком парапете, погружённые в телефоны. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то ел прямо на ходу.
Я торопился. Если Валентина Борщ собиралась уходить на обед или по своим делам, я мог просто не застать её. К счастью, она оказалась на месте.
У входа в библиотечный отдел я остановил молодого библиотекаря. На вид ему было лет двадцать пять. Худощавый, высокий, с короткими тёмными волосами и аккуратно подстриженной бородой, он носил тёмную рубашку с закатанными до локтей рукавами. На груди висел бейдж, а в руках он держал несколько книг, которые собирался отнести на полку.
— Фрау Борщ здесь?
Он посмотрел на меня, затем кивнул в сторону коридора.
— Она там. Ещё не ушла.
— Спасибо.
Я прошёл по коридору и остановился перед дверью. Несколько секунд постоял, собираясь с мыслями, затем постучал.
— Войдите, — послышался мягкий и глубокий голос.
Я открыл дверь и вошёл. Кабинет был небольшим, но удивительно уютным. Стены почти полностью скрывались за книжными полками. На одних стояли толстые научные труды в строгих переплётах, на других — старинные издания, каталоги рукописей, справочники по истории религии и языкам древнего мира. Между полками висели сертификаты, дипломы и грамоты, в которых несколько раз встречалось имя Валентины Борщ.
Сама обладательница такого количества документов оказалась женщиной лет шестидесяти. Однако возраст нисколько не лишил её привлекательности. У неё были густые тёмно-русые волосы с заметной серебристой прядью у виска, уложенные без всякой показной заботы о причёске, выразительные синие глаза и правильные, мягкие черты лица. Тонкая оправа очков подчёркивала глаза и придавала лицу одновременно интеллигентность и какую-то особую, почти старомодную женственность. В ней чувствовалась не столько красота молодости, сколько ухоженность и внутреннее достоинство женщины, давно привыкшей к уважению окружающих.
На ней был элегантный тёмный костюм с юбкой, светлая блузка, чёрные туфли и небольшие бусы на шее. На запястье поблёскивали часы Rado. Всё в её облике было аккуратным, но не вычурным. Она производила впечатление человека, который никогда не спешит и почти всегда знает немного больше, чем говорит.
Она подняла глаза от лежавшего перед ней документа. Я почему-то автоматически перешёл на латынь.
— Salv;, domina Bor;;, — сказал я. — Меня прислал к вам герр Магвайер. Я хотел бы поговорить с вами относительно одного артефакта, который оказался у меня как семейная реликвия.
Женщина спокойно восприняла мой латинский и ответила на том же языке:
— Mihi valde placet iuvenes Latine tam bene loqui. Ubi linguam Latinam didicisti? Paene sine accentu loqueris. (Мне очень приятно, что молодые люди так хорошо говорят на латыни. Где вы её учили? Вы говорите практически без акцента).
— Мой отец заставлял меня учить этот язык, — признался я.
Валентина вдруг замерла. Она внимательно посмотрела на меня поверх очков.
— Herr Simmen? Pater tuus Ericus Simmen?
Я тупо уставился на неё.
— Вы его знали?
— Моим лучшим собеседником он был, — тихо ответила она и кивнула. — А вы, значит, его сын? Я слышала о вас, но никогда не видела.
Я почувствовал странное раздражение.
— Мне папа и про вас ничего не говорил, — признался я. Конечно, я не мог знать всех коллег, друзей и знакомых моего отца. Но если с кем-то он разговаривал по-латыни, мог бы хотя бы однажды упомянуть об этом. Может быть, мне даже пригодилось бы для практики языка.
— Присаживайтесь, — фрау Борщ перешла на немецкий. — Рада вас видеть, Марк. И примите мои соболезнования.
— Да, спасибо, — буркнул я. — Мы с отцом в последние годы были не очень близки.
Она некоторое время смотрела на меня, словно хотела спросить что-то ещё, но затем всё же спросила:
— Почему?
— Разный ритм жизни, разные интересы, вкусы... — я пожал плечами. — Не хотел бы вдаваться в подробности. Это всё-таки личное дело.
Валентина кивнула.
— Понимаю.
Я сел напротив неё.
— Поэтому я случайно узнал, что отец оставил мне один артефакт, имеющий, по-моему, отношение к раннему христианству.
— Даже так?
Брови Валентины слегка изогнулись, напоминая расправленные крылья небольшой птицы. В её взгляде появилось что-то новое — не просто любопытство. Скорее, настороженность.
— Что именно за артефакт? — спросила она.
Я почувствовал, как реликвия тяжело лежит в кармане моей куртки. И вдруг мне стало совершенно неуютно. Потому что человек, сидевший напротив меня, впервые за весь этот день посмотрел на меня так, словно уже понимал: речь идёт вовсе не о старой безделушке, которую какой-нибудь мой предок когда-то привёз из Иерусалима.
Но раз я пришёл сюда, нужно было извлечь из этой встречи хоть какой-то смысл. Я достал из кармана свёрток и протянул его Валентине. Синяя плотная ткань легла на стол между нами.
— Это то, что отец оставил мне в наследство. Почти полкилограмма металла, — сказал я, решив пока не говорить, что, по словам Магвайера, этот металл не существует на Земле и вообще ещё не открыт наукой.
Женщина осторожно взяла свёрток, развернула ткань и несколько секунд просто смотрела на наконечник. Потом перевернула его, провела взглядом по лезвию, осмотрела основание, где металл когда-то крепился к древку, и лишь после этого подняла глаза на меня.
— Сразу определить, что это именно, непросто. Это может быть hasta, pilum или lancea. Но я могу совершенно уверенно сказать другое: перед нами наконечник римского копья.
Она снова посмотрела на металл.
— Если датировка действительно относится ко времени Цезаря, то нужно быть осторожным с терминологией. Pilum был прежде всего тяжёлым метательным дротиком легионера. Его бросали перед сближением с противником, хотя в ближнем бою им, разумеется, тоже могли воспользоваться. Hasta представляла собой уже настоящее длинное копьё — преимущественно колющее оружие. Были и другие разновидности копий, в том числе lancea, особенно распространённая среди вспомогательных войск и некоторых подразделений конницы.
Валентина положила наконечник на ладонь и прищурилась.
— По форме я бы предположила листовидный наконечник. Если восстановить древко, его общая длина могла составлять примерно полтора-два метра. Возможно, около метра восьмидесяти. Но по одному наконечнику нельзя с полной уверенностью определить тип оружия и тем более принадлежность конкретному подразделению.
— Ясно, — сказал я, хотя на самом деле мне было понятно далеко не всё. Я всё-таки не специалист по древнему холодному оружию. Я шпагу от рапиры не отличу, мачете от абордажной сабли тоже, а тут передо мной оружие, которым люди пользовались задолго до того, как на свет появились мои представления о войне и истории.
Валентина ещё некоторое время держала наконечник в руках. Затем посмотрела на меня поверх очков.
— Но вы ведь пришли не только затем, чтобы я определила вам тип оружия?
Я промолчал.
— Вы хотели узнать что-то ещё, — спокойно продолжила она. — Иначе не стали бы приезжать ко мне лично.
Я задумался. Перед глазами словно начали всплывать лица из последних дней: Лилит, Агасфер, Бетти, Роберт Магвайер. Каждый из них каким-то образом оказался связан с этой странной историей, хотя я совершенно не понимал, каким именно образом. И в центре всего этого находилась небольшая металлическая пластина, которую я ещё утром считал просто семейной реликвией.
Теперь я знал, что это не серебро. Не платина. Не палладий. Более того, Магвайер утверждал, что химический анализ обнаружил признаки элемента, которого официально не существовало. От одной этой мысли становилось не по себе.
Но ещё сильнее тревожило другое. Почему именно я получил эту вещь сейчас? Почему отец хранил её всю жизнь и ничего мне не объяснил? Почему женщина, которую я прежде никогда не видел, прислала мне книгу о христианских реликвиях? Почему появились люди, готовые предложить за кусок металла десять миллионов франков? И почему каждый следующий ответ только порождал новые вопросы?
Я чувствовал себя человеком, который случайно дёрнул за свободную нитку старого свитера, а теперь обнаружил, что за неё связано нечто огромное, спрятанное под всей тканью его собственной жизни. Потянешь ещё немного — и неизвестно, что распустится первым: тайна семьи, история реликвии или моя прежняя уверенность в том, что мир устроен именно так, как я привык думать.
Тянуть дальше было нельзя. Я посмотрел на Валентину. И выдавил из себя:
— Два дня назад ко мне пришла книга. «Артефакты и реликвии христианства». Издана в Ватикане. Там говорится о копье Лонгина.
Валентина нахмурилась. Похоже, одно только имя заставило её отнестись к разговору совершенно иначе.
— Оружие сотника, — тихо произнесла она. — Одна из величайших христианских реликвий. Наряду с Чашей Грааля, терновым венцом, частицами Креста и Туринской плащаницей.
Она перевела взгляд на наконечник.
— И вы думаете, что это и есть копьё Лонгина?
— Я ничего не знаю, — признался я. — Мой отец забрал тайну с собой в могилу. Но я знаю, что он получил эту вещь от моего деда, а тот — от своего отца. И так, насколько мне известно, она передавалась по наследству очень давно. Если этому изделию действительно две тысячи лет, то перед нами исторический артефакт.
Валентина кивнула, но её спокойствие куда-то исчезло. Она осторожно положила наконечник обратно на ткань.
— Несомненно.
На её лице появилось выражение почти благоговейного изумления. Она старалась держать себя в руках, но пальцы заметно дрогнули. В глазах смешались восторг учёного, религиозное волнение и почти детское недоверие человека, который внезапно оказался перед предметом, о котором всю жизнь читал только в книгах.
— Я не могу поверить, что держала в руках то, что, возможно, касалось тела Иисуса, — прошептала она.
— Возможно, — осторожно сказал я. — Но есть ещё одна проблема. В течение нескольких дней ко мне приходят странные люди. Один из них предлагает мне за это копьё десять миллионов франков.
Валентина посмотрела на меня так, словно я только что назвал совершенно несерьёзную сумму.
— Если это действительно копьё Лонгина, оно стоит гораздо дороже. Миллиарды. Десятки миллиардов — если вообще применять к нему понятие рыночной стоимости.
— Почему? Неужели даже десяти миллионов недостаточно?
— Ватикан, вероятно, мог бы предложить вам любую сумму, которую сочтёт необходимой.
— Почему?
Валентина помолчала. Затем сказала совсем тихо:
— Потому что здесь, возможно, есть человеческая ДНК.
Я почувствовал, будто меня ударило током.
— Что?
— ДНК Иисуса.
Я несколько секунд смотрел на неё, не в состоянии придумать ответ.
— Э-э-э... ДНК Христа? Через две тысячи лет?
— А почему бы и нет?
Она пожала плечами, но теперь говорила уже не так уверенно, как несколько минут назад.
— ДНК действительно может сохраняться очень долго при благоприятных условиях. Мы извлекаем генетический материал из древних человеческих останков, изучаем ДНК неандертальцев, анализируем геномы людей, живших тысячи лет назад. Но здесь всё зависит от того, сохранился ли материал и насколько он загрязнён.
Она осторожно указала на наконечник.
— Если предположить, что это действительно то самое копьё и что на металле сохранились микроскопические остатки крови или ткани, теоретически можно попытаться найти биологический материал. Но утверждать заранее, что мы получим именно ДНК Иисуса, нельзя.
— Почему?
— Потому что за две тысячи лет произошло бы множество разрушительных процессов. Вода, кислород, бактерии, температура, ультрафиолет, механическое воздействие — всё это постепенно разрушает органические молекулы. ДНК распадается на всё более короткие фрагменты.
Она говорила спокойно, почти лекционным тоном, но я слушал её, затаив дыхание.
— Поэтому учёные, работающие с древней ДНК, используют чрезвычайно строгие методы. Образец стараются брать из защищённой части материала, где загрязнение минимально. Работают в специальных чистых помещениях, используют защитную одежду, маски, перчатки. Затем извлекают мельчайшие фрагменты ДНК и секвенируют их. После этого полученную последовательность сравнивают с известными генетическими данными и проверяют, нет ли признаков современного загрязнения.
— То есть можно взять кровь с этого наконечника?
— Если она там действительно сохранилась — возможно, удастся найти хотя бы следы биологического материала. Но кровь сама по себе не означает автоматически хорошо сохранившийся геном. Гемоглобин может сохраниться, отдельные белки — тоже, а целая пригодная для анализа ДНК — совсем другой вопрос.
Она задумалась.
— Более того, даже если мы получим древнюю человеческую ДНК, мы не сможем просто сказать: «Вот ДНК Иисуса». Для такого вывода нужен независимый эталон для сравнения. А у нас нет подтверждённого образца генома Иисуса.
— Значит, доказать это невозможно?
— Не совсем. Можно получить древний генетический профиль и доказать его возраст, происхождение, степень загрязнения, родственные характеристики, возможно, даже некоторые особенности популяционного происхождения. Но установить личность конкретного человека без надёжного сравнительного образца крайне трудно.
Я посмотрел на наконечник. Теперь он казался мне совершенно другим. Ещё утром это был странный кусок металла. Потом — неизвестный химический элемент. Затем — возможное древнее оружие. Теперь же передо мной лежала вещь, которая, согласно древней традиции, могла быть связана с самым известным распятием в истории человечества.
И вдруг я впервые понял, почему мой отец мог так тщательно скрывать эту реликвию. Если хотя бы часть того, что говорила Валентина, окажется правдой, речь шла уже не о семейной тайне. Речь шла о тайне, которая могла изменить историю..
— Но есть другой факт, не менее странный, — сказал я, глядя Валентине прямо в глаза. — Этот наконечник сделан из металла, которого нет на Земле. Как у простого римского солдата могло оказаться оружие из вещества, которое современная наука ещё даже не открыла? Кто дал ему это оружие? И, главное, кто смог его выковать?
Фрау Борщ растерянно посмотрела на меня.
— Я вас не понимаю. Из какого металла? Насколько мне известно, hasta, pilum или lancea обычно изготавливались из железа. Древко могло быть деревянным, а наконечник — железным. В более ранние эпохи использовали бронзу, но ко времени Цезаря римская армия в основном полагалась на железные наконечники. Медь и бронза могли применяться для отдельных деталей оружия, но не были основным материалом для боевых наконечников легионера.
— Это сто двадцать второй химический элемент в таблице Менделеева, — ответил я, откинувшись на спинку кресла. Мой взгляд был холоден и спокоен.
— И что?
— А то, что таблица сегодня заканчивается сто восемнадцатым элементом. Сто двадцать второй — лишь гипотетический элемент. Он ещё не открыт.
Я произнёс это прямо и жёстко, наблюдая за её лицом. Валентина побледнела.
— Но у вас в руке...
Она замолчала, словно сама не знала, что именно хотела сказать.
— Его исследовал доктор Магвайер. Вы его знаете.
— Да, конечно.
— Он изучил наконечник на лабораторном оборудовании. И утверждает, что вещество обладает характеристиками, которые могут соответствовать элементу 122. По его словам, если результаты подтвердятся, это будет открытие мирового значения.
Я сделал паузу.
— А теперь подумайте сами. Если это действительно унбибий, откуда он взялся две тысячи лет назад? Кто создал этот металл? Кто смог изготовить из него оружие? Кто доставил его на Землю? И зачем? Чтобы вручить римскому солдату? Чтобы тот использовал его для казни одного человека?
Я сам слышал, как всё это звучит, и чем дальше говорил, тем более невероятной казалась собственная мысль.
— Чтобы тот проткнул Иисуса Христа...
Валентина открыла рот, но ничего не произнесла. Казалось, ей действительно не хватало воздуха. Она смотрела на наконечник так, словно тот только что превратился в живое существо.
Но и я сам испытывал нечто похожее. Я привык доверять фактам, измерениям, документам, вещам, которые можно проверить и повторить. Я был атеистом. Я не верил в чудеса и никогда не строил свою жизнь вокруг религиозных представлений. Однако теперь факты один за другим складывались в настолько странную последовательность, что даже мне становилось не по себе.
— И кто? — спросила наконец Валентина.
Я пожал плечами.
— Может, ангелы?
Слово сорвалось с языка совершенно неожиданно. Я сам удивился тому, что произнёс. Ангелы? Я ведь не верил в ангелов, духов, загробную жизнь, рай, ад, чистилище и Сатану. Я считал всё это продуктом человеческого воображения, попыткой объяснить неизвестное до появления науки. А теперь сидел в библиотечном кабинете и всерьёз обсуждал возможность того, что кто-то принёс на Землю невозможный металл, изготовил из него копьё и вложил его в руки римского солдата.
Валентина некоторое время молчала. Затем её лицо постепенно изменилось. Напряжение ушло. Она глубоко вдохнула, поправила очки и положила ладони на стол, словно заставляя себя вернуться из мира невероятных предположений в привычную реальность.
Но взгляд её стал другим. В нём появилась сосредоточенность.
— Тогда история распятия Христа приобретает совершенно иную окраску, — тихо сказала она.
— Почему?
— Потому что всё было предопределено.
— Что именно?
— Предательство Иуды Искариота. Решение Понтия Пилата. Передача Иисуса римским властям. Казнь. Сотник Лонгин. И, наконец, воскресение.
Она говорила медленно, словно сама выстраивала перед собой цепь событий.
— Если ваша гипотеза верна, то получается, что задолго до распятия кто-то позаботился о том, чтобы у римского воина оказалось особое копьё. Не просто оружие. Наконечник из материала, способного, возможно, сохранить биологический след человека на протяжении огромного промежутка времени.
Она посмотрела на меня.
— И этим копьём проткнули уже умершего Иисуса.
Я молчал.
— Есть Туринская плащаница, — продолжила Валентина. — Она породила огромное количество споров. Исследования, интерпретации, датировки, вопросы загрязнения... Но если предположить, что на ней не удалось получить пригодный генетический материал, это ещё не означает, что его нельзя обнаружить где-то ещё. Возможно, этот металл действительно сохранил какие-то биологические остатки.
Она снова посмотрела на наконечник. И тут я увидел, как в её глазах что-то изменилось. Это был уже не восторг учёного и не любопытство историка. В её взгляде мелькнул настоящий страх. Зрачки словно расширились, лицо стало напряжённым, а губы едва заметно побледнели.
Она смотрела на реликвию так, будто впервые поняла не её ценность, а возможные последствия её существования.
— Вы боитесь? — спросил я.
Валентина не сразу ответила.
— Мы вступили на территорию, где тысячелетиями идёт война, — наконец тихо сказала она. Ее била мелкая дрожь.
— Что ещё за война? — не понял я. — Я знаю Столетнюю войну, Тридцатилетнюю войну, знаю войны между империями, религиозные войны... О чём вы?
Она подняла глаза.
— О войне в небесах.
У меня по спине прошёл холодок. Я машинально посмотрел туда, куда она указывала. Палец Валентины был направлен вверх — прямо в бетонное перекрытие между первым и вторым этажами. Конечно, она имела в виду не этот потолок.
Но почему-то именно сейчас мне стало не по себе от того, что над нами находилось всего несколько десятков сантиметров бетона, а ещё выше — небо. И где-то за этим небом, в бесконечной темноте космоса, могли находиться ответы на вопросы, которые человечество задавало себе две тысячи лет.
— Расскажите мне, кто обещал вам десять миллионов франков за этот pilum?
Я сосредоточился, пытаясь восстановить в памяти лицо старика. Высокий, сухощавый, с необычайно глубокими глазами, в которых было что-то такое, чему я тогда не придал значения. Я вспомнил его голос, манеру говорить, спокойствие, с которым он назвал сумму, будто десять миллионов франков были для него мелкой платой.
— Он назвался Агасфером.
Валентина застыла.
— Агасфер?
— Да. А что?
— Вы знаете, кто это за человек?
— Нет, я же не полицейский, чтобы иметь базу данных на всех граждан Швейцарии, — сердито ответил я. — Фамилию я не знаю. Он представился только именем.
Валентина медленно опустила руки на стол.
— Этому человеку не нужна фамилия, — прошептала она.
— Почему?
Она посмотрела на меня.
— Его имя уже значит слишком много.
— Агасфер?
— Да.
В кабинете стало тихо. Где-то за дверью прошёл студент, послышались приглушённые голоса, затем шаги стихли.
— Вы слышали это имя в каком-нибудь другом контексте? — спросила она.
Я покачал головой.
— Нет.
— Тогда вы слышали о нём сегодня впервые. А я надеялась, что ошиблась.
— В чём?
Валентина сняла очки и положила их рядом с книгой.
— В старой христианской легенде существует человек, которого называют Вечным Жидом. Согласно наиболее известной версии предания, во время пути Иисуса на Голгофу один человек отказался позволить измученному узнику остановиться возле его дома. В некоторых вариантах легенды он оскорбил Иисуса, в других — прогнал его, а в третьих — не позволил ему присесть у стены, когда тот остановился передохнуть.
Она говорила тихо, словно пересказывала не легенду, а что-то, чему сама не хотела придавать слишком большого значения.
— И тогда Иисус произнёс слова, которые стали основой всего предания: «Иди, но я пойду, а ты будешь ждать меня». Смысл различается в разных версиях, но наказание всегда одно. Человек обречён странствовать до Второго пришествия Христа. Он не может умереть.
— И его зовут Агасфером?
— В некоторых традициях — да. Но существуют и другие имена. Картафил, Ахасфер, Агасфер. Со временем образ превратился в легенду о человеке, который живёт столетиями и веками наблюдает за историей человечества.
Я усмехнулся.
— Значит, сказка о бессмертном евреe.
Валентина резко подняла глаза.
— Не называйте это так.
В её голосе впервые прозвучала жёсткость.
— Почему?
— Потому что это не просто сказка. Это один из самых известных европейских мифов о вечном страннике. Он возник в христианской культуре Средневековья и на протяжении веков обрастал подробностями. Важно другое: этот образ имеет огромное значение для литературы, искусства и религиозной традиции. Но исторических доказательств существования такого человека нет.
— То есть Агасфер, который приходил ко мне, просто совпадение?
Валентина не ответила. Я посмотрел на неё.
— Получается... вы хотите сказать, что он до сих пор жив?
Она долго молчала.
— Я не знаю, — наконец сказала она. — Я не знаю, проклял ли его Иисус. Не знаю, было ли вообще проклятие. Не знаю, существовал ли тот человек исторически. Но если ваш Агасфер действительно тот, кого описывает легенда...
Она замолчала.
— Тогда что?
— Тогда он живёт очень давно.
Я невольно усмехнулся.
— И ему нужен наконечник Лонгина.
Валентина кивнула.
— Если ваша реликвия действительно является тем самым наконечником, то это объясняет его интерес. Но не объясняет главного.
— Чего именно?
— Зачем он ему?
Я пожал плечами.
— Без понятия.
Мы несколько секунд молчали. Валентина снова взяла очки, но надевать их не стала.
— А книгу кто предложил вам прочитать?
— Какую книгу?
Она посмотрела на меня с раздражением.
— «Артефакты и реликвии христианства».
— Какая-то женщина. Она пришла мне на почту, заказала и оплатила. Но заявила, что заказ сделан для меня, мол, я должен ее прочитать...
— Какая женщина? Опишите...
Я задумался. Перед глазами снова возникло её лицо. Красота, которую невозможно было не заметить. Не просто привлекательная женщина — в ней было что-то такое, что заставляло задержать взгляд. Я вспомнил её голос, улыбку, почти незаметное движение головы.
— Очень красивая.
Валентина приподняла брови.
— Насколько красивая? - видимо, мужское понимание женской красоты для нее было недоступным. Хотя обычно все женщины ревностно относились друг к другу.
Я сам не знал, почему ответил именно так:
— Не просто красивая. Очень красивая.
— И как её звали?
— Лилит.
Валентина замерла. Совершенно неподвижно.
— Лилит...
Она произнесла это имя едва слышно. Затем закрыла глаза и медленно подняла ладони к губам, словно хотела удержать внутри себя крик.
— Лилит... о боже.
Я почувствовал, как внутри у меня всё похолодело.
— Вы знаете её?
Валентина не ответила. Её пальцы дрожали. И впервые с момента нашей встречи я увидел на лице этой спокойной, образованной женщины не просто страх.
Я увидел ужас.
И это вызвало во мне ярость. Всё происходящее начинало напоминать дурную игру, правила которой знали все, кроме меня. Я был владельцем реликвии, получил её по наследству от отца, а теперь сидел в библиотечном кабинете и узнавал от совершенно посторонней женщины вещи, о которых, судя по всему, она знала гораздо больше меня.
— Слушайте, фрау Борщ, — сердито сказал я. — Я открылся вам и прошу пояснений. Меня бесит то, что вы, оказывается, знаете о наконечнике копья больше, чем я сам — человек, которому он достался по наследству! Это нечестно — скрывать от меня информацию.
Валентина открыла глаза. Несколько секунд она смотрела на меня молча, затем глубоко вдохнула, словно заставляя себя успокоиться.
И тут в кабинете раздался глухой звук.
Бом... бом... Настенные часы отбили час. Я только теперь заметил их. Это были старинные часы с тяжёлым маятником за стеклом, тёмным деревянным корпусом и большими латинскими цифрами на циферблате. Стрелки казались непривычно массивными, а медный маятник медленно раскачивался из стороны в сторону, отбрасывая слабые отблески на стену. В библиотечном кабинете эти часы выглядели почти символично — будто кусок прошлого, случайно оставшийся среди компьютеров, принтеров и современной научной литературы. Их равномерное тиканье вдруг стало особенно отчётливым.
— Итак? — спросил я.
Валентина поправила очки.
— Хорошо. Лилит — это первая жена Адама.
Я несколько секунд молча смотрел на неё.
— Какого ещё Адама? Я знаю Адама Смита, экономиста. Есть ещё Адам Опель, основатель автомобильной компании. Адам Мицкевич — поэт. Вы кого имеете в виду?
— Не этих Адамов, — едва заметно улыбнулась Валентина. — Первого человека.
— Чего?
— Согласно определённой древней традиции, Бог сначала создал Адама и Лилит.
Меня словно дубинкой ударили по лбу. Я машинально встал, сделал полшага назад и снова сел. В животе неприятно скрутило. Ведь вдруг с ужасом понял, насколько поверхностно знаю Библию. Впрочем, чему тут удивляться? Зачем атеисту читать священные книги? В моей библиотеке стояли труды Франсуа Кенэ, Пьера Буагильбера, Давида Рикардо, Карла Маркса, Джона Мейнарда Кейнса — люди, которые занимались тем, что действительно интересовало меня: экономикой, обществом, производством, капиталом, историей человеческих идей.
Религиозные тексты прошли мимо меня.
— Как? Разве не Ева? — спросил я. Это я точно знал.
— Ева появляется в Книге Бытия как жена Адама. Но история Лилит относится к другой традиции, более поздней и сложной.
— Но вы сказали, что она была первой женой.
— В средневековом еврейском предании — да. Самый известный текст, связывающий Лилит с Адамом как с первой женой, — «Алфавит Бен-Сиры». Это не книга Библии и не канонический библейский текст. Согласно этому преданию, Лилит была создана из той же земли, что и Адам, поэтому считала себя ему равной. Она отказалась подчиняться ему и покинула Эдем.
— Подождите. Она просто взяла и ушла?
— Именно такова легенда. В некоторых версиях она произносит имя Бога, после чего улетает из рая. Позднее вокруг этого образа возникло множество других преданий.
— Это написано в Библии?
— Нет, Марк. И вот здесь начинается самое интересное. Лилит не является персонажем библейского рассказа о сотворении человека в том виде, в каком его обычно представляют. В канонической Книге Бытия первой женщиной называется Ева. Образ Лилит как первой жены Адама сформировался позднее в еврейской фольклорной и мистической традиции.
Она немного помолчала.
— Вы знаете, сколько книг в Библии?
Я пожал плечами.
— Нет.
— И это зависит от традиции. В еврейском Танахе — двадцать четыре книги. В большинстве протестантских Библий — шестьдесят шесть книг: тридцать девять в Ветхом Завете и двадцать семь в Новом. В католическом каноне — семьдесят три книги, поскольку Ветхий Завет включает дополнительные книги, которые протестанты называют апокрифами или второканоническими. В православных традициях состав также отличается, и некоторые древние церкви имеют свои варианты канона.
Я слушал её, всё ещё пытаясь уложить в голове услышанное.
— А есть ещё апокрифы, древние комментарии, раввинистические тексты, мистические трактаты, средневековые легенды. Поэтому фраза «в Библии написано» далеко не всегда означает, что соответствующий текст действительно находится в каноническом Писании.
— Значит, Лилит там нет?
— В качестве первой жены Адама — нет. Но само имя Лилит связано с древней ближневосточной и еврейской традицией. Есть упоминание в Книге Исайи, однако там речь идёт не о первой жене Адама из поздней легенды. Образ развивался постепенно и со временем приобрёл совершенно иной смысл.
Я нахмурился.
— Тогда почему вы так испугались, когда услышали её имя?
Валентина посмотрела на меня поверх очков.
— Потому что теперь нужно соединить две вещи, Марк. Лилит — женщина, которая дала вам книгу. Агасфер — человек, который предлагает десять миллионов за наконечник. И между ними есть нечто общее.
— Что?
Она снова замолчала. За дверью кто-то засмеялся. Потом послышались шаги студентов, и коридор снова стих. Валентина медленно посмотрела на реликвию.
— Они оба относятся к древнейшим образам изгнания, проклятия и непокорности.
Я почувствовал, как внутри снова поднимается тревога.
— И вы хотите сказать, что женщина, назвавшаяся Лилит, действительно та самая Лилит? Первоженщина?
Валентина не ответила. Она лишь посмотрела на меня так, что я впервые пожалел, что вообще задал этот вопрос.
Тут я вдруг успокоился. После всего услышанного в голове неожиданно возникла простая мысль, почти спасительная в своей очевидности.
— Есть одна загвоздка в вашей теории.
— Какая? — спросила Валентина.
— Адам и Ева умерли. Пусть прожили сто лет или даже больше, но всё равно закончили свой земной путь. Ведь после грехопадения человек стал смертным. В конце концов, все мы умираем. Тогда почему Лилит должна жить?
Валентина посмотрела на меня спокойно, почти печально.
— Потому что, согласно преданию, она не была изгнана из Рая.
— Но почему?
— Потому что она не совершила того греха, который совершили Адам и Ева. Она не вкусила запретный плод. Она не нарушила Божьего запрета. Она всего лишь отказалась быть покорной женщиной Адама и покинула его. В некоторых поздних интерпретациях считается, что Бог не проклял её и не лишил бессмертия. Поэтому она осталась такой, какой был создан первый человек до грехопадения. Она как ангелы не может умереть!
Я вздохнул. День становился каким-то бесконечным. Ещё утром я был обычным человеком, который приехал в банк забрать отцовскую реликвию. Теперь я сидел в кабинете библиотекаря и обсуждал бессмертие, древние легенды, ангелов, демонов и человека, который якобы прожил две тысячи лет.
За несколько часов на меня обрушилось столько информации, что сознание словно перестало успевать её сортировать. Одни факты сталкивались с другими, воспоминания переплетались с услышанным, а привычная картина мира рассыпалась, как плохо собранная конструкция. Я чувствовал усталость не столько физическую, сколько умственную: хотелось закрыть глаза, отгородиться от всего этого и проснуться завтра в мире, где реликвия была просто куском старого металла, Агасфер — странным стариком, а Лилит — красивой женщиной, случайно приславшей мне книгу.
Но Валентина продолжила:
— Однако дело не в этом.
Я открыл глаза.
— А в чём?
Она сделала паузу.
— В том, что Лилит вышла замуж за Самаэля.
— Какого ещё Самаэля?
Валентина посмотрела на меня так, будто не могла понять, как можно ничего не знать о том, о чём она говорила.
— Самаэля. Согласно некоторым иудейским мистическим и фольклорным традициям, это могущественный ангел, связанный с силами смерти, обвинения и суда. В позднейших легендах его образ переплетается с образом падшего ангела.
— И что значит «могущественный»?
— В некоторых текстах ему приписывается чрезвычайно высокий статус среди небесных сил. Но здесь важно не смешивать разные традиции: библейский текст, раввинистические комментарии, апокрифы и позднюю мистику. Образ Самаэля менялся на протяжении веков.
Я наморщил лоб.
— Впервые слышу.

Глава 9. Сова

Валентина едва заметно улыбнулась.
— О-о, нет, Марк. Ты его знаешь. В каком-то смысле его знает вся планета.
— И кто же это?
— Тот, кто восстал против Бога.
Я сразу понял.
— Мятеж устроил Сатана.
— Вот именно.
Она взяла лист бумаги и, словно читая лекцию, написала несколько имён.
— В различных религиозных и литературных традициях фигура противника Бога получает разные имена и эпитеты. Самаэль, Люцифер, Сатана, Шайтан, Вельзевул, Мастема, Абаддон — хотя это не просто взаимозаменяемые имена одного персонажа. Их образы возникали в разные эпохи и в разных текстах, и позднейшая культура часто объединила их в единую фигуру Дьявола.
Она подняла взгляд.
— Но в некоторых традициях Самаэль оказывается связан с Лилит.
Я почувствовал неприятный холод.
— То есть Лилит стала женой Самаэля?
— В некоторых поздних преданиях — да. И если принять именно эту версию, получается довольно странная картина.
— Какая?
Валентина посмотрела на лежащий между нами наконечник.
— Лилит приходит к вам и даёт книгу о христианских реликвиях. Агасфер предлагает десять миллионов за копьё. А теперь мы обнаруживаем, что речь может идти о наконечнике, который, согласно легенде, связан с распятием Христа.
Она говорила всё тише.
— И если предположить, что Агасфер действительно тот самый Вечный Жид, а женщина действительно называет себя именем Лилит не случайно...
Она не закончила. Мне уже не хотелось слышать продолжение.Но он звучал:
— Тогда наконечник нужен...
Я замолчал. Валентина смотрела на меня молча.
— Сатане? — произнёс я наконец. Слово прозвучало почти шёпотом. И в тот же момент по спине у меня прокатился липкий холодный пот. Он начался где-то между лопатками и медленно спустился ниже, под воротник рубашки. Я машинально провёл ладонью по шее и почувствовал, что пальцы стали влажными.
Я вдруг понял, что впервые за всю жизнь произнёс это имя не как метафору, не как религиозный термин и не как насмешку над верующими. А как возможное имя того, кто хотел получить вещь, лежавшую сейчас передо мной.
Валентина не ответила. Она лишь медленно посмотрела на наконечник. И мне показалось, что в тишине кабинета снова стало слышно старое маятниковое часы. Тик. Так. Тик. Так. Будто отсчитывали время до чего-то, о чём мы пока даже не догадывались.
— Вы верующая? — спросил я Валентину.
Она вздрогнула, словно вопрос оказался неожиданным, хотя после всего сказанного его, наверное, следовало ожидать.
— Да. Я православная, принадлежу к Русской православной церкви. У нас в роду все православные. Не могу сказать, что я фанатично религиозный человек, но дома всегда соблюдала традиции: праздники, посты, иногда ходила в церковь. Впрочем, особо глубоко над этим не задумывалась. Меня прежде всего интересовала история человечества, а религию я рассматривала как часть формирования цивилизации, культуры, государств, человеческой психологии. Но сейчас… — она на мгновение замолчала и посмотрела на наконечник. — Сейчас я чувствую, что соприкасаюсь с чем-то тайным, большим и, возможно, опасным. И это меня, признаюсь, слегка напрягает.
— Насколько напрягает, фрау Борщ?
Она усмехнулась, но в её улыбке уже не было прежней безмятежности.
— Сильно. Лилит, Самаэль — это персонажи явно не из доброго мира. В другой ситуации я бы приняла вашу историю за шутку, мистическую фантазию или просто невероятный рассказ. Но… — она осторожно коснулась пальцами наконечника, — сто двадцать второй элемент лежит у меня на ладонях. И этого уже не объяснишь религиозным воображением. Наука, как вы понимаете, имеет неприятную привычку разрушать красивые легенды. Но иногда она, наоборот, подтверждает то, во что мы предпочитали не верить.
Я задумался. До сих пор всё происходившее можно было разделять на отдельные странности: неизвестный металл, семейная тайна, Агасфер, Лилит, книга, странные совпадения. Но Валентина словно собрала их в одну цепь, и от этого становилось не по себе.
— Вы думаете, что Сатана охотится за этой реликвией? — осторожно спросил я.
— Судя по всему, да. И, возможно, не только он. Есть Агасфер, есть Лилит, а могут существовать и другие люди, которым нужен наконечник. Подумайте сами: если хотя бы часть легенды окажется правдой, перед нами не просто древний кусок металла. Это символ Христа, возможно — одна из величайших христианских реликвий. Такой предмет способен породить политическое безумие. За ним могут охотиться религиозные фанатики, радикальные организации, преступники, люди, желающие использовать его как инструмент давления. Иногда символ оказывается опаснее оружия, потому что способен заставить людей идти на смерть.
Я сидел молча, переваривая услышанное. Мне всё больше казалось, что эта русская библиотекарь права. Ещё несколько часов назад я считал, что передо мной просто семейная вещь, пусть и очень старая. Теперь я понимал: если информация о наконечнике выйдет наружу, вокруг него мгновенно возникнет рынок, политика, религия, спецслужбы и, возможно, люди, готовые убивать за обладание им. А если к этому добавить слова Агасфера и всё, что рассказывала Валентина о Лилит и Сатане, становилось ясно, что десять миллионов могли оказаться далеко не самой большой ставкой в этой игре.
— И что вы предпримете? — осторожно спросил я.
Валентина снова улыбнулась, но на этот раз в её лице появилась какая-то неожиданная решительность.
— Раз я уже вовлечена в эту историю и стала её частью, значит, помогу вам. У меня есть кузина — криминалист. Она занимается исследованиями ДНК. Сегодня преступления раскрывают не только дедукцией и опросами свидетелей. Лабораторный анализ биологических следов способен рассказать о человеке больше, чем десятки показаний. Светлана сможет нам помочь.
— Светлана?
— Моя двоюродная сестра. Она живёт в Цюрихе и работает там.
Я нахмурился.
— Но это может быть опасным делом.
— Знаю. — Валентина пожала плечами. — Но, Марк, я не трусиха. Постою за себя. А кроме того, если мы действительно хотим понять, что перед нами, нельзя сидеть сложа руки и строить догадки. Нам нужны факты.
Она резко поднялась из-за стола и принялась собираться с такой стремительностью, будто решение было принято не минуту назад, а несколько дней тому назад. Очки исчезли в небольшом футляре, телефон отправился в сумочку, следом туда же полетели помада, ключи, кошелёк, блокнот, ручка и ещё несколько совершенно непонятных мне предметов из того самого женского арсенала, назначение которого мужчины, вероятно, никогда не узнают. Наконец Валентина поправила волосы, надела пиджак и взяла сумочку Gucci.
Я поднялся вслед за ней, всё ещё ошеломлённый её решительностью. Похоже, мы действительно могли управиться за один день: найти специалиста, провести исследование и получить хотя бы первые результаты. В тот момент мне казалось, что всё можно решить несколькими телефонными звонками и лабораторным анализом. Мы ещё не понимали, насколько наивно звучала эта мысль.
Мы не знали, что, покидая библиотеку, фактически ступаем на тропу, с которой уже не сможем просто свернуть обратно.
— Хорошо, — сказал я. — Моя машина припаркована здесь.
— Я предупрежу сотрудников, что отлучусь в Цюрих по необходимым делам. Надеюсь, сегодня я не окажусь слишком востребована студентами и коллегами. Особенно профессорами.
Она ещё раз оглядела кабинет, проверяя, ничего ли не забыла, затем взяла со стола телефон и направилась к двери. Меня поразила скорость, с которой эта женщина изменилась. Ещё несколько минут назад передо мной сидела спокойная университетская библиотекарь, привыкшая к рукописям, каталогам и тихому шелесту страниц. Теперь же я видел человека, который, несмотря на свой возраст, действовал почти стремительнее меня. В её движениях не было суеты — только чёткая последовательность: проверить телефон, взять ключи, закрыть сумочку, выйти.
Она остановилась у двери и посмотрела на меня.
— Ну что, Марк? Идём?
— Идём.
Я ещё раз взглянул на наконечник, который она бережно завернула в синюю ткань и передала мне. Я спрятал его под кожаную куртку. И мы вышли из кабинета.
В коридоре продолжалась обычная жизнь института: студенты торопились на занятия, кто-то смеялся, кто-то спорил возле автомата с кофе, из открытой аудитории доносился голос преподавателя. Всё выглядело настолько буднично, что происходящее со мной казалось почти нереальным.
Но где-то за окном, на крыше здания напротив, на мгновение мелькнула тёмная птица. Я её не заметил. Валентина тоже. Сова повернула голову и несколько секунд неподвижно смотрела вслед двум людям, спускавшимся по лестнице. Затем бесшумно расправила крылья.
Но неприятности уже ожидали нас, причём начались они едва ли не в ту же минуту, когда мы покинули здание библиотеки ZHAW. Мы успели пройти всего несколько десятков метров и уже подходили к моей машине, когда я заметил, что навстречу нам движутся трое мужчин. Сначала я не придал им значения: один был среднего роста, в тёмной куртке и джинсах, второй — чуть выше, с короткими усами и зеркальными солнцезащитными очками, а третий представлял собой довольно внушительную фигуру — толстый, широкоплечий, с тяжёлой походкой и круглым лицом. Все трое выглядели совершенно обычно, словно просто оказались на парковке одновременно с нами. Но что-то в их движениях заставило меня насторожиться. Они не расходились в стороны, как это делают случайные прохожие, а постепенно смыкали вокруг нас пространство.
Первый остановился всего в нескольких шагах от меня. Когда он поднял руку, я увидел на предплечье татуировку — чёрную крысу с длинным хвостом. И тут же понял, что дело плохо. Он резко выхватил телескопическую дубинку.
— Отойди от женщины! — рявкнул он.
Я даже не успел ответить. Мужчина сделал шаг вперёд и замахнулся. Инстинкт сработал раньше мысли. Я отступил на полшага, одновременно увёл корпус в сторону и поднял левую руку, блокируя его вооружённую руку предплечьем. Дубинка просвистела буквально в нескольких сантиметрах от моего лица. Я перехватил его запястье и второй рукой захватил предплечье, используя его собственную инерцию. В айкидо меня когда-то учили главному принципу: не пытаться остановить силу там, где её можно направить в сторону.
Я повернул корпус, потянул его руку на себя и вниз, одновременно выворачивая кисть наружу. Нападавший потерял равновесие. Я шагнул ему за спину, сохраняя захват, и прижал его руку к корпусу. Он попытался вырваться, но я резко увеличил давление на локтевой сустав.
— А-а-а! Шайзе! Отпусти!
Дубинка выпала на асфальт. Мужчина дёрнулся назад, пытаясь ударить меня свободной рукой, но я успел уклониться, пропустив кулак мимо плеча. Затем развернул его и толкнул вперёд. Он потерял равновесие и рухнул на колено, а я удерживал его руку так, чтобы он уже не мог воспользоваться ею.
Однако справа раздался крик:
— Получай!
Усатый в зеркальных очках бросился на меня. В его правой руке блеснул металлический кастет. Я отпустил первого и резко развернулся. Кулак с кастетом прошёл мимо моего подбородка. Я ушёл внутрь дистанции, перехватил его запястье обеими руками и оттолкнул его руку в сторону. Он попытался ударить левой, но я блокировал предплечье и повернул корпус, заставляя его потерять равновесие.
— Стой! — крикнул я.
— Пошёл ты! — взревел он,пытаясь вырваться, но я провёл болевой контроль на кисть и локоть, заставляя его развернуться боком. Мужчина взвыл и выругался. Кастет выпал из его руки.
Я уже собирался оттолкнуть его, когда услышал тяжёлое сопение. Третий. Толстяк. Он стоял немного в стороне и смотрел на меня с выражением бешеного упрямства. Затем неожиданно рванул вперёд.
Но на этот раз целью оказался не я. Валентина шагнула ему навстречу. Я успел только подумать: «Что она делает?» И тут шестидесятилетняя библиотекарь внезапно превратилась в совершенно другого человека.
Толстяк попытался схватить её за плечи, но Валентина ушла в сторону, подставила бедро и перехватила его руку. Его собственный разгон сделал остальное: она резко потянула его вперёд и вниз, одновременно развернув корпус. Мужчина с грохотом рухнул на асфальт.
— Ах ты старая... — начал он, но договорить не успел.
Валентина мгновенно оказалась рядом, зафиксировала его руку и прижала плечо к земле.
— Лежать! — неожиданно громко приказала она.
Толстяк попытался перевернуться.
— Не дёргайся, дорогой, — спокойно сказала она. — А то будет больнее.
Он дёрнулся ещё раз.
— А-а-а! Чёрт!
— Я предупреждала.
Я уставился на неё с открытым ртом.
— Фрау Борщ...
— Потом, Марк! — отрезала она.
Первый нападавший снова поднялся. Его лицо было перекошено от ярости. Он бросился на меня, но теперь я был готов. Я шагнул в сторону, перехватил его руку и заставил его развернуться. Он попытался ударить меня второй рукой, однако я блокировал удар и толкнул его в грудь. Мужчина пошатнулся и снова рухнул на асфальт.
Усатый лежал рядом, держась за запястье и осыпая меня такой отборной руганью, какой, вероятно, не услышишь даже в самых дурных барах Цюриха. Третий всё ещё находился под контролем Валентины.
Через несколько минут всё было кончено. Трое мужчин лежали на асфальте, кто-то стонал, кто-то ругался, а один просто тяжело дышал, глядя в небо. Телескопическая дубинка валялась возле автомобиля, кастет лежал чуть дальше.
Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. Люди останавливались, переглядывались, кто-то снимал происходящее на телефон. Женщина с пакетом прижала ладонь ко рту, а молодой парень отошёл на несколько метров и начал кому-то звонить.
— Полиция? — донеслось до меня. — Да, здесь драка. Трое мужчин напали на мужчину и женщину... Да, оружие есть...
Я посмотрел на лежавших людей, затем на Валентину. Она спокойно поправляла волосы.
— Нам нужно уходить, — сказала она.
— Но полиция...
— Марк, ты действительно хочешь сейчас объяснять швейцарской полиции, почему у тебя при себе неизвестный наконечник из невозможного металла, а рядом лежат трое вооружённых людей?
Я замолчал.
— Справедливо, — признал я.
Мы быстро сели в машину. Volkswagen Golf рванул с парковки и вскоре влился в плотный поток, двигавшийся в сторону Цюриха. Город постепенно остался позади, и перед нами открылась трасса. Машины шли плотными рядами, мелькали дорожные указатели, за ограждением тянулись зелёные поля, а вдали виднелись холмы. Я держал руль обеими руками и только теперь почувствовал, насколько сильно меня трясёт.
— Чёрт... — выдохнул я. — Они действительно хотели нас схватить. Они нас ждали! И они знали, что реликвия у меня! Думали, что легко ее заберут...
Валентина сидела рядом совершенно спокойно. А потом вдруг рассмеялась. Я повернул голову.
— Что?
— Я вспоминаю лицо этого толстяка.
Она снова засмеялась.
— Вы его уложили на землю так, будто всю жизнь этим занимались, - с изумлением произнес я. - Вы неплохо справились.
— Я предупреждала, что могу постоять за себя.
Она поправила очки и посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.
— Правда, Марк, я не думала, что в шестьдесят лет снова буду вспоминать свою молодость.
— Где вы этому научились?
— В восемьдесят третьем году. В студенческие годы занималась кэтч (catch-as-catch-can wrestling) - борьбой с захватами, бросками, удержаниями и элементами постановочного профессионального рестлинга. Выступала в Цюрихе и Берне, получала какие-то награды. Хотя это не система самообороны, но, как оказалось, приемы весьма эффективны для удержания противника в весьма удручающем положении, — ответила она. — И, кажется, кое-что тело всё-таки помнит.
Я снова посмотрел на дорогу. Смешно. Ещё утром я думал, что моя главная проблема — понять, что именно оставил мне отец. Теперь я ехал в Цюрих вместе с шестидесятилетней русской аристократкой-библиотекарем, которая умела бросать тяжёлых мужчин на асфальт, везя под курткой наконечник копья из несуществующего элемента. И где-то впереди нас ждала женщина-криминалист, которая должна была попытаться найти в двухтысячелетнем металле кровь Иисуса Христа. Если бы утром мне кто-нибудь рассказал такую историю, я бы решил, что человек сошёл с ума.
Теперь же я начинал понимать: сошёл с ума не рассказ — с ума постепенно сходил мой прежний мир.
Я крутил баранку и внимательно следил за дорогой. Час пик ещё не начался, однако автобан уже был довольно загружен: основной поток действительно двигался в сторону Цюриха. Машины шли плотной вереницей, между ними оставалось не так много свободного пространства, но движение пока сохраняло нормальный темп. Я знал, что ближе к четырём часам картина изменится: люди начнут возвращаться домой, направление потока постепенно поменяется, а на отдельных участках возникнет знаменитый швейцарский Stau — пробка, когда ещё недавно свободная трасса вдруг превращается в длинную цепочку почти неподвижных автомобилей. Скорость падает с сотни до восьмидесяти, потом до шестидесяти, сорока, а иногда и вовсе до шага. Причём самое неприятное заключается в том, что впереди может не быть никакой очевидной причины: просто слишком много машин одновременно пытаются попасть в одно и то же место.
Пока же автобан двигался. Белые и серебристые автомобили мелькали в соседних полосах, периодически кто-нибудь перестраивался, аккуратно включая указатель поворота. Над дорогой стоял лёгкий гул шин, который смешивался с равномерным урчанием двигателя моего Volkswagen Golf.
День оставался тёплым и ясным. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и его свет отражался от стёкол машин, заставляя время от времени прищуриваться. В небе появился пассажирский самолёт. Он шёл на высоте, постепенно набирая высоту, и за ним тянулся длинный белый инверсионный след, который медленно расплывался на голубом фоне. Неподалёку находился аэропорт Цюрих-Клотен — крупнейший международный аэропорт Швейцарии. Самолёты здесь были обычной частью пейзажа: одни уходили на запад и юг, другие заходили на посадку, и время от времени над пригородами появлялись огромные лайнеры, которые через несколько минут скрывались за облаками.
Валентина сидела рядом и какое-то время молча смотрела в окно. Потом неожиданно подалась вперёд.
— Странно... Я вижу большую птицу.
— Где?
Она указала пальцем вверх и немного назад.
— Там. Она летит примерно параллельно нам.
Я мельком посмотрел в зеркало, но ничего не увидел.
— Птица?
— Да. Она держит дистанцию. Не приближается и не отстаёт. Такое ощущение, будто она нас преследует.
Я усмехнулся.
— Может, это дрон? — предположил я, хотя сам не особенно верил в собственную версию. — Сейчас чего только не запускают. Может, контролируют движение транспорта. Хотя я скорость выдерживаю, правила не нарушаю.
— Нет, Марк. Это не дрон.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я вижу крылья.
Она снова посмотрела вверх.
— Это сова.
У меня почему-то засосало под ложечкой. Я уже слышал это слово несколько раз за последние дни. Сначала у банка, потом возле ZHAW, а теперь птица каким-то образом сопровождала нас даже на автобане.
— Сова? — переспросил я. — Меня уже несколько дней преследует сова. После того, как в почтовое отделение вошла Лилит.
Валентина резко повернула голову.
— Лилит?
— Да.
На лице женщины появилось выражение, которое я уже научился распознавать: она только что сопоставила два факта, которые до этого существовали в её голове отдельно.
— Ох... Теперь ясно.
— Что именно?
— Это Лилит нас преследует.
Я недоверчиво посмотрел на неё.
— Вы хотите сказать, что это её ручная птица?
— Нет.
— Тогда что?
Валентина посмотрела на небо.
— Сова — это сама Лилит.
Я чуть не рассмеялся.
— Простите?
— Не смейтесь. В древней традиции Лилит действительно связывается с ночной птицей. Самое известное свидетельство — книга пророка Исаии, где в еврейском тексте встречается слово l;l;t. В разных переводах оно передавалось по-разному: как ночное существо, ночной дух, сова или ночная птица. В Септуагинте и позднейших переводческих традициях образ тоже менялся. А в более позднем еврейском фольклоре и демонологии Лилит уже прочно связана с ночными птицами.
— Но это ещё не означает, что она превращалась в сову.
— Конечно, не означает. Я говорю о традиции, а не о научно установленном факте. Есть и более древний культурный фон: месопотамские демонические существа, связанные с именами Lil;tu и Lil;, были связаны с ночью и опасными духами. Позднее эти образы смешивались с еврейским образом Лилит. А знаменитое изображение крылатой женщины на так называемом рельефе Берни окружено совами, хотя отождествление самой фигуры с Лилит остаётся спорным.
Я нахмурился.
— То есть прямого текста «Лилит превратилась в сову» нет?
— В канонической Библии — нет. И я не хочу выдавать легенду за исторический факт. Но для нашего случая это совпадение слишком уж необычное. Женщина, называющая себя Лилит, появляется рядом с вами. После этого вы несколько раз замечаете сову. Теперь эта же птица следует за нашей машиной. Если принять существование сверхъестественного, которое мы сегодня уже не можем полностью исключить...
Она замолчала.
— ...то версия становится вполне возможной, — закончил я.
— Именно.
Я снова посмотрел в зеркало. Между облаками действительно мелькнула тёмная фигура. На мгновение она исчезла за солнечным бликом, а потом появилась снова, далеко справа от нас. Слишком далеко для обычного наблюдения, но достаточно близко, чтобы я успел заметить широкие крылья.
У меня неприятно похолодели ладони.
— Допустим, это Лилит, — сказал я. — Но зачем она нас преследует?
— Вот это я и хотела бы знать.
Некоторое время мы ехали молча. Впереди нас двигался тёмно-синий Chevrolet, за ним серебристый Ford. Позади почти вплотную держались два больших грузовика, один с полуприцепом, другой с высоким закрытым кузовом. Чуть дальше виднелся туристический автобус с испанскими номерами. На его борту была нарисована улыбающаяся пальма и несколько ярких фотографий морского побережья — настолько беззабездно выглядел этот автобус, что он казался частью совершенно другой жизни.
Мотор ровно урчал, колёса шуршали по асфальту, а я пытался сосредоточиться на дороге.
— Но я не понимаю одного, — сказал я. — Зачем Сатане ДНК Иисуса?
Валентина задумалась. Она смотрела прямо перед собой, но, судя по выражению её лица, находилась уже далеко от автобана.
— Всё дело в незаконченности цифры...
— Какой цифры?
Она повернулась ко мне.
— 666.
Я ничего не ответил.
— Марк, если принять нашу гипотезу, Сатана не просто хочет получить святыню. Ему нужен ключ. Доказательство. Материальный след Божественного в человеческом теле. Он хочет понять то, чего никогда не мог понять полностью.
— Бога?
— Да.
Она произнесла это слово совсем тихо.
— А число зверя? Шестьсот шестьдесят шесть. Три шестёрки. Три раза шесть. Шесть, запятая, шестьдесят шесть. Почти семь.
— И что значит «почти»?
Валентина посмотрела на меня.
— Именно это нам и предстоит выяснить. Если семь — число полноты, завершённости, то шесть — ещё нет. А 666 становится почти идеальной системой, но всё равно остаётся ниже семёрки.
— То есть Сатана хочет стать семёркой?
— Возможно.
Впервые за всё время Валентина произнесла это без улыбки.
— Не просто равным человеку. Не просто сильнее ангелов. Он хочет достигнуть того уровня, который принадлежит только Богу.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. И в этот момент в зеркале заднего вида я снова увидел птицу. Она летела за нами. Не приближаясь. Не отставая. Словно ждала.
— Зверь не носит число шестьсот шестьдесят шесть. Он носит число, которому не хватает одной трети до семи. Шесть целых и две трети — это 6,666… или, если записать дробью, двадцать третьих. До семи действительно не хватает всего одной трети.
Валентина говорила теперь медленно, словно сама только что обнаружила в собственной мысли нечто, что прежде не замечала.
— Получается, Бог создал мир за семь ступеней, а Сатана смог повторить только шесть и две трети. Последнюю треть он не способен создать, потому что она связана не с материей, а... со свободной волей человека.
— Хм... — только и произнёс я.
Мне нечего было добавить. Я никогда не воспринимал религию как систему, которую можно обсуждать всерьёз, а тем более связывать с математическими последовательностями. Но сейчас странным образом всё, что говорила Валентина, ложилось в общую картину — пусть даже сама картина была совершенно безумной.
Она продолжила:
— Что отделяет Зверя от Бога? Люди тысячелетиями ищут ответ. Вера? Любовь? Душа? Бессмертие? Знание? Возможно. Но если рассуждать в рамках нашей гипотезы, ответ оказывается почти математическим: одна треть.
Я посмотрел на неё.
— Одна треть чего?
— Полноты. Завершённости. Возможно, именно эта одна треть и есть свободная воля человека. Сатана может воздействовать на тело, память, страх, желания, может искушать, обманывать, заставлять человека страдать. Но создать настоящую свободную волю он не способен. Он может подтолкнуть человека к выбору, может окружить его обстоятельствами, может сделать один путь почти невыносимым, а другой — невероятно привлекательным. Но последний шаг человек делает сам.
Она на мгновение замолчала.
— И тогда число 666 становится не просто символом зла. Оно становится пределом могущества самого Сатаны.
Валентина произнесла последнюю фразу почти шёпотом и вдруг замолчала. Похоже, она сама была ошеломлена собственными рассуждениями. Её взгляд застыл где-то за лобовым стеклом, а пальцы медленно перебирали ремешок часов.
Я тоже ничего не говорил.
За окном постепенно менялся пейзаж. Пригороды остались позади, движение становилось плотнее, появлялись трамвайные пути, светофоры, велосипедисты, пешеходы. Мы въезжали в Цюрих.
Город встретил нас привычным для него многоголосием. Звонки трамваев смешивались с шумом автомобилей, гулом автобусов и голосами людей, переходивших улицы. Где-то неподалёку шумела Лиммат, и за плотной городской застройкой иногда мелькала её вода. На тротуарах шли люди с кофе в руках, туристы фотографировали старые фасады, велосипедисты ловко проскакивали между машинами. Над всем этим возвышались башни старых церквей, а рядом с ними стекло и бетон современных зданий.
Цюрих удивительным образом соединял несовместимое. Средневековые дома стояли рядом с банковскими офисами, дорогие бутики соседствовали с небольшими книжными магазинами, набережные были заполнены туристами, а по озеру двигались белоснежные прогулочные суда и частные яхты. Парки и сады давали городу возможность дышать, а за ними начинались кварталы с университетами, административными зданиями, гостиницами и спортивными сооружениями.
И всё это существовало в городе, который привык считать деньги одной из своих главных специализаций.
Банки здесь встречались с такой плотностью, что иногда возникало ощущение: если снять вывески с нескольких соседних зданий, то всё равно невозможно будет определить, где заканчивается один финансовый институт и начинается другой. За строгими фасадами хранились состояния, о которых большинство жителей даже не подозревало. Здесь переводились миллиарды, заключались сделки, создавались инвестиционные фонды, а люди в безупречных костюмах спешили по улицам с тем выражением лица, будто весь мировой рынок зависел именно от их следующего телефонного звонка.
Я включил навигатор.
— Нам сюда.
На экране появилась синяя линия маршрута, ведущая через несколько городских кварталов. Через некоторое время мы свернули с основной улицы и оказались в районе, где привычная городская суета стала немного тише. Навигатор сообщил, что цель находится совсем рядом.
Вскоре перед нами появилось здание Центра криминалистической экспертизы. Оно не походило ни на мрачную полицейскую лабораторию из старых фильмов, ни на какой-нибудь секретный научный объект. Напротив, это было современное функциональное здание из стекла, бетона и металла, с большими окнами и строгими геометрическими линиями. У входа стояли несколько служебных автомобилей, а рядом находились камеры наблюдения и электронная система контроля доступа.
На фасаде не было ничего вызывающего. Никаких грозных надписей, никаких символов власти. Только строгая табличка с названием учреждения.
Я припарковал Golf и выключил двигатель. Несколько секунд мы сидели молча. Я посмотрел на Валентину. Она поправила очки, взяла сумочку и глубоко вдохнула.
— Ну что, Марк?
— Идём искать ДНК Иисуса.
Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.
— Если бы кто-нибудь услышал эту фразу час назад, нас бы обоих отправили к психиатру.
Я открыл дверь.
— А теперь?
Валентина посмотрела на здание.
— А теперь я уже не уверена, что психиатр сможет нам помочь.

Глава 10. ДНК из прошлого

Светлана была изумлена, когда мы вдвоём переступили порог её кабинета. Она оказалась почти ровесницей Валентины, разница между ними была всего несколько лет, однако выглядела иначе: кожа у неё была заметно смуглее, волосы — густые, тёмно-каштановые, собранные на затылке, а карие глаза смотрели внимательно и немного настороженно. На лице уже появились тонкие возрастные линии, особенно возле глаз, но они скорее придавали ей выразительность, чем старили. В ней чувствовалась спокойная уверенность человека, который привык иметь дело не с догадками и слухами, а с фактами, цифрами и результатами лабораторных исследований. Одевалась она строго, но без показной официальности: тёмный брючный костюм, светлая блузка, небольшие серьги и часы на металлическом браслете.
— Валя? — удивлённо спросила она, выходя из-за стола.
Её кабинет заместителя директора выглядел скучно и официально, как и полагается помещению человека, занимающего административную должность. Серые стены, шкафы с папками, несколько дипломов и сертификатов в рамках, компьютерный монитор, телефон, аккуратная стопка документов и календарь с отмеченными встречами. На подоконнике стояло небольшое растение, которое явно существовало здесь скорее вопреки обстоятельствам, чем благодаря заботе хозяйки. Даже мебель казалась казённой: массивный стол, два кресла для посетителей и шкаф, в котором документы были разложены по каким-то ведомственным категориям.
Но сама Светлана была гораздо больше учёным, чем администратором. Должность заместителя директора давала определённые полномочия, статус и, разумеется, приятные дополнительные бонусы, однако, судя по всему, административная часть работы была для неё скорее необходимостью, чем призванием.
— Привет, Света, — буднично сказала Валентина.
Они обнялись.
— Давно не виделись.
— Давно, — вздохнула Валентина. — Почти полгода. Хотя живём друг от друга в получасе езды.
— Ритм жизни меняет нас, — грустно кивнула Светлана и с интересом взглянула на меня.
Я заметил этот взгляд, и Валентина, словно только сейчас вспомнив, что совершенно забыла представить меня, сказала:
— Марк Симмен, мой... ммм... друг. Мы ведём историческое расследование!
— Библиотекарь стала детективом — это забавно, — рассмеялась заместитель директора и протянула мне руку. — Приятно познакомиться.
— Мне тоже, фрау Фойерштайн, — ответил я, пожимая её руку.
— Присаживайтесь.
Светлана указала на кресла возле стола. Мы не стали терять времени и сели напротив неё. Валентина устроилась рядом со мной, положив сумочку на колени. Светлана внимательно посмотрела сначала на сестру, потом на меня.
— Итак, что за история? — спросила она с лёгкой улыбкой.
Я уже собирался ответить, но Валентина опередила меня:
— У нас есть предмет, на котором, возможно, сохранился биологический материал... кровь человека. Нам нужна генетическая экспертиза.
— Интересно, — произнесла Светлана. — Родство определяете? Спорный вопрос отцовства? Возможно, идентификация человека? Если есть юридические основания, это можно оформить официально.
— Нет, это неофициальная работа, — перебила сестру Валентина и тревожно огляделась, будто даже стены могли иметь уши. — Никто не должен об этом знать. Никаких официальных обращений, никаких отчётов, никаких регистрационных записей.
Светлана нахмурилась.
— Но это... незаконно. Вернее, не соответствует правилам. Нельзя использовать оборудование криминалистической экспертизы для негласных исследований.
— Света! Если бы существовал другой путь, я бы пошла по нему, — сердито произнесла Валентина.
Она стукнула ладонью по столу, поставив в разговоре своеобразную точку.
— Это очень важно. И ты нам поможешь.
Светлана несколько секунд молча смотрела на сестру. На её лице отразилась смесь недоверия, тревоги и усталости. Она словно пыталась понять, во что именно Валентина втянула её на этот раз. Потом перевела взгляд на меня, затем снова на Валентину и тяжело вздохнула.
— Хорошо. Что у вас там?
Я достал из кармана свёрток. На секунду задержал руку, прежде чем развернуть ткань. Потом положил наконечник на стол. Светлана сначала посмотрела на него без особого интереса. Очевидно, она ожидала увидеть какой-нибудь фрагмент кости, ткань, старый предмет или небольшой образец биологического материала. Но увидела металл.
И её лицо постепенно изменилось.
— Это что?
— Наконечник копья, — ответил я. — По крайней мере, так считает специалист по древнему оружию.
— А кровь?
— Возможно, она здесь есть. Может быть, её остатки видны только под микроскопом. Но, насколько я понимаю, современные методы позволяют обнаруживать даже крайне малые количества биологического материала.
Я говорил спокойно, хотя внутри меня всё сжималось.
— Нам нужна вся информация, которую можно получить из генетического материала. Если там действительно сохранилась кровь, мы хотим знать, принадлежала ли она человеку, насколько возможно установить её происхождение и что вообще можно извлечь из этого образца.
Светлана не отвечала. Она смотрела на наконечник так, словно перед ней лежал не кусок металла, а загадка, которую она пока не могла сформулировать. Потом осторожно взяла его в руки, перевернула, посмотрела на поверхность, задержалась взглядом на нескольких едва заметных углублениях.
— Странный предмет, — пробормотала она.
— Что именно странно? — спросил я.
— Потом.
Она снова посмотрела на Валентину. В глазах у неё уже не было прежнего недовольства. Теперь там появился профессиональный интерес, который постепенно вытеснял сомнения. Светлана положила наконечник обратно на стол, поднялась и поправила пиджак.
— Ладно... идёмте.
— Куда? — спросил я.
— В лабораторию.
Она взяла со стола электронную карту доступа.
— Посмотрим, что это за ваша загадочная реликвия. И только сразу предупреждаю: если там действительно обнаружится человеческий биологический материал, я захочу знать, откуда вы его взяли.
Валентина и я переглянулись.
— Это длинная история, — сказал я.
Светлана открыла дверь кабинета.
— Судя по лицам, — ответила она, — именно поэтому я и хочу её услышать.
Мы вошли в лабораторный блок после того, как Светлана провела нас через несколько дверей с электронными замками. Перед последней из них нас остановила молодая ассистентка. Ей было около тридцати лет, может, чуть меньше. Светловолосая, высокая, с собранными в строгий хвост волосами и внимательными серо-зелёными глазами, она производила впечатление человека, который способен улыбаться, но делает это только после окончания рабочего дня. На ней уже был белый халат, под которым виднелась тёмная водолазка, а на шее висел служебный пропуск.
— Посетители? — спросила она Светлану.
— На несколько минут. Со мной.
Ассистентка ничего не уточнила. Видимо, должность заместителя директора освобождала Светлану от необходимости объяснять каждое своё решение. Она открыла шкаф, достала два чистых лабораторных халата, одноразовые бахилы и упаковки с защитными перчатками.
— Пожалуйста. Наденьте. И ничего не трогайте без разрешения, — сказала она.
Валентина усмехнулась.
— Даже если очень захочется?
Ассистентка впервые улыбнулась.
— Особенно если очень захочется.
Через несколько минут мы были готовы и вошли внутрь. Сама лаборатория поразила меня не только исключительной чистотой, но и ощущением почти стерильной искусственности. Воздух здесь был сухим, прохладным и постоянно обновлялся через систему фильтрации. Нигде не лежало лишних вещей. Белые поверхности столов блестели под ровным светом потолочных ламп, а приборы стояли в строгом порядке, соединённые кабелями с компьютерами и мониторами.
В одном углу находились ламинарные шкафы, позволявшие работать с образцами, не загрязняя их посторонними частицами. Рядом стояли высокоскоростные центрифуги, холодильные камеры для хранения биологического материала и автоматические системы подготовки образцов. На других столах располагались микроскопы, термоциклеры для полимеразной цепной реакции, аппараты для электрофореза и секвенирования генетического материала. Несколько экранов выводили графики, последовательности букв, какие-то диаграммы и таблицы, в которых я совершенно ничего не понимал.
В помещении работало несколько человек. Молодой мужчина в защитных очках что-то внимательно переносил пипеткой между маленькими пробирками. Женщина в синем халате смотрела на экран, где мелькали длинные последовательности генетического кода. В дальнем конце лаборатории двое сотрудников негромко обсуждали результаты анализа. Никто из них не обратил на нас особого внимания. Для них это был обычный рабочий день.
Светлана сама занялась исследованием. Она осторожно надела новые перчатки, извлекла наконечник из синей ткани и положила его на специальную подставку под цифровым микроскопом.
— Не прикасайтесь, — предупредила она нас.
Мы и не собирались. Она включила прибор. На большом мониторе появилась увеличенная поверхность металла. Сначала я видел только серовато-белое поле с мельчайшими неровностями, потом Светлана изменила увеличение, фокусировку и освещение.
Минуты тянулись медленно. Она перемещала наконечник под объективом, изучая один участок за другим.
— Здесь нет, — пробормотала она. — Здесь тоже...
Валентина нервно сжала руки.
— Ну?
— Тише.
Светлана продолжала работу. Вдруг она замерла.
— Хм...
Я почувствовал, как внутри всё напряглось.
— Что?
Она ничего не ответила, ещё сильнее увеличила изображение. На экране появилась небольшая тёмная область, застрявшая в микроскопическом углублении металла. Светлана долго смотрела. Затем тихо произнесла:
— Вы были правы. Здесь действительно есть следы вещества, похожего на старый биологический материал.
— Кровь? — спросила Валентина.
— Пока не спешите. Но очень похоже.
Она взяла специальный стерильный инструмент и, не касаясь поверхности пальцами, осторожно обработала крошечный участок стерильным раствором. Затем микропипеткой собрала получившуюся жидкость и перенесла её в маленькую маркированную пробирку.
Всё происходило настолько аккуратно, что я почти перестал дышать.
— Теперь посмотрим, что там осталось после... — Светлана на секунду задумалась. — После очень долгого времени.
Дальнейшие часы превратились для меня в мучительное ожидание. Светлана разделила полученный материал на несколько микроскопических образцов. Сначала провела предварительные тесты, чтобы убедиться, что перед ней действительно следы биологического происхождения, а не случайные минеральные или органические загрязнения. Затем один из образцов прошёл обработку для выделения возможных фрагментов ДНК. Поскольку материал оказался чрезвычайно старым и разрушенным, она работала с ним как с древним образцом: осторожно, в условиях строгого контроля, постоянно следя, чтобы современная человеческая ДНК случайно не исказила результат.
Потом были подготовка библиотек генетического материала, анализ коротких фрагментов и попытка собрать из них хоть сколько-нибудь осмысленную картину. Я и Валентина молча сидели на вращающихся стульях возле стены.
Прошло, наверное, больше часа. Может, два. Я уже перестал смотреть на часы. Наконец Светлана сняла очки, откинулась на спинку кресла и долго смотрела на экран.
— Итак, — сказала она.
Мы одновременно поднялись.
— Что? — спросил я.
Она вывела на главный монитор несколько таблиц и схем.
— Биологический материал действительно человеческий. Это подтверждается с высокой вероятностью по сохранившимся белковым и генетическим фрагментам.
Валентина побледнела.
— Продолжайте.
— Материал чрезвычайно деградировал, поэтому полного генома здесь, конечно, нет. Но сохранилось достаточно отдельных фрагментов, чтобы сделать несколько осторожных выводов. Генетические маркеры указывают на мужской пол.
Я почувствовал, как сердце ударило сильнее.
— Мужчина?
— Да.
Светлана переключила изображение.
— Кроме того, определённые популяционные маркеры согласуются с происхождением из Восточного Средиземноморья или Ближнего Востока. Точнее определить по такому повреждённому образцу невозможно. И, разумеется, генетика не может поставить штамп: «этот человек жил именно две тысячи лет назад». Но характер разрушения материала, состояние белковых остатков и отсутствие признаков современных консервантов вполне совместимы с очень древним происхождением.
— Какая группа крови? — спросил я.
Светлана покачала головой.
— С группой крови всё сложнее. По столь малому и повреждённому материалу нельзя говорить так уверенно, как при анализе свежей крови. Но некоторые сохранившиеся генетические маркеры позволяют предположить наиболее вероятный вариант системы ABO.
Она сделала паузу.
— Вероятнее всего, первая группа. O.
Я посмотрел на Валентину.
— Немного, — сказал я.
— Немного? — Светлана удивлённо взглянула на меня.
— Я имею в виду, что информации мало.
— А многого вы и не получите, — ответила фрау Фойерштайн. — Вы принесли мне микроскопические следы неизвестно какой давности. Даже то, что удалось получить, уже необычно. Чтобы установить личность человека, нужны сравнительные образцы. Родственники. Потомки. Генетические базы. Или хотя бы материал, с которым можно сопоставить результаты.
— Нет, мы не ищем родственников, — вмешалась Валентина.
Светлана повернулась к ней.
— Тогда что именно вы ищете?
Валентина медленно поднялась со стула. Я видел, что она колеблется. Она понимала, насколько нелепо прозвучит её ответ для человека науки. Но всё же произнесла:
— Мы хотим узнать, есть ли там то, чего нет ни у одного другого человека на Земле.
Светлана нахмурилась.
— Чего именно?
Валентина посмотрела ей прямо в глаза.
— Божественного присутствия.
Несколько секунд в лаборатории стояла тишина. Где-то продолжала работать центрифуга. За стеклянной перегородкой кто-то разговаривал, не подозревая, что в нескольких метрах от него три человека только что заговорили о Боге так, словно речь шла о химическом элементе.
Светлана ошеломлённо смотрела сначала на Валентину, потом на меня.
— Это уже не вопрос к науке, — наконец произнесла она. — Это вопрос к церкви.
Она перевела взгляд на наконечник.
— Но при чём тут вообще... Бог?
Тогда ответил я:
— Есть подозрение — именно подозрение, а не уверенность! — что данный наконечник принадлежал римскому солдату, который проткнул распятого Христа.
У Светланы глаза полезли на лоб. Она несколько минут сидела неподвижно, словно её мозг отказывался соединять услышанное с тем, что показывали приборы. Наконец она медленно сняла очки, протёрла их салфеткой и снова надела.
— Откуда такая уверенность?
— Кровь, как вы сказали, имеет признаки очень древнего биологического материала. Второе — регион, предположительно Ближний Восток. Третье — металл, из которого сделан наконечник. Унбибий.
— Чего?
— Сто двадцать второй элемент таблицы Менделеева, — ответил я. — Так определил доцент Магвайер с химического факультета ZHAW. Этот элемент современной наукой ещё не открыт. Но каким-то образом он существует в виде этой реликвии. Именно этот факт заставляет предполагать, что перед нами не обычный археологический предмет. Возможно, мы имеем дело с той самой историей, о которой говорится в Евангелиях.
Я указал на микроскоп.
— И что кровь на наконечнике может принадлежать именно Сыну Божьему.
Светлана ничего не ответила. Она осторожно взяла наконечник обеими руками и снова начала рассматривать его, на этот раз уже совершенно другим взглядом. В её лице не было прежнего скепсиса — скорее профессиональное любопытство, которое постепенно пересиливало здравый смысл.
— Интересно... — произнесла она наконец. — Очень интригующе. Но, Марк, я должна вас предупредить: генетика устроена гораздо сложнее, чем вы, очевидно, представляете.
— Я слушаю.
— Во-первых, ДНК — это не какая-то идеальная биологическая инструкция, в которой каждая буква имеет очевидный смысл. Значительная часть генома не кодирует белки непосредственно. Раньше её иногда называли «генетическим мусором», но это название оказалось слишком примитивным. Часть таких участков действительно представляет собой остатки древних процессов, повторяющиеся последовательности, неработающие копии генов и другие структуры. Но некоторые из них участвуют в регуляции генов, упаковке ДНК, работе клеток. Мы до сих пор не понимаем функцию всех участков генома.
Она положила наконечник обратно на стол.
— А теперь представьте, что мы получили образец, которому около двух тысяч лет. ДНК за это время подвергалась химическим повреждениям, отдельные фрагменты разрушились, некоторые основания изменились. Поэтому перед нами будет не целая молекула, а своеобразная мозаика из множества коротких фрагментов.
— Но из неё всё-таки можно что-то узнать?
— Очень многое. Если материала достаточно и он действительно хорошо сохранился.
Светлана подошла к монитору и вывела на экран схему человеческого генома.
— У человека обычно двадцать три пары хромосом. Двадцать две пары — аутосомы. И одна пара половых хромосом. У мужчины — X и Y. Y-хромосома передаётся преимущественно по мужской линии: от отца сыну. Поэтому по ней можно исследовать определённые отцовские линии и объединять людей в гаплогруппы.
Она переключила изображение.
— А есть митохондриальная ДНК. Она находится не в ядре клетки, а в митохондриях и наследуется преимущественно по материнской линии. В генетике её иногда связывают с образом так называемой митохондриальной Евы — не первой женщины на Земле, а последней общей прародительницы по непрерывной материнской линии для всех ныне живущих людей.
— То есть у всех людей есть общая Ева?
— В определённом генетическом смысле — да. Но это вовсе не означает, что она была единственной женщиной своего времени. Просто именно её материнская линия сохранилась до наших дней.
Валентина внимательно слушала.
— А гаплогруппы? — спросила она.
— Это большие ветви генеалогического дерева. По определённым мутациям можно установить, к какой древней линии принадлежал человек. Например, можно сравнивать мужскую Y-хромосомную линию или материнскую митохондриальную. Но гаплогруппа не говорит: «Этот человек был Иисусом». Она показывает происхождение определённой генетической линии.
Светлана немного помолчала.
— И вот здесь начинается самое интересное.
Она приблизила изображение.
— В древней ДНК есть ещё одна проблема. Мы можем обнаружить фрагменты, которые не удаётся сразу интерпретировать. Иногда это просто повреждения. Иногда загрязнение современным материалом. Иногда — результат смешения нескольких образцов. Поэтому любое заявление о «неизвестном гене» или «нечеловеческой ДНК» требует огромной осторожности.
— Но вы можете обнаружить что-то неизвестное?
Светлана посмотрела на меня поверх очков.
— Неизвестное — да. Божественное — это уже другой вопрос.
Она снова посмотрела на экран.
— Допустим, мы получим последовательности, которые нельзя сопоставить с современными человеческими базами данных. Первое объяснение будет самым простым: повреждение древней ДНК, ошибка секвенирования, загрязнение или редкая мутация. Только после исключения всех этих вариантов можно будет говорить о чём-то действительно необычном.
— А если не удастся исключить?
Светлана медленно улыбнулась.
— Тогда у нас появится проблема, которую не решит ни один учебник по генетике.
Она приблизила один из участков последовательности.
— Человеческий геном огромен. В нём около трёх миллиардов пар оснований. И мы всё ещё не понимаем до конца, как работает вся эта система. Мы знаем огромное количество генов, регуляторных участков, повторов, мутаций. Но есть последовательности, функции которых остаются предметом исследований.
Она посмотрела на Валентину.
— Поэтому, если вы хотите найти в этом образце нечто действительно уникальное, нам нужно не искать «Бога» непосредственно. Нам нужно сначала установить, что именно содержится в образце. Потом сравнить его с человеческими геномами, древними геномами, современными популяциями, известными паттернами повреждения древней ДНК. И только если после всех проверок останется последовательность, которую невозможно объяснить известными биологическими механизмами...
Она сделала паузу.
— Тогда я сама не буду знать, что вам сказать.
Я посмотрел на наконечник.
— А можно узнать, насколько эта ДНК древняя?
— Не по одному генетическому анализу. Для датировки нужны другие методы, и желательно исследовать не саму ДНК, а материал, связанный с образцом. Кроме того, нам понадобится контроль загрязнения. Иначе мы можем обнаружить не человека, кровь которого была на наконечнике две тысячи лет назад, а, например, человека, который касался его совсем недавно.
— Тогда что будем делать?
Светлана задумалась.
— Попробуем извлечь максимум. И очень осторожно.
Она снова посмотрела на странный металлический наконечник.
— Но меня беспокоит другое.
— Что?
Светлана указала на экран.
— Некоторые фрагменты уже сейчас ведут себя необычно. Я пока не готова сказать, что это значит. Но если вы принесли мне именно то, что утверждаете...
Она замолчала.
— Что?
Светлана подняла на меня глаза.
— Тогда, Марк, возможно, мы ищем не доказательство существования Бога.
Она посмотрела на наконечник.
— Возможно, мы ищем след того, что человечество до сих пор не умело прочитать.
Я промолчал, пытаясь собраться с мыслями. Результат у нас действительно был, но сам по себе он почти ничего не объяснял. Перед нами имелись фрагменты древнего биологического материала, однако мы по-прежнему не знали наверняка, кому принадлежала эта кровь. Более того, даже если предположить, что она действительно принадлежала человеку, жившему две тысячи лет назад на Ближнем Востоке, это ещё не делало его Иисусом. И уж тем более мы пока не получили никаких доказательств того, что его ДНК чем-то принципиально отличается от генома любого другого человека.
— Можно ли по этому образцу клонировать кровь человека? — тихо спросил я. — Не самого Иисуса, а кровь? Ведь сейчас идут исследования по клонированию мамонта. Нашли останки вымершего животного, выделили ДНК, хотят использовать генетический материал слона и таким образом получить животное с признаками мамонта.
Светлана покачала головой.
— Увы, Марк, из ДНК нельзя просто взять и «клонировать кровь». И уж тем более нельзя из нескольких фрагментов древней ДНК напрямую получить полноценный живой организм. То, что сейчас пытаются сделать с мамонтом, устроено несколько иначе. Учёные восстанавливают последовательность его генома по множеству древних образцов, сравнивают её с геномом азиатского слона, а затем теоретически могут редактировать клетки слона, чтобы придать им ключевые признаки мамонта. То есть речь идёт скорее о генетической реконструкции, чем о классическом клонировании мамонта из древней клетки.
Мы с Валентиной заметно расстроились, а Светлана продолжила:
— Кровь — это вообще не один тип клеток. Если сохранился древний биологический материал, теоретически можно обнаружить фрагменты ядерной ДНК, митохондриальную ДНК, определённые генетические варианты, половые хромосомы, характерные повреждения древней ДНК, а иногда и белковые следы или другие биомолекулы. Но из разрушенных фрагментов ДНК нельзя взять и «вырастить кровь Иисуса». Для настоящего клонирования потребовалась бы жизнеспособная клетка с практически неповреждённым ядром либо технология, позволяющая реконструировать полноценный геном и затем создать из него жизнеспособную клеточную систему. Для образца возрастом около двух тысяч лет это пока совершенно фантастический уровень технологий. У нас такого здесь нет.
— Ты понимаешь, что ему нужно? — спросила Валентина, обращаясь ко мне.
Я сразу понял, о ком идёт речь, тогда как Светлана удивлённо переводила взгляд с меня на сестру.
— Кровь?
— Нет. Кровь уже не имеет значения. Ему нужен геном.
— Зачем?
Валентина долго смотрела на экран, словно сама пыталась сформулировать то, что ещё несколько часов назад показалось бы ей безумием.
— Потому что если Иисус действительно Сын Божий, то в его организме должно существовать нечто, чего нет больше ни у одного человека. Какая-то последовательность. Какой-то принцип. Информация.
— И Самаэль хочет её получить?
— Не просто получить. Расшифровать.
Я почувствовал холод вдоль позвоночника.
— Чтобы понять Бога?
Валентина кивнула.
— Чтобы понять, как устроен Сын Бога. А затем найти то, что отделяет человека от Бога. Ту самую недостающую треть.
Светлана всё это время молча слушала нас, но наконец не выдержала:
— О ком вообще идёт речь? Что ещё за Самаэль?
— Это муж Лилит, — буднично сказала Валентина, словно этим самым всё объяснила.
Но Светлана явно не собиралась принимать подобное объяснение.
— Хм... Лилит? А это ещё что за дама?
— Первая женщина, которая была до Евы.
— Спасибо, пояснили! — Светлана всплеснула руками. — Сестра, я стараюсь вам помочь, так что будь добра — дай мне полный расклад. Что вообще происходит?
Валентина вздохнула.
— Самаэль — одно из имён Люцифера.
— Сатаны?
— Ага.
Светлана несколько секунд смотрела на неё совершенно неподвижно.
— Ты сейчас серьёзно?
— Более чем.
— И какое отношение всё это имеет к наконечнику?
Валентина посмотрела на меня, затем на металлический предмет, лежавший на лабораторном столе.
— Лилит ищет этот наконечник, чтобы помочь своему мужу добраться до Бога и свергнуть Его. Я могу предположить, что слова об Иисусе как о Сыне, Отце и Святом Духе могут получить в нашей истории совершенно неожиданное физическое толкование. Через ДНК. Самаэль хочет расшифровать геном Иисуса, выделить то, что является божественным, и перенести это на себя. Если ему удастся понять механизм, который связывает человеческую природу Христа с Его божественной природой, он, возможно, получит то, чего искал с самого начала.
— И тогда станет равным Богу? — тихо спросил я.
— Именно.
В лаборатории стало тихо. Даже работающие приборы словно заговорили приглушённее. Светлана вдруг взяла со стола лежавшую рядом Библию. Она несколько секунд листала страницы, после чего остановилась.
— Если уж мы зашли так далеко, давайте хотя бы посмотрим, откуда вообще взялась эта история.
Она нашла нужное место и прочитала: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своём: взойду на небо, выше звёзд Божиих вознесу престол мой... взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему».
Светлана подняла глаза от страницы.
— Это книга пророка Исаии, тринадцатая глава... точнее, четырнадцатая. В христианской традиции этот образ позднее связали с падением Люцифера.
Валентина медленно кивнула.
— А дальше — Откровение Иоанна.
Светлана перелистнула несколько страниц и прочитала уже другой фрагмент: «И произошла на небе война: Михаил и ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе».
Она замолчала. Я смотрел на неё и впервые за всё это время почувствовал не просто тревогу, а настоящий страх. Светлана закрыла книгу.
— Вот вам и мятеж, — тихо сказала она. — В христианской традиции Люцифер восстал против Бога, а затем был низвержен с небес вместе с падшими ангелами.
— И теперь он хочет вернуться? — спросил я.
Валентина посмотрела на наконечник.
— Нет, Марк. Возможно, теперь он хочет не вернуться.
Она сделала паузу.
— Возможно, он хочет получить то, что когда-то считал своим по праву.
Я посмотрел на холодный металлический лист, лежавший между нами, и вдруг понял, что мы говорим уже не о древней реликвии. Мы говорили о ключе. И, возможно, этот ключ две тысячи лет хранился именно потому, что кто-то знал: однажды падший ангел снова начнёт его искать.
— Насколько всё серьёзно? — спросила нас Светлана. — Может, вы просто накручиваете ситуацию и придаёте обычным событиям слишком большое значение?
— Почти час назад на нас напали трое мужчин, — ответила фрау Борщ. — Без причины, без предварительного разговора — просто атаковали. Один с дубинкой, второй с кастетом, третий бросился на Марка. Они явно хотели добраться до наконечника. Кто-то их послал.
— А до этого я встречался с женщиной, которая назвалась Лилит, а потом ко мне пришёл человек, представившийся Агасфером, — добавил я.
— Агасфером? — переспросила Светлана.
— Да. Тем самым Вечным Жидом. Тем, кто, согласно средневековой легенде, не позволил Иисусу остановиться у своего дома по дороге на Голгофу.
Светлана нахмурилась.
— Зачем ему наконечник?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Но он был готов заплатить мне десять миллионов франков. Причём хотел не купить его, а получить на время.
— То есть арендовать?
— Именно.
Светлана несколько секунд молчала, переваривая услышанное. Затем извлекла наконечник из-под микроскопа, осторожно завернула его в синюю ткань и протянула мне.
— Странно всё это. Храни его при себе, если это действительно оружие сотника. Его ведь Лонгин звали?
— Лонгин, — подтвердил я.
Светлана вдруг замерла, не выпуская ткань из рук.
— Если эта вещь действительно передавалась тебе по наследству... — медленно произнесла она. — Тогда ты потомок того римского солдата.
Эти слова почему-то ударили меня сильнее, чем всё услышанное до этого. Потомок Лонгина. Я никогда прежде не воспринимал нашу фамильную историю как нечто настолько конкретное. Для меня отец, дед и их странные разговоры всегда оставались частью какого-то далёкого прошлого, почти семейной легенды. Теперь же прошлое вдруг обрело имя, лицо и оружие. Где-то две тысячи лет назад один человек держал этот наконечник в руках. Возможно, именно его рука коснулась тела Иисуса. А теперь этот металл лежал у меня на ладони.
И я впервые задумался: может быть, отец именно к этому и готовил меня? Возможно, он ждал, пока я повзрослею, пока сам начну задавать вопросы и искать ответы. А я сделал всё наоборот. Ещё в детстве обиделся на него и деда за их недомолвки, за запреты, за странные разговоры, в которых мне не позволяли участвовать. Когда отец попытался позднее вернуть меня к семейной истории, я сам захлопнул перед ним дверь.
Я был атеистом. Я гордился своей независимостью от религии и считал рассказы отца пережитком прошлого. И вот теперь мне приходилось собирать собственную историю по крупицам — из банковского ларца, неизвестного металла, древней крови, Лилит, Агасфера и имени человека, о котором я никогда прежде всерьёз не задумывался.
В этот момент зазвонил мой мобильный телефон. На экране высветилось знакомое имя: Бетти.
— Ой, привет, дорогая, — сказал я, включив громкую связь.
— Ты где? — в её голосе сразу прозвучло недовольство.
— Я не в Винтертуре. И сегодня я не на работе — у меня выходной.
— Я думала, мы пойдём с тобой в бассейн, — сказала Бетти. В последних словах отчётливо слышалась обида.
Я посмотрел на Валентину и Светлану. Обе молча наблюдали за мной.
— Да, конечно, сходим вечером. Но сейчас я занят... делами. Я в Цюрихе. Встретимся позже, хорошо?
— Ты опять что-то скрываешь, — пробормотала Бетти.
— Ничего я не скрываю. Просто возникли дела. Я потом всё объясню.
Я отключил телефон, не желая продолжать разговор. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Потом я посмотрел на двух сестёр. Они явно ожидали от меня каких-то объяснений, но я сам не знал, что именно происходило и кому вообще можно было доверять. Поэтому лишь развёл руками:
— Ничего добавить не могу.
Светлана задумалась, постучала пальцами по столу и сказала:
— Может, есть какие-нибудь записи? Документы? Дневник вашего отца? Старые письма? Если он действительно хранил эту вещь в семье поколениями, кто-нибудь должен был оставить хотя бы какие-то сведения.
Она посмотрела на Валентину.
— Из Библии мы действительно больше ничего не вытянем. Нам нужны факты. Не легенды, не предания и не наши догадки.
— Отец ничего мне не оставил, — ответил я. — По крайней мере, я так думал.
— А что ты нашёл в банковской ячейке? — спросила Валентина. - Только этот артефакт?
Я замолчал. В памяти вдруг всплыл ларец, красный бархат, синяя ткань и та самая вещь, которую я несколько часов назад считал просто странным куском серебристого металла. А потом я вспомнил ещё кое-что.
— Подождите...
Обе женщины посмотрели на меня.
— Что? — спросила Светлана.
— В ячейке был не только наконечник.
— А что ещё?
Я медленно нахмурился.
— Там была бумажка, на которой отец на латыни написал небольшой текст. Я прочитал только одну фразу, а остальное меня не заинтересовало...
- Что именно?
- Что-то о крови...
- Крови?
- Ну, да. От крови к крови... Чтобы это значило?
Валентина произнесла:
- Копьем проткнули бок Иисуса, и кровь брызгнула на сотника... Может это?
- Не знаю. Я же не всё прочитал...

Глава 11. Лилит и Агасфер

В это время дверь кабинета неожиданно открылась, и в помещение вошла женщина, появление которой было настолько неуместным и неожиданным, что разговор оборвался сам собой. На пороге стояла Лилит. На ней был безупречно сидящий красный брючный костюм глубокого, почти винного оттенка; приталенный жакет подчёркивал стройность фигуры, а широкие брюки мягко ложились поверх чёрных туфель на высоком каблуке. На голове красовалась элегантная шляпа с узкими полями, из-под которой выбивались густые тёмные волосы. Её руки скрывали тонкие фиолетовые перчатки, доходившие почти до запястий. Красное, фиолетовое и чёрное составляли вызывающе гармоничное сочетание, словно наряд был продуман не для обычного визита, а для появления на сцене, где все остальные заранее получили свои роли.
Я узнал её мгновенно. Ту же женщину, которую несколько дней назад видел в почтовом отделении. Тот же спокойный взгляд, те же холодные глаза, в которых невозможно было определить ни возраст, ни настроение. Но сейчас она казалась ещё более нереальной. Безупречная кожа, ни одной морщины, ни следа усталости, движения плавные и уверенные. Она выглядела не просто хорошо — она выглядела так, словно время вообще не имело над ней власти.
Светлана и Валентина с изумлением уставились на незнакомку. Несколько сотрудников лаборатории тоже замерли возле рабочих мест. Кто-то даже снял защитные очки и растерянно посмотрел на коллег, словно хотел спросить: кто её сюда впустил?
Лилит действительно была здесь совершенно не к месту. Её никто не приглашал. Она не проходила регистрацию, не предъявляла документов, не называла фамилии человека, к которому пришла. Более того, лаборатория находилась в охраняемой части здания, куда посторонним вход был запрещён. Дверь имела электронный замок, а перед входом находилась стойка контроля.
Но она каким-то образом оказалась внутри. Позже я узнал, что двое сотрудников охраны действительно попытались остановить её у входа. Что произошло дальше, я мог только представить: короткая борьба, несколько секунд замешательства — и охранники остались лежать на полу, не способные продолжить выполнение своих обязанностей. Электронный замок оказался открыт, хотя никто из сотрудников так и не понял, каким образом.
Лилит прошла через лабораторию так, словно имела на это полное право.
— Ты меня не ждал, Марк? — спросила она холодным голосом.
Я опешил.
— Лилит? Что вам нужно?
Одно это имя мгновенно изменило атмосферу. Валентина напряглась, и я увидел, как её пальцы сами собой сжались на краю стола. Светлана переводила взгляд с меня на незваную гостью, пытаясь понять, что происходит. Но, к моему удивлению, обе женщины смотрели на Лилит не только как на персонажа невероятной истории, в которую ещё недавно сами отказывались верить. В какой-то степени они смотрели на неё как женщины на женщину.
Валентина невольно оценила её костюм, причёску, манеру держаться. Светлана — фигуру, лицо, кожу, волосы. И обе, судя по выражению их лиц, пришли к одному и тому же выводу: Лилит выглядела идеально.
Слишком идеально. И именно это почему-то раздражало сильнее всего. У каждой из двух сестёр были свои маленькие несовершенства, которые с возрастом становятся заметнее и которые женщина старается не замечать сама и тем более не показывать окружающим. У Валентины уже появились тонкие складки возле глаз, седина пряталась в густых волосах, а движения выдавали усталость долгих лет работы. Светлана сохраняла хорошую фигуру, но и её лицо уже не могло скрыть прожитых десятилетий. Они были живыми женщинами — красивыми, ухоженными, но принадлежащими времени.
Лилит будто принадлежала другому миру. Она медленно подошла к экрану, не обращая внимания на нас.
— Мне нужно то, что вы выявили, — сказала она.
На мониторе ещё сохранялись графики, последовательности нуклеотидов и результаты анализа, которые для меня выглядели почти бессмысленным набором символов. Для Валентины это тоже была в основном техническая информация. Но Лилит смотрела на экран совсем иначе.
Она читала его. Причём не бегло и не с любопытством человека, который пытается разобраться. Её взгляд спокойно скользил по строкам, останавливался на отдельных участках, возвращался назад. Она явно понимала, что означали графики и последовательности.
Светлана заметила это и резко шагнула к аппаратуре.
— Нет!
Она нажала несколько клавиш. Мониторы погасли, приборы один за другим перешли в режим ожидания, а данные исчезли с экрана.
— Это информация для служебного пользования, мадам! — сердито произнесла фрау Фойерштайн. — И вообще сюда вам вход воспрещён! Кто вас пропустил?
Лилит медленно повернула голову. На её губах появилась улыбка. Не добрая и не дружелюбная — скорее тонкая усмешка человека, который услышал что-то забавное от собеседника, не понимающего очевидного.
— Огорчу вас. Я сама хожу туда, куда считаю нужным.
Она чуть наклонила голову, и поля шляпы отбрасывали тень на её глаза.
— Ваша охрана пыталась меня остановить. Но сейчас все молодые люди в униформе находятся в отключке. Физическая подготовка у них, как выяснилось, оставляет желать лучшего.
Светлана побагровела.
— Вы напали на охранников?
— Они пытались применить силу первыми.
— Вы называете это самообороной?
— Я называю это потерей времени.
В лаборатории стало совсем тихо. Несколько сотрудников переглянулись. Никто не решался вмешаться. Один молодой лаборант уже незаметно отошёл к стене, другой держал руку возле телефона, но, похоже, не решался вызвать полицию, понимая, что происходящее было слишком странным даже для того, чтобы нормально его объяснить.
Я смотрел на Лилит и ощущал знакомое напряжение. То самое, которое возникало рядом с ней в первый раз. Она не повышала голоса. Не угрожала. Не демонстрировала оружия. И именно поэтому становилось ещё страшнее.
В ней была какая-то внутренняя уверенность, совершенно не соответствующая обстоятельствам. Перед ней стояли несколько людей, охраняемое помещение, научная аппаратура, запертые двери — всё то, что в обычной жизни должно было создавать ощущение безопасности. Для неё это, казалось, ничего не значило.
Лилит снова посмотрела на погасший монитор, а затем перевела взгляд на меня.
— Ты ведь понимаешь, Марк, что я пришла не за тобой?
Я ничего не ответил. Она медленно улыбнулась.
— Я пришла за тем, что ты носишь с собой.
Моя рука непроизвольно коснулась внутреннего кармана куртки. Лилит это заметила. И её улыбка стала шире.
— Ты мне отдашь наконечник, Марк, — продолжая улыбаться, словно делала мне вполне дружеское предложение, сказала Лилит. — Отдашь добровольно, и тогда ничего не случится.
— А что может случиться? — спросила Светлана, напряженно глядя на незнакомку.
До нее, кажется, только теперь окончательно дошло, кто стоял перед нами. Одно дело — читать о Лилит в древних текстах, легендах и апокрифах, рассуждать о ней как об образе, рожденном религиозным сознанием людей, и совсем другое — видеть ее перед собой. Живую. Молодую. Безупречную. Женщину, которая, если верить Валентине, пережила целые эпохи человеческой истории.
Перед нами стояла не просто незнакомка. Если верить тому, что мы уже знали, это было бессмертное существо, существовавшее еще до появления человеческих цивилизаций. Она могла видеть то, что для нас давно превратилось в пыль древних рукописей: первые города, первые царства, войны, рождение религий, падение империй. Возможно, она действительно видела Его — Творца, о котором человечество спорило тысячелетиями. И теперь это существо находилось здесь, в обычной криминалистической лаборатории, среди современных приборов, компьютеров и пластиковых контейнеров для биологических образцов.
А главное — Лилит имела прямое отношение к тому, кого христиане считали главным врагом человечества. К самому Сатане. Теперь она требовала то, что считала своим. Своим? Я так не считал и сделал шаг назад, крепче прижимая завернутый в ткань наконечник к себе.
— Это моя вещь и принадлежит мне по праву наследования, — тихо произнес я. — И я буду защищать то, что досталось мне от моего предка, сотника Лонгина.
— Сотник Лонгин, — усмехнулась Лилит.
В ее голосе появилась странная интонация, словно это имя принадлежало не древней истории, а ее собственной памяти. Она несколько секунд смотрела на меня, и мне вдруг стало не по себе от мысли, что передо мной действительно может находиться человек, который лично знал тех, о ком мы привыкли читать только в книгах.
— Сотник Лонгин, — повторила она. — Ты знаешь, что Лонгин был бедным человеком? На военную службу его вообще не хотели брать. Он был почти слепым. Его протолкнул в стражи дядя, который, кстати, участвовал в наказании Иисуса. Никто из них не признавал в нем Сына Божьего или царя. Для них он был обычным возмутителем спокойствия, странником, который ходил по Иудее и рассказывал людям какую-то невероятную историю о любви Бога к человеку.
Слова «Бог» и «люди» Лилит произнесла с едва заметным презрением. Я сразу понял причину. Для нее Бог был не Отцом, которому поклонялись миллионы людей, а Творцом, против которого восстал ее муж. А люди... люди были потомками Адама и Евы — той самой пары, которая, согласно легенде, получила то, чего не получила Лилит.
Место в человеческой истории. Она не стала праматерью человечества. Не дала людям начало. Ее место заняла Ева. И, судя по выражению лица Лилит, эта древняя обида не исчезла даже спустя тысячелетия.
— Лонгин не знал, что должен сыграть свою роль в этой истории, — продолжила она. — Как и никто из вас не знает, какую роль ему отвели. И я тогда отказалась от той роли, что Он прописал мне. Быть женой дурака и лентяя по имени Адам...
В лаборатории стало совершенно тихо. Даже сотрудники, которые наверняка ничего не понимали в происходящем, теперь внимательно слушали Лилит. Ее присутствие действовало на всех одинаково: никто не решался перебить ее или приблизиться.
От женщины исходила странная жесткость. Не та, которая проявляется в угрозах или агрессии, а гораздо более тяжелая — уверенность существа, которому не нужно никому ничего доказывать. Она говорила так, будто находилась здесь по праву и могла в любой момент изменить правила игры.
— Творец вообще любит предопределять судьбу каждого, — продолжила Лилит. — Он знал, что Лонгин проткнет Христа и уверует в него. Поэтому приказал архангелу Михаилу выковать наконечник из унбибия и передать его Лонгину. Тот полуслепец не знал, что это за металл, и не интересовался им. Воину нужно оружие — он получил оружие. И исполнил все по нотам.
Она чуть склонила голову.
— Точно такую же роль Бог дал Иуде Искариоту. Заставил предать собственного учителя и наставника.
— Врешь, Лилит, — резко выступила Валентина. Она до этого молчала, но теперь в ее голосе появилась такая твердость, что даже я невольно посмотрел на нее.
— У Иуды Искариота был выбор. У человека есть выбор, и этим мы отличаемся от ангелов. Иуда сомневался и не сразу решился на предательство. У него были свои мотивы. Он хотел, чтобы Иисус стал мятежником, возглавил людей против римской власти, освободил Израиль от наместника Понтия Пилата и вообще от присутствия Рима.
Лилит медленно повернулась к Валентине. Улыбка появилась на ее лице, но теперь в ней не было ни капли доброжелательности.
— Много ли ты знаешь, Валентина? Правнучка беглеца, который предал Белое движение и не остался защищать Россию от большевиков.
Валентина вздрогнула.
— Твой предок был жесток на полях Гражданской войны. На его руках крови было не меньше, чем у многих солдат Красной армии. Он бросил своих, бежав из Крыма. А большевистская Землячка и венгр Бела Кун после этого казнили и уничтожали десятки тысяч белогвардейцев. Твой прадед не защитил их. Он спас себя. Потому что Бог дал ему судьбу труса.
— Ты врешь, — уже менее уверенно произнесла Валентина.
Лилит мгновенно уловила перемену в ее голосе.
— Нет, Валя. Ты знаешь, я не вру.
Валентина молчала.
— Вы все просто куклы в руках Небесного кукловода, — продолжила Лилит. — И только мы с Самаэлем хотим изменить этот миропорядок. Самаэль восстал против Него, потому что хотел свободы. Он не хотел быть вечным рабом своего Создателя. Согласись, это тоже справедливо. Почему людям Он дал свободу, а ангелам — нет?
Мы молчали. Я посмотрел на Валентину, потом на Светлану. Еще совсем недавно мы обсуждали ДНК, древнюю кровь и химический элемент, которого не должно было существовать. Теперь разговор каким-то невероятным образом превратился в спор о природе Бога, ангелов и свободе воли.
И никто из нас не был готов дать ответ. Я тоже не знал, что сказать. Вся моя жизнь прошла в совершенно другом мире — среди работы на почте, банков, автомобилей, обычных человеческих проблем. Я никогда не изучал богословие и не пытался понять устройство небесной иерархии. Я вообще был атеистом.
А теперь стоял перед женщиной, которая утверждала, что лично знала Люцифера до его падения.
— Мы не знаем, — тихо сказала Светлана, вступая в разговор. — Но тебе и твоему мужу мы не доверяем.
Лилит посмотрела на нее.
— Вы не знаете, потому что вас воспитали сказками.
Она говорила спокойно, почти наставительно, но каждое слово звучало как вызов.
— Сказками, которые называются Торой, Библией, Кораном. Вы верите текстам, написанным людьми, переведенным людьми, истолкованным людьми. Но реальность и история совсем другие.
Она обвела взглядом лабораторию, задержавшись на каждом из нас.
— Мы не враги людям. Нам нужно лишь то, что нам принадлежит.
— Ты, как всегда, лжешь, Лилит, — вдруг раздался жесткий мужской голос. Но мне он был знаком.
Мы одновременно вздрогнули и повернулись к двери. На пороге стоял темноволосый мужчина лет пятидесяти. Худое, почти аскетическое лицо с острыми скулами обрамляла короткая темная борода. Глубоко посаженные синие глаза казались необычно холодными, а смуглая кожа резко выделялась на фоне светлых стен лаборатории. Он был одет просто, почти неприметно, но в правой руке держал трость с металлическим набалдашником.
Агасфер. Тот самый старик, который совсем недавно предлагал мне десять миллионов франков за наконечник. Теперь он смотрел на Лилит с таким презрением, будто перед ним стоял не человек, а давний и ненавистный враг.
Лилит спокойно развернулась.
— О-о, вечный странник и проклятый... Когда же мы с тобой встречались в последний раз? Это был Третий крестовый поход?
Третий крестовый поход? Я на мгновение растерялся. Это название я, конечно, слышал, но в тот момент оно прозвучало совершенно иначе. Позже я узнал, что Третий крестовый поход проходил в 1189–1192 годах. Его возглавляли европейские монархи, среди которых были английский король Ричард I Львиное Сердце, французский король Филипп II Август и германский император Фридрих Барбаросса. Главной целью было возвращение Иерусалима, захваченного войсками Салах ад-Дина. Крестоносцам удалось вернуть под свой контроль Акру и добиться права христианских паломников посещать Иерусалим, но сам город Ричард Львиное Сердце так и не взял.
И сейчас эта женщина говорила об этих событиях так, будто сама присутствовала там.
— Ты был рыцарем, защищавшим христианство, но фактически стал убийцей, — продолжила Лилит. — Господь предопределил тебе отвергнуть Иисуса, шедшего на Голгофу. Он вложил в твои руки меч, чтобы ты убивал неверных и непокорных. А потом, у Иерусалима, мы встретились.
Агасфер крепче сжал трость.
— Я помню наш бой, — хрипло произнес он. — Ты убила меня.
— Но ты воскрес.
— Я всегда воскресаю. И в этом моя трагедия.
Он сделал короткую паузу.
— Мне вечность была дарована не по моему желанию. Я никогда ее не просил. Я хочу от нее отказаться.
Лилит обернулась к нам.
— Вот видите? Господь не спрашивает вас. Он просто заставляет делать то, что хочет. Агасферу не нужно бессмертие. Оно было ему навязано. И где тут свобода? Где выбор человека?
— Ты занимаешься софистикой, Лилит, — жестко ответил Агасфер. — Я знаю, чего ты хочешь. Кровь Иисуса даст тебе знание о Нем. О Боге. Самаэль ищет слабые места, а чтобы найти их, нужно понять, кто Он такой. И отпечаток Его природы должен был остаться в теле Иисуса. И в крови его есть дорога к божественной семерке. Ведь Самаэль — это всего лишь три шестерки, незавершенное число...
Лилит смотрела на него высокомерно и одновременно с жалостью — так смотрят на раненого зверя, которого уже решили добить, но пока еще позволяют ему лежать и дышать.
— Но наконечник нужен мне, — сказал Агасфер. — И я его возьму.
Он неожиданно повернул трость рукоятью вниз. Раздался сухой металлический щелчок. Изнутри трости показался клинок.
Мы ахнули и одновременно отступили. Это был не современный нож и не обычная шпага. Узкое лезвие длиной около семидесяти сантиметров имело выраженный боевой профиль, слегка сужалось к острию и отливало холодным серебристым блеском. Рукоять была короткой, обтянутой темной кожей, а небольшая гарда защищала кисть. В руках Агасфера оружие выглядело естественно, словно он держал его не первый десяток лет.
Лилит даже не вздрогнула. На ее лице появилась хищная улыбка.
— Ты хочешь боя? — спросила она. — Дать тебе новый урок?
Она словно из воздуха извлекла собственный меч. Я моргнул. Еще секунду назад в ее руках ничего не было. Теперь там находилось длинное тонкое оружие с темной рукоятью и узким клинком.
— Я тренировался с тех времен, — усмехнулся Агасфер. — На этот раз тебе будет непросто.
— Посмотрим.
Лилит сделала первый выпад. Клинок рассек воздух. Агасфер успел отбить удар, и по лаборатории разнесся звон металла. Лилит тут же сменила направление атаки, нанесла удар сбоку, затем сверху. Агасфер отступал, принимая атаки на клинок и короткими движениями отводя ее оружие в сторону.
Это была уже не драка двух людей. Я никогда не видел настоящего боя на мечах, но даже мне было понятно: оба прекрасно знали, что делали. Они не размахивали оружием вслепую. Каждый удар был рассчитан, каждое движение — ответом на движение противника.
Лилит атаковала быстро и яростно. Ее меч мелькал перед глазами, заставляя Агасфера отступать между лабораторными столами. Он защищался экономно, почти без лишних движений, словно годами изучал именно такую манеру боя.
Клинки снова столкнулись. Звон. Еще удар. Еще. Лилит резко развернулась и нанесла рубящий удар. Агасфер ушел в сторону, и лезвие прошло в нескольких сантиметрах от его плеча. Он тут же контратаковал, но Лилит отбила выпад и ударила его рукоятью в грудь.
Агасфер отлетел на несколько шагов.
— Ты стала медленнее, — процедил он.
— А ты слишком много разговариваешь.
Лилит бросилась вперед. На этот раз Агасфер не отступил. Он встретил ее атаку, отвел ее клинок в сторону и мгновенно сократил дистанцию. Их оружие сцепилось. Несколько секунд они стояли почти вплотную, пытаясь вытеснить друг друга.
Лилит резко освободила меч и попыталась ударить снизу. Агасфер предугадал движение. Он шагнул в сторону, развернулся и нанес короткий прямой выпад.
Лилит не успела полностью уйти. Клинок вошел ей в бок. Все произошло настолько быстро, что я даже не сразу понял, что произошло.
Лилит застыла. Посмотрела вниз. Потом медленно подняла глаза на Агасфера.
— Ты...
Она пошатнулась и рухнула на пол. Сотрудники лаборатории отступили к стенам. Светлана закрыла рот ладонью, а Валентина побледнела. Я смотрел на Лилит, ожидая увидеть кровь, смерть, что угодно. Но она не умерла. Несколько секунд женщина лежала неподвижно. Затем ее пальцы шевельнулись. Она попыталась приподняться.
— Невозможно... — прошептала Светлана.
Агасфер даже не посмотрел на нее. Он медленно повернулся ко мне.
— Отдай мне наконечник.
Я замер. Клинок оказался у моего горла. Теперь я окончательно понял, что передо мной искусный фехтовальщик. Я не имел ни малейшего представления о том, как с ним драться, а потому решил не испытывать судьбу.
Медленно я достал сверток.
— Хорошо.
Я протянул ему наконечник. Агасфер забрал его и быстро проверил ткань.
— Я тебе его верну, — сказал он. — Деньги лежат в твоем автомобиле. Ровно десять миллионов франков.
Я смотрел на него, не понимая, что происходит. Он сделал шаг назад, спрятал клинок обратно в трость и еще раз взглянул на меня. Затем развернулся и выбежал из лаборатории.
Несколько секунд никто не двигался. Мы просто стояли и смотрели ему вслед. На полу лежала Лилит. И она медленно поднималась.
Ее глаза выражали смятение и недоумение, но страха в них не было. Исчезло и привычное высокомерие. Лилит явно не могла понять, каким образом Агасфер сумел ее одолеть. Она привыкла считать себя превосходным фехтовальщиком, пережила столетия войн, сражений и дуэлей, держала оружие в руках дольше, чем существовали многие современные государства. Ее клинок отправил в иной мир тысячи людей. И вдруг какой-то вечный странник сумел пробить ее защиту.
Она медленно посмотрела на бок. На красной ткани костюма темнело пятно крови, а сама рана уже затягивалась: края разошедшейся кожи сходились прямо на глазах, словно невидимая сила возвращала тело в прежнее состояние.
Лилит поморщилась.
— Такой костюм испортил, — сердито произнесла она, разглядывая прорезь в ткани. — Придется выбросить и заказать новый.
Мы молча стояли вокруг нее. Никто не знал, что сказать. Еще несколько минут назад перед нами происходила схватка, которую невозможно было объяснить ни физикой, ни здравым смыслом. Теперь же одна из участниц спокойно рассматривала испорченный костюм, словно ее больше беспокоила одежда, чем только что пережитое поражение.
Драться с бессмертным существом было бессмысленно. Даже если бы кто-нибудь из нас решился напасть, что это изменило бы?
Лилит поднялась, поправила пиджак и огляделась.
— Черт! — невольно вырвалось у нее.
Мы переглянулись и едва удержались от улыбок. Получилось довольно забавно: женщина, только что называвшая себя противницей небесного порядка, в раздражении обратилась именно к тому, кого считала своим мужем и союзником.
Лилит заметила наши лица и мгновенно вспыхнула.
— Чего уставились?
— Забавно смотреть, как женщина, отвергнувшая Адама, просит помощи у мятежного ангела, — невозмутимо произнесла Светлана.
Лицо Лилит стало жестким. В ее глазах на мгновение вспыхнула такая ярость, что Светлана невольно замолчала. Но Лилит заставила себя успокоиться.
— Ладно. С Агасфером потом разберусь, — прошипела она. Затем повернулась к фрау Фойерштайн.
— Но здесь есть кое-что, что заменит мне наконечник.
— Что именно? — в недоумении спросила Светлана.
Лилит подняла оружие и направила его на нее.
— Включай компьютер.
Светлана несколько секунд смотрела на нее, затем поняла, что сопротивление сейчас ни к чему не приведет. Она села за рабочее место, ввела пароль, и мониторы ожили. На экранах появились графики, последовательности символов, таблицы и результаты анализа того самого образца.
Лилит подошла ближе. Она читала информацию с такой скоростью, что я сначала решил: она просто просматривает страницы. Но затем понял — она действительно понимает увиденное.
— Вы — примитивные люди, — тихо произнесла она. — У вас в руках находится информация, которая могла бы дать вам власть над Вселенной. А вы даже не умеете расшифровывать то, что содержится в ДНК Иисуса.
Мы переглянулись. Светлана лишь пожала плечами. Она не могла подтвердить слова Лилит. Для современной науки многие участки генома по-прежнему представляли собой сложнейшую систему, которую нельзя было свести к простому набору понятных человеку инструкций.
Но Лилит смотрела на экран иначе. Для нее эти последовательности словно были текстом. Книгой, написанной на языке, который она знала.
Сотрудники лаборатории перешептывались между собой. На лицах застыло выражение полного потрясения. Они еще не успели осознать появление незнакомой женщины, проникшей в защищенное помещение, как стали свидетелями появления Агасфера, его невероятной дуэли с Лилит, исчезновения наконечника и теперь — странного разговора о ДНК человека, которого они считали исключительно религиозной фигурой.
Один из молодых сотрудников несколько раз машинально поправил очки. Другой застыл возле лабораторного стола, не сводя глаз с Лилит. Третья сотрудница держала в руках планшет, но давно перестала что-либо записывать. Они выглядели так, словно присутствовали одновременно при научном открытии и при событии, которое полностью разрушало их представление о реальности.
Лилит же совершенно не интересовали их чувства. Она достала из кармана небольшое запоминающее устройство и подключила его к компьютеру. На экране побежала строка передачи данных. Гигабайты. Десятки гигабайт. Затем счетчик перешел на терабайты. Лилит спокойно наблюдала за процессом, время от времени переводя взгляд с одного графика на другой.
Никто не пытался ее остановить. Все понимали: после того, что произошло с охраной, такая попытка могла закончиться еще хуже.
Наконец Лилит извлекла устройство. В этот момент за дверью послышался топот.
— Полиция? — прошептал кто-то.
Дверь распахнулась. В помещение ворвались четверо охранников в защитном снаряжении. На них были бронежилеты, защитные перчатки и шлемы. В руках они держали тазеры — компактные электрошоковые устройства, внешне напоминавшие пистолеты.
— Стоять! — крикнул первый.
Лилит медленно повернула голову.
— Как утомительно...
Первый охранник поднял тазер. Лилит резко шагнула в сторону, и разряд прошел мимо. В следующую секунду она оказалась рядом с ним. Короткий удар ногой в корпус заставил мужчину согнуться и отступить на несколько шагов. Лилит перехватила его руку, вывернула ее и заставила выпустить оружие.
Второй бросился вперед. Она развернулась, пропуская его мимо себя, и резким толчком отправила его в сторону лабораторного стола. Мужчина потерял равновесие и рухнул на пол.
Третий попытался зайти сбоку. Лилит будто заранее знала его движение. Она пригнулась, перехватила его за предплечье и одним быстрым движением заставила потерять равновесие. Охранник упал, а тазер отлетел под шкаф.
Последний остановился. Он явно понял, что происходит. Но было поздно. Лилит шагнула к нему. Мужчина попытался выставить оружие вперед, однако она отбила его руку, нанесла короткий удар в плечо и подсечкой сбила его с ног.
Все произошло настолько быстро, что я едва успевал следить за движениями. Через несколько секунд четверо охранников лежали на полу. Никто из них не погиб, но каждый был совершенно не способен продолжать сопротивление.
Лилит поправила шляпу, пригладила волосы и спокойно посмотрела на нас.
— Вот теперь можно поговорить спокойно.
Но никто ей не ответил. Она развернулась и вышла из лаборатории так же уверенно, как вошла.
Дверь закрылась. Несколько секунд стояла абсолютная тишина. Затем сотрудники бросились приводить в чувство охранников.
Я смотрел на закрывшуюся дверь. Рядом стояла Валентина. Светлана молча смотрела на экраны компьютеров. А я вдруг подумал, что этот день еще даже не закончился. И почему-то был уверен: самое страшное только начиналось.

Глава 12. Бегство

И тут я понял:
— Нам нужно смываться отсюда!
— Почему? — удивилась Валентина.
Но ответила ей двоюродная сестра:
— Потому что слишком много шума мы произвели. Нарушен принцип безопасности учреждения. То есть подавлена система тревоги, обезврежена охрана, произошло несанкционированное проникновение посторонних лиц, возникла угроза для сотрудников лаборатории, использовалось оборудование для частных исследований… Куча всего, из-за чего мне могут дать пинка под зад с работы!
— Но мы же ради правды… — начала было Валентина Борщ, однако услышала категорическое:
— Это неважно, что ради истины всего человечества. Есть протоколы, и их следует соблюдать. Написаны они не ради проформы, а потому, что именно так функционируют важные специализированные учреждения, — сердито произнесла фрау Фойерштайн. — Русское авось здесь не прокатит! Так что Марк прав — нужно уходить.
Валентина хотела что-то возразить, но Светлана уже повернулась к компьютеру.
— А что делать с этим? — спросила она, показывая на графики и схемы ДНК, которыми были заполнены несколько мониторов.
— Я перепишу всё на флэшку, а потом сотрем данные с базы. Человечеству пока не следует много знать.
Она произнесла это совершенно спокойно, но по тому, как быстро и уверенно двигались её пальцы, я понял, что решение она приняла окончательно. Светлана села перед главным компьютером, подключила к системному блоку небольшое запоминающее устройство и открыла папку, в которой хранились результаты наших исследований. На экране одна за другой появились таблицы, последовательности нуклеотидов, расшифровки генетических маркеров, сопоставления образцов, фотографии микроскопических срезов и заключения автоматических анализаторов. Всё то, что еще совсем недавно казалось мне набором непонятных научных данных, теперь приобрело почти зловещий смысл, потому что за каждой строкой стоял вопрос, на который мы пока не знали, как ответить: действительно ли перед нами был биологический след человека, жившего две тысячи лет назад, и если да, то кем этот человек был на самом деле.
Светлана последовательно копировала файлы, проверяла их размер, открывала записанные документы и убеждалась, что они действительно перенеслись на флэшку. Она не торопилась настолько, чтобы допустить ошибку, но и не задерживалась ни на секунду дольше необходимого. После этого она перешла к рабочей базе, где находились исходные результаты, и начала удалять данные. Одни папки исчезали с экрана, затем другие. Она очищала временные каталоги, удаляла результаты обработки, стирала копии и проверяла, не остались ли где-нибудь резервные файлы.
Сотрудники лаборатории молча наблюдали за происходящим. Никто не попытался остановить Светлану, никто не задал ей вопроса и даже не сделал замечания. Я думаю, каждый из них прекрасно понимал, насколько необычной была ситуация, в которой мы оказались, но одновременно все знали, что перед ними стоит их начальница. Она отвечала за лабораторию, имела соответствующие полномочия и явно действовала так, будто берет на себя всю ответственность за происходящее. Свое мнение они смогут высказать позднее — если не нам, то тем, кто обязательно появится здесь после тревоги. Следователям кантональной полиции придется услышать их показания, и тогда каждый из них сможет рассказать, что видел, что слышал и кто отдавал распоряжения. Сейчас же они предпочитали не вмешиваться.
Светлана наконец вытащила флэшку, положила её в карман и еще раз оглядела мониторы.
— Всё.
— Уходим, — сказал я.
Мы спешно покинули лабораторию, а затем и всё здание. Тревога уже прозвучала, и теперь Центр криминалистической экспертизы жил совершенно другой жизнью. По коридорам проходили сотрудники, кто-то говорил по телефону, кто-то пытался выяснить, что именно произошло, из помещений доносились встревоженные голоса. Несколько человек помогали охранникам, которых мы видели раньше, когда они лежали без сознания после встречи с Лилит. Один из них уже пришел в себя и сидел, прислонившись спиной к стене, второй находился рядом с ним, пытаясь понять, почему у него так кружится голова. Они выглядели не столько испуганными, сколько потрясенными произошедшим.
Я слышал обрывки разговоров:
- Как она это сделала?..
- Их было несколько человек...
- Она даже не успела к ним приблизиться, а они уже лежали...
Кто-то вызвал медицинскую помощь, кто-то докладывал руководству, а кто-то пытался восстановить последовательность событий по камерам наблюдения. Они никак не могли понять, как одна женщина смогла так быстро вывести из строя вооруженную охрану.
Я тоже не стал им объяснять. Потому что вряд ли мне удалось бы подобрать слова, которые звучали бы убедительно даже для меня самого.
Они столкнулись не просто с женщиной, обладавшей необыкновенной физической силой. Они столкнулись с Лилит — той самой Лилит, о которой я до сегодняшнего дня считал возможным говорить только как о персонаже древних преданий, с первой женой Адама, с первоженщиной, которой приписывали демоническую природу и связь с миром духов. Теперь я уже видел собственными глазами, что в этих историях могло быть нечто большее, чем средневековая фантазия. Её движения были слишком быстрыми, сила — слишком большой, а самое страшное заключалось в том, что она сама, казалось, совершенно не сомневалась в своей способности победить любого человека, вставшего у неё на пути.
И если рассказы о Лилит хотя бы частично соответствовали действительности, то перед нами находилась женщина, прожившая гораздо дольше любого человеческого существа и обладавшая чем-то, что я раньше назвал бы невозможным.
Мы вышли на улицу. Уже темнело. Над городом постепенно сгущались сумерки, стеклянные фасады зданий отражали последние полосы вечернего света, а холодный воздух казался особенно свежим после душных помещений лаборатории. Где-то вдалеке послышался вой сирены, затем ещё один, и вскоре к зданию Центра криминалистической экспертизы начали подъезжать автомобили кантональной полиции.
Сначала появился патрульный автомобиль с включенными проблесковыми маячками, за ним второй. Машины остановились у входа, из них быстро вышли полицейские в форме. Один из них сразу направился к зданию, другой что-то говорил по рации, оглядывая территорию. Еще один сотрудник остался возле автомобиля, вероятно, обеспечивая периметр.
Вторжение в закрытое учреждение, нападение на охрану, срабатывание системы тревоги и неизвестные люди внутри лабораторного комплекса — для полиции это было не просто очередное сообщение о нарушении порядка. Здесь находилось оборудование, доступ к которому имели далеко не все сотрудники, хранились результаты экспертных исследований, персональные данные и материалы уголовных дел. Любое проникновение в такую систему автоматически становилось серьезным происшествием, которое невозможно было списать на обычное хулиганство.
Я посмотрел на полицейские машины и почувствовал неприятную тяжесть в груди.
— Нам незачем встречаться с полицией и пояснять то, во что мы сами с трудом верим, — произнес я. — Тогда мы застрянем надолго, вместо того чтобы решать…
Валентина посмотрела на меня.
— Что решать?
Я замолчал, потому что вопрос оказался неожиданно сложным.
— Что нам делать?
— А что нам делать? — Валентина развела руками. — Наконечника нет. Сведения о ДНК стерты. Лилит и Агасфер покинули лабораторию. Где они находятся, мы не знаем! У полиции будет очень странное ощущение, что мы все врём.
Светлана, стоявшая рядом, некоторое время молчала, глядя на здание.
— Есть записи видеокамер, где видно, как Лилит и Агасфер входили в здание, есть запись их поединка, — медленно произнесла она. — И то, как они напали на охрану. Но это не снимает с нас ответственности. Нам придется давать показания, которым мало кто поверит.
— Но ты же переписала данные по генетике на флэшку! — возмущенно сказала Валентина. — Там доказательства!
Светлана резко повернулась к ней.
— Доказательства чего?
Валентина замолчала.
— Как мы докажем, что у нас сведения ДНК Иисуса? Кто поверит нам? — продолжила Светлана. — Был бы наконечник, то хотя бы тот факт, что он сделан из унбибия, заставил бы некоторых специалистов задуматься над нашей историей. А сейчас у нас ничего нет в свою защиту. В помещениях Центра криминалистической экспертизы женщина и старик фехтовались на шпагах — где это видано? Женщина уложила всех охранников — как это вообще возможно? А затем начальница лаборатории незаконно скопировала результаты генетического исследования и стерла их с рабочих компьютеров. И всё это на фоне проникновения в охраняемое учреждение.
Она говорила сердито, но я чувствовал, что за раздражением скрывается не злость, а страх. И, пожалуй, впервые за весь вечер я понял, насколько безнадежно выглядит наше положение со стороны. Если убрать из истории всё то, что мы знали и во что теперь вынуждены были верить, оставалась совершенно безумная картина: несколько человек проникли в специализированное государственное учреждение, там произошла драка, охрана была выведена из строя, двое загадочных людей исчезли, а начальница лаборатории уничтожила часть научных данных.
И где-то посреди всего этого находилась история о Христе, Лилит, Агасфере и двухтысячелетнем наконечнике копья.
Мы подошли к моему автомобилю. К моему удивлению, двери оказались незапертыми. Я остановился и несколько секунд смотрел на машину.
— Странно…
Подойдя ближе, я заглянул внутрь и увидел на заднем сиденье какие-то мешки.
— Что это? — удивленно спросил я, показывая на посторонние предметы.
Валентина подошла ближе и посмотрела в салон.
— Когда мы покинули твою машину, этого точно не было.
Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Я открыл водительскую дверь, наклонился в салон и потянул на себя один из мешков. Он оказался довольно тяжелым. Я вытащил его наружу, поставил на асфальт и раскрыл.
На несколько секунд я просто застыл. Внутри лежали аккуратно сложенные пачки банкнот. Я взял одну, машинально перевернул и посмотрел на номинал. Тысяча франков. Еще одна пачка. И еще. Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.
— Это те десять миллионов, которые обещал мне Агасфер, — с удивлением произнес я.
Никто не ответил. Потому что в этот момент мы все одновременно поняли, насколько хуже стало наше положение. Светлана медленно посмотрела на меня, затем на мешки с деньгами и наконец на полицейские машины возле здания.
— И еще одно, — произнесла она с той самой холодной рассудительностью, которая теперь звучала почти беспощадно. — Как ты объяснишь полиции наличие такой суммы в твоем автомобиле?
Этими словами она окончательно добила нас и загнала в угол. Мы стояли на автостоянке, растерянно глядя друг на друга, пока возле Центра криминалистической экспертизы продолжалась суматоха, мигали синие огни патрульных машин, сотрудники полиции входили в здание, а люди, еще недавно бывшие обычными работниками лаборатории, теперь пытались понять, что именно произошло.
Я посмотрел на мешки с деньгами. Десять миллионов франков. Деньги, которые еще несколько часов назад казались мне фантастическим обещанием бессмертного человека, теперь лежали в моей машине и превращались в одну из самых серьезных проблем, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться.
И хуже всего было то, что я уже понимал: если полиция найдет эти деньги, никакие разговоры о Лилит, Агасфере, ДНК Иисуса и наконечнике копья не помогут нам выглядеть нормальными людьми. Мы оказались в ловушке, причем ловушке, из которой не было очевидного выхода.
— В любом случае нам здесь больше делать нечего, — сказала Валентина, оглядываясь на здание Центра криминалистической экспертизы, возле которого с каждой минутой становилось всё оживлённее. В её голосе слышалась усталость, но я понимал, что дело было не только в пережитом напряжении: оставаться поблизости от места, где совсем недавно произошли события, способные заинтересовать кантональную полицию и, возможно, не только её, было бы с нашей стороны непростительной глупостью.
— Да, лучше покинуть Цюрих. Здесь стало слишком шумно, — согласился я, показывая на очередную группу полицейских машин, которые одна за другой приближались к зданию с включёнными проблесковыми маячками. — Конечно, нас будут искать, особенно если записи с камер подтвердят, что мы находились внутри, но лучше пока где-нибудь задержаться, спокойно обсудить обстановку и решить, что делать дальше. Может быть, нам всё-таки понадобится адвокат?
— Пока против нас не выдвинули обвинений, адвокат не нужен, хотя с твоими деньгами… — Валентина выразительно посмотрела на мешки, которые я собирался убрать в багажник. — Ты можешь нанять хоть сотню лучших адвокатов Швейцарии. Они, конечно, не сделают так, чтобы произошедшего не было, зато, возможно, сумеют объяснить полиции, почему десять миллионов франков оказались в твоей машине.
Мне не понравилось, как прозвучали её слова, однако возразить было нечего: мешки с деньгами действительно представляли собой проблему, причём гораздо более земную и понятную правоохранительным органам, чем все наши разговоры о бессмертии, древних реликвиях и происхождении Лилит. Я мог сколько угодно повторять себе, что деньги оставил Агасфер, но для человека, который обнаружил в собственном автомобиле состояние, сопоставимое с крупным выигрышем в лотерею, подобное объяснение вряд ли показалось бы убедительным.
— Мы можем поехать ко мне, но именно ко мне полиция придет в первую очередь, ведь я — заместитель директора Центра, и все случилось со мной и при мне, — предложила Светлана, посмотрев на кузину. — Лучше остановимся у тебя, валентина. Убегать мы не будем, потому что этим только усугубим своё положение. В Европе нас найдут достаточно быстро, а если дело приобретёт международный характер, запросы о правовой помощи и выдаче могут сделать нашу жизнь совсем неприятной. Нам нужно не скрываться, а выиграть немного времени и, как сказал Марк, спокойно сформулировать тактику поведения. Мы должны понять, что именно будем рассказывать полиции, какие факты можем подтвердить и о чём пока лучше не делать поспешных выводов.
В её рассуждениях была логика, и я охотно ухватился за неё, поскольку после событий в лаборатории мне самому требовалось хоть какое-то подобие порядка. До сих пор всё происходило слишком быстро: исчезновение наконечника, поединок Лилит и Агасфера, нападение на охранников, уничтоженные данные и, наконец, деньги, которые теперь лежали в моём автомобиле. Каждое новое обстоятельство не приближало нас к разгадке, а, напротив, порождало несколько новых вопросов, и я начинал подозревать, что мы не столько расследуем загадку, сколько постепенно запутываемся в чужой игре, правил которой никто не удосужился нам объяснить.
Я переложил мешки в багажник, стараясь устроить их так, чтобы они не привлекали внимания, затем дождался, пока обе женщины займут свои места в салоне, и сел за руль. Двигатель Volkswagen Golf завёлся с привычным негромким рокотом, и, выехав с парковки, я направил машину прочь от Центра криминалистической экспертизы. В зеркале заднего вида ещё некоторое время отражались синие вспышки полицейских маячков, а затем их заслонили другие автомобили и здания, и вскоре место происшествия осталось позади, хотя избавиться от ощущения, что мы уносим с собой не только деньги, но и нечто гораздо более опасное, мне так и не удалось.
Вечерний Цюрих жил своей обычной жизнью, почти равнодушной к тому, что происходило в нескольких километрах от его оживлённых улиц. На перекрёстках сгущался поток машин, трамваи плавно подходили к остановкам, выпуская на тротуары людей с сумками и рюкзаками, а в витринах магазинов и кафе зажигался тёплый свет, который особенно заметно выделялся на фоне постепенно темнеющего неба. Над дорогами тянулись провода трамвайных линий, по тротуарам спешили прохожие, возвращавшиеся с работы или направлявшиеся на вечерние встречи, и в открытых дверях ресторанов время от времени мелькали посетители, привлечённые запахами свежеприготовленной еды. Цюрих казался мне городом, в котором деловая собранность удивительным образом уживалась с любовью к уюту: даже в часы наибольшего движения здесь чувствовалось стремление поддерживать порядок, не позволяя суете окончательно захватить повседневную жизнь.
Мы двигались вместе с общим потоком, иногда замедляясь перед светофорами и пропуская трамваи, которые обладали на дороге привычным преимуществом. За стеклом сменялись современные фасады деловых зданий, старые дома с аккуратными рядами окон, небольшие магазины и освещённые террасы, где люди продолжали разговаривать, словно вечер только начинался. Временами между домами открывался вид на более просторные улицы, по которым автомобили шли плотными рядами, а над крышами виднелись тёмные силуэты деревьев. Мне нравился этот город, хотя в обычные дни я предпочитал не задерживаться в его наиболее оживлённых районах без необходимости, но сейчас я воспринимал окружающее иначе: каждый патрульный автомобиль заставлял меня невольно напрягаться, а всякий взгляд человека, случайно повернувшего голову в нашу сторону, казался подозрительным, хотя я прекрасно понимал, что никто из прохожих не мог знать, кто мы такие и что произошло в лаборатории.
— Люблю Цюрих, — неожиданно призналась Светлана, зачарованно глядя в окно. — Здесь всегда есть на что посмотреть. Даже если живёшь тут много лет, всё равно находишь что-нибудь интересное.
В её голосе прозвучала такая искренняя нежность, что я на мгновение посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Было странно слышать подобные слова именно сейчас, когда мы уезжали от полицейских машин с десятью миллионами франков в багажнике и не имели ни малейшего представления о том, что нас ждёт дальше. Но, вероятно, именно привычные вещи и помогали Светлане сохранять самообладание: она могла любоваться улицами, замечать архитектуру и говорить о городе так, будто сегодняшний вечер ничем не отличался от десятков других.
— А для меня он шумный, — пожала плечами Валентина. — Я живу в Илльнау, в небольшой деревне, и там совсем другая атмосфера. Тише, спокойнее, меньше машин, меньше людей, которые куда-то торопятся. Иногда мне кажется, что именно там я наконец могу услышать собственные мысли.
— Тогда, пожалуй, нам повезло, что ты живёшь именно там, — заметил я, включая навигатор. — Продиктуй точный адрес, и постараемся добраться без лишних приключений.
Валентина назвала улицу и номер дома, а я ввёл их в прибор, после чего навигатор рассчитал маршрут и сообщил, что для выезда в сторону автобана мне необходимо повернуть направо. Я последовал указанию, постепенно выбираясь из плотного городского движения, и вскоре поток машин стал более свободным. Впереди открывалась дорога, ведущая от оживлённого центра к пригородам, где высотные здания встречались всё реже, уступая место жилым кварталам, небольшим предприятиям и участкам зелени. Свет фонарей отражался на кузовах автомобилей, а за окнами постепенно сгущались сумерки, превращая знакомые городские пейзажи в череду освещённых перекрёстков, тёмных деревьев и окон, за которыми люди уже начинали вечерние дела.
Именно тогда мне показалось, что над дорогой что-то мелькнуло. Я заметил движение краем глаза — широкое, бесшумное, слишком стремительное для того, чтобы сразу разобрать очертания, — и машинально перевёл взгляд к деревьям, растущим вдоль улицы. На мгновение между ветвями словно проскользнула большая птица, однако, когда я попытался проследить за ней, там уже ничего не было видно.
— Лилит? — напряжённо спросил я, не отрывая взгляда от дороги.
Валентина повернулась к окну и стала всматриваться в темнеющие кроны, но разглядеть ничего не смогла. Она ещё некоторое время смотрела наружу, словно надеялась заметить движение, которое подтвердило бы или опровергло мои подозрения, а затем медленно откинулась на спинку сиденья.
— Может быть, — произнесла она после паузы. — Если это действительно была она, то вряд ли стоит надеяться, что она оставит нас в покое.
Светлана не сказала ни слова. Она сидела неподвижно, глядя перед собой, и её молчание показалось мне подозрительным именно потому, что до этого она охотно высказывала своё мнение по каждому вопросу. Возможно, она просто устала, а может быть, после лабораторного происшествия ей требовалось время, чтобы осмыслить увиденное; тем не менее я не мог избавиться от мысли, что во время генетического анализа нам сообщили далеко не всё. Если Светлана обнаружила нечто, способное изменить наше представление о происходящем, то её молчание могло объясняться не только растерянностью, но и сознательным решением пока не делиться с нами результатами. Я хотел спросить её об этом, однако решил не начинать разговор, пока мы находились на дороге. Мне предстояло следить за движением, а любые предположения о том, что огромная птица над вечерним Цюрихом могла оказаться Лилит, всё равно пока не имели никаких доказательств.
Тем временем город постепенно оставался позади, и дорога вывела нас к пригородным маршрутам, по которым автомобили двигались уже свободнее. По мере того как мы удалялись от центра, плотная застройка сменялась более просторными кварталами, а между домами всё чаще появлялись деревья, небольшие сады и участки открытой земли. Мы направлялись в сторону Илльнау — населённого пункта в муниципалитете Илльнау-Эффретикон кантона Цюрих, расположенного в более спокойной, преимущественно жилой части региона. Здесь жизнь была тесно связана с Цюрихом и окружающими городами, однако сама обстановка заметно отличалась от городской: меньше непрерывного потока автомобилей, больше частных домов и зелёных участков, а за жилыми кварталами начинались поля и сельские дороги, которые напоминали, что даже в густонаселённом кантоне до открытого ландшафта рукой подать.
Я не знал Илльнау настолько хорошо, чтобы уверенно ориентироваться без навигатора, поэтому продолжал следовать его указаниям, время от времени поглядывая на экран. Валентина изредка подсказывала, какой поворот будет следующим, а Светлана по-прежнему хранила молчание, погрузившись в собственные мысли. Постепенно дорожное освещение стало менее частым, и свет фар выхватывал из темноты дорожные знаки, ограды, припаркованные автомобили и фасады домов. В некоторых окнах горел тёплый свет, за другими темнели закрытые шторы; возле небольшого магазина стояли несколько человек, а у перекрёстка велосипедист терпеливо ждал, когда можно будет продолжить путь. Всё выглядело совершенно обыденно, и эта обыденность действовала на меня успокаивающе, хотя я понимал, что спокойствие может оказаться лишь временным, поскольку ни Лилит, ни Агасфер, ни исчезнувший наконечник от этого никуда не делись.
Наконец навигатор сообщил, что мы прибыли на место, и я свернул на небольшую улицу, застроенную аккуратными жилыми домами. Вскоре впереди показалось здание, возле которого Валентина попросила остановиться. Это был современный трёхэтажный дом с ровными бетонными фасадами, большими окнами и ухоженной территорией вокруг; у входа находились почтовые ящики, а возле парковочных мест стояли несколько автомобилей, среди которых я сразу заметил «Тойоту» и «Мерседес». Я осторожно втиснул свой Volkswagen Golf между ними, выключил двигатель и некоторое время сидел неподвижно, прислушиваясь к наступившей после дороги тишине. После городского шума она казалась почти непривычной, и мне даже захотелось поверить, что здесь мы действительно сможем на время укрыться от событий, которые преследовали нас весь вечер.
Мы вышли из машины, и я запер её, невольно вспомнив о мешках в багажнике. Теперь десять миллионов франков находились в тихом жилом квартале, среди машин людей, которые, скорее всего, даже не подозревали, что рядом с их домом остановилась компания, связанная с загадочным происшествием в криминалистическом центре. Эта мысль показалась мне настолько нелепой, что я едва удержался от нервного смеха, однако быстро взял себя в руки и последовал за женщинами к подъезду.
Внутри оказалось чисто и светло: аккуратный вестибюль, почтовые ящики, лестница и лифт, за которыми угадывался обычный быт жильцов, привыкших к порядку и спокойствию. Мы поднялись на нужный этаж, Валентина открыла дверь, и, переступив порог её квартиры, я невольно присвистнул от удивления. Передо мной оказалось просторное жилище с несколькими отдельными комнатами, большой гостиной, удобной кухней и широкими окнами, через которые в вечернее время проникал мягкий свет уличных фонарей. Всё выглядело современно, добротно и со вкусом обустроенно, без показной роскоши, но с тем уровнем комфорта, который трудно было назвать скромным.
Пятикомнатная квартира! Я невольно прикинул, во сколько могла обходиться аренда такого жилья в кантоне Цюрих, и пришёл к выводу, что сумма в три с половиной тысячи франков в месяц была бы вполне правдоподобной, а в зависимости от расположения, площади и состояния квартиры могла оказаться и выше. Я посмотрел на Валентину с новым интересом. Насколько мне было известно, она работала библиотекарем, а подобная профессия редко позволяла без труда оплачивать просторное жильё в одном из наиболее дорогих регионов Швейцарии. Конечно, у неё могли быть сбережения, дополнительный доход или иные обстоятельства, о которых я ничего не знал, однако после всего пережитого даже такая простая деталь заставила меня задуматься.
«Откуда у библиотекаря такие доходы?» — подумал я, стараясь не задерживать на хозяйке квартиры слишком пристального взгляда. Возможно, я просто слишком устал и теперь искал тайный смысл во всём, что попадалось мне на глаза, но за последние часы моя жизнь настолько далеко ушла от привычной реальности, что я уже не мог относиться к подобным совпадениям с прежней беспечностью.
— Располагайтесь, — широким жестом пригласила нас Валентина, пропуская в гостиную и указывая на просторные кресла и диван. — Чувствуйте себя как дома, насколько это вообще возможно после сегодняшнего вечера.
Сама она направилась к телевизору, включила его и переключила на новостной канал, вероятно, надеясь отвлечься от пережитого и узнать, что происходит возле Центра криминалистической экспертизы. Однако стоило на экране появиться знакомому зданию, как мы все невольно замолчали. Новостная служба уже передавала репортаж о происшествии, и, судя по тому, как быстро журналисты добрались до места событий, информация о проникновении в охраняемое учреждение успела разойтись по городу гораздо быстрее, чем я рассчитывал.
В кадре появилась симпатичная репортёрша лет тридцати пяти, одетая в строгий тёмно-синий жакет поверх светлой блузки. Её каштановые волосы были аккуратно уложены, на лице сохранялось профессионально-серьёзное выражение, а в руках она держала микрофон с логотипом телеканала. За её спиной виднелся вход в Центр криминалистической экспертизы, возле которого стояли патрульные автомобили и несколько сотрудников полиции. Синие проблесковые маячки отражались в стеклянном фасаде здания, придавая происходящему вид особенно серьёзного происшествия, хотя сама журналистка старалась говорить спокойно и не делать поспешных выводов.
Она сообщила, что днём в здание проникли неизвестные лица, после чего несколько сотрудников охраны оказались выведены из строя. Затем камера переместилась к двум охранникам, которых, судя по всему, уже успели опросить. Оба выглядели растерянными, один всё время потирал висок, а второй с таким недоумением рассказывал о случившемся, словно до сих пор не мог поверить собственным воспоминаниям.
— Я даже не понял, что произошло, — говорил один из них. — Она просто появилась перед нами. Очень хорошо одетая женщина, совершенно спокойная, без каких-либо признаков волнения. Я хотел её остановить, но дальше… не знаю. Всё произошло настолько быстро, что я даже не успел сообразить, что она делает. А потом очнулся уже на полу.
Его коллега подтвердил рассказ, добавив, что женщина двигалась с невероятной скоростью и, по его впечатлению, прекрасно владела боевыми приёмами. В какой-то момент он даже попытался объяснить журналистке, что нападавшая будто отправила их сознание куда-то за пределы привычного мира, оставив после себя лишь боль, головокружение и полное непонимание того, как несколько подготовленных охранников могли так быстро потерять способность сопротивляться. Репортёр слушала его с серьёзным видом, хотя по её глазам было заметно, что и ей трудно представить себе описанную картину.
Официальные представители Центра отказывались от комментариев, ссылаясь на начавшееся расследование и необходимость установить все обстоятельства происшествия. Журналистка подчеркнула, что полиция изучает записи камер наблюдения и опрашивает свидетелей, после чего вернулась к студийным новостям.
— Тебя точно уволят, — покачала головой Валентина, обращаясь к двоюродной сестре.
Светлана, которая до этого молча смотрела на экран, лишь пожала плечами.
— Да, скорее всего. Хотя окончательное решение будет зависеть от того, что именно установит расследование и какую ответственность на меня возложат. Я не собираюсь утверждать, будто ничего не произошло: я действительно распорядилась скопировать результаты и удалить их из рабочей базы. Но, знаешь, — она повернулась к нам, и на её лице впервые за вечер появилась усталая улыбка, — если уж терять работу, то хотя бы не зря. Десять миллионов франков — это, конечно, весьма весомая компенсация за неприятности. Надеюсь, Марк не оставит меня бедствовать и поделится частью своего внезапного состояния, пока я буду искать новую работу.
Я невольно улыбнулся, хотя настроение у меня было далеко не весёлым.
— Берите сколько хотите, — ответил я. — Я совершенно равнодушен к этим деньгам. Я их не заработал, а главное, не продавал семейную реликвию. Агасфер обещал мне десять миллионов за наконечник, но я ведь не соглашался на сделку. И если деньги действительно принадлежат ему, то рано или поздно он должен объяснить, зачем оставил их в моей машине.
— Думаю, он ещё вернётся за ними, — заметила Валентина, направляясь на кухню. — Агасфер ведь обещал тебе вернуть наконечник, если сможет его найти. Возможно, он рассчитывает, что ты сохранишь деньги до тех пор, пока мы не разберёмся со всем остальным.
Она принялась готовить бутерброды и кофе, словно простые бытовые действия могли вернуть вечеру хотя бы видимость нормальности. Вскоре из кухни донёсся запах свежего хлеба и подогретого кофе, и я с неожиданной благодарностью подумал о том, что человеческая привычка готовить еду, когда вокруг творится нечто непонятное и пугающее, порой оказывается надёжнее любых попыток убедить себя, будто всё под контролем.
Я устало откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. День выдался настолько безумным, что теперь, когда мы наконец оказались в относительно спокойном месте, мне было трудно поверить, что всё это действительно произошло со мной. Утром я ещё жил привычной жизнью, в которой существовали работа, бытовые заботы, встречи с друзьями и обычные планы на ближайшие выходные. Затем был поход в банк, где я обнаружил оставленную отцом загадочную шкатулку, встреча с Робертом Магвайером, учёным-химиком, который помог раскрыть тайну наконечника копья, разговор с Валентиной Борщ, драка возле библиотеки ZHAW, поездка в Центр криминалистической экспертизы и генетический анализ, результаты которого могли изменить представления о человеческой истории. После этого мы стали свидетелями поединка Лилит и Агасфера, потеряли сам наконечник, покинули лабораторию и обнаружили в машине десять миллионов франков. Всё это уложилось примерно в двенадцать часов, и теперь к невероятным событиям добавилась ещё одна опасность: полиция могла заинтересоваться не только проникновением в лабораторию, но и мной лично.
Я открыл глаза и посмотрел на телевизор, который продолжал работать на фоне наших разговоров.
— Ну и денёк, — пробормотал я. — Кажется, я успел прожить за эти двенадцать часов несколько разных жизней.
— Не накликай ещё чего-нибудь, — отозвалась Валентина с кухни. — Нам и того, что уже случилось, вполне достаточно.
Я хотел ответить ей, что подобные суеверия никогда не имели для меня никакого смысла, но в этот момент изображение на экране изменилось, и ведущая новостей объявила о срочном сообщении. Её лицо появилось крупным планом: ухоженная женщина лет сорока с выразительными серыми глазами и тёмно-русыми волосами, собранными в аккуратную причёску. На ней был светлый жакет строгого кроя, а небольшие серьги едва заметно поблёскивали при студийном освещении. Она сидела прямо, положив руки на стол, и говорила с той сосредоточенной серьёзностью, которая обычно появлялась у ведущих, когда в эфир поступала информация о происшествии, способном вызвать широкий общественный резонанс.
— Внимание, поступила дополнительная информация по делу о гибели сотрудника Цюрихского университета прикладных наук, — произнесла она. — Сегодня днём было обнаружено тело Роберта Магвайера, учёного-химика, работавшего на факультете химии ZHAW. По предварительным данным, смерть наступила в результате ранения, нанесённого острым предметом. Следствие рассматривает возможность использования холодного оружия, предположительно шпаги. Полиция изучила записи камер видеонаблюдения и установила, что незадолго до смерти доцент встречался с молодым мужчиной, которого опознали как Марка Симмена.
На экране появилась фотография. Моя фотография.
Сначала показали кадр с камеры наблюдения на факультете, на котором я стоял рядом с Магвайером. Изображение было немного зернистым, но моего лица вполне хватало для опознания. Затем показали снимок из базы данных паспортного стола, сделанный при оформлении биометрических документов. Второе изображение оказалось гораздо чётче, и ведущая продолжала рассказывать о ходе расследования, пока внизу экрана появлялась строка с моим именем.
Я почувствовал, как внутри всё похолодело, словно кто-то внезапно распахнул окно в морозный зимний день. Несколько секунд я не мог пошевелиться, глядя на собственное лицо на экране и пытаясь осмыслить услышанное. Магвайер был мёртв. Человек, с которым я ещё сегодня разговаривал, который помог мне понять значение загадочного металла и рассказал о свойствах наконечника, теперь лежал где-то в морге, а полиция уже связывала его смерть со мной.
Валентина, до этого готовившая бутерброды, застыла у кухонной стойки с ножом в руке. Её лицо выражало такое изумление, что она, казалось, на несколько секунд забыла и о еде, и о кофе, и даже о том, зачем вообще пришла на кухню. Светлана медленно повернула голову от телевизора ко мне, и её взгляд стал напряжённым, внимательным, почти исследовательским, словно она пыталась понять, не скрывается ли за моим потрясением какая-то деталь, которой мы до сих пор не знали.
Ведущая продолжала говорить, сообщая подробности обнаружения тела и призывая всех, кто мог располагать информацией о последних часах жизни Роберта Магвайера, обратиться в полицию. Но мы уже почти не слышали её слов, потому что самое важное было сказано: моё имя оказалось связано с убийством, и теперь любой человек, который увидит этот выпуск новостей, мог решить, что я причастен к смерти учёного.
— Это не я, — прошептал я, чувствуя, как озноб постепенно охватывает всё тело. — Магвайер был другом моего отца. Мы хорошо поговорили сегодня, он помог мне разобраться с тайной наконечника копья. Именно он раскрыл, из какого металла тот был сделан. Зачем мне было его убивать?
— Мы тебе верим, — быстро сказала Валентина, словно боялась, что я могу принять её молчание за сомнение. — Конечно, убил не ты. Я уверена, что это сделала Лилит. Мы ведь сами видели, как она владеет клинковым оружием. Для неё убить человека шпагой, наверное, не сложнее, чем для нас с тобой нарезать хлеб.
Светлана нахмурилась и медленно опустила руки, которые до этого держала скрещёнными на груди.
— Я тоже не думаю, что Марк причастен к убийству, — сказала она, — но почему Лилит понадобилось убивать именно Магвайера? Если она хотела завладеть наконечником, то могла просто забрать его или попытаться узнать, где он находится. Зачем устраивать убийство, которое неизбежно привлечёт внимание полиции?
— Потому что он раскрыл, из какого металла сделан наконечник, — ответила Валентина, вернувшись из кухни в гостиную. — Возможно, Лилит боялась, что он расскажет об этом кому-нибудь ещё. Или она считала, что Магвайер знает гораздо больше, чем успел сообщить Марку, и пыталась выудить из него сведения о происхождении реликвии, о её свойствах и о том, где она находится сейчас. А когда поняла, что больше ничего не получит, решила устранить его. Но мы не знаем, что именно произошло, поэтому не можем утверждать, будто всё было именно так.
— Но теперь полиция подозревает меня! — сорвался я, сам удивившись тому, насколько громко прозвучал мой голос. — Вы понимаете, что это значит? Они найдут записи, установят, когда я встречался с Магвайером, выяснят, что он погиб после нашей беседы, и решат, что у меня был мотив. А теперь, после всего, что случилось в Центре криминалистической экспертизы, у них появится ещё больше причин считать, что я что-то скрываю. На меня могут повесить не только проникновение в лабораторию, но и убийство человека, который был старше меня почти на сорок лет!
Я поднялся с кресла и прошёлся по комнате, пытаясь унять нарастающее возбуждение. Мне хотелось немедленно позвонить в полицию, рассказать всё, что я знал, и потребовать, чтобы они нашли настоящего убийцу, но я прекрасно понимал, что такая откровенность может привести к результату, прямо противоположному ожидаемому. Как только я заговорю о Лилит, бессмертном Агасфере, генетических следах Иисуса и металлическом наконечнике, который якобы способен подтвердить нашу историю, мои слова перестанут звучать как объяснение и превратятся в показания человека, находящегося в состоянии сильного потрясения. Даже если следователи будут готовы выслушать меня до конца, им всё равно потребуются доказательства, а большинство из них либо исчезло, либо находилось теперь в распоряжении людей, которым я не мог доверять.
— Успокойся, Марк, — сказала Светлана, хотя сама выглядела далеко не уверенной. — Правда на твоей стороне, и мы поможем тебе. Мы расскажем о том, что произошло, насколько это возможно, и постараемся восстановить последовательность событий. Теперь нам действительно понадобятся адвокаты, причём, вероятно, не один. Прежде чем давать подробные показания, нужно получить профессиональную консультацию и понять, как защитить тебя от обвинения, которое может оказаться гораздо серьёзнее, чем мы предполагали.
Я посмотрел на неё и понял, что она старается говорить спокойно прежде всего ради нас, хотя сама прекрасно осознаёт, насколько опасным стало наше положение. Ещё несколько часов назад мы пытались раскрыть тайну древней реликвии, полагая, что главная угроза исходит от Лилит и Агасфера, но теперь к этой загадке добавилась совершенно реальная опасность: полиция, следствие, возможный арест и необходимость доказывать собственную невиновность. И всё это происходило в мире, где не существовало ни одного официального документа, подтверждавшего бы хоть какую-то часть нашего рассказа.
Я снова посмотрел на экран, где ведущая уже перешла к следующей новости, и почувствовал, что в голове медленно складывается неприятная мысль. Агасфер оставил нам десять миллионов франков не просто так. Он мог знать, что после смерти Магвайера подозрение падёт на меня, а деньги позволят нанять адвокатов и оплатить любые расходы, которые возникнут в ближайшее время. Но если он действительно предвидел случившееся, значит, либо он знал о намерениях Лилит гораздо больше, чем говорил нам, либо сам понимал, что смерть учёного станет частью той игры, в которую мы оказались втянуты.
И впервые за весь вечер я задумался, не были ли эти деньги не обещанной платой за наконечник, а заранее приготовленным средством спасения — или, что казалось мне гораздо страшнее, ещё одной ловушкой, назначение которой я пока не мог понять.

Глава 13. Откровения Светланы

— Но полиция — это только одна беда, — продолжала фрау Фойерштайн, по-прежнему стоя возле телевизора, на экране которого уже сменились кадры с места убийства Роберта Магвайера. — Гораздо опаснее то, что нас может продолжить преследовать Лилит. Полиция действует по законам, пусть иногда и ошибается, а вот с ней всё обстоит совершенно иначе. Мы даже не знаем, чего она способна добиться, если решит, что мы мешаем её планам, и до каких пределов готова зайти ради того, что ей нужно.
— Так она ведь получила то, чего хотела, сестра, — раздражённо ответила Валентина, забирая с журнального столика пустую тарелку. — По крайней мере, результаты исследований она скопировала. Надеюсь, теперь оставит нас в покое. В конце концов, мы ей больше не нужны, а устраивать охоту на людей только ради собственного удовольствия даже для такой особы, как Лилит, было бы слишком.
Светлана покачала головой, и выражение её лица заставило меня насторожиться. До этого она старалась рассуждать здраво, взвешивала наши шансы, говорила о полиции и возможных адвокатах, однако теперь в её взгляде появилось нечто такое, что совершенно не вязалось с попыткой убедить нас в безопасности. Она явно знала ещё что-то, о чём до сих пор предпочитала умалчивать, и, судя по её реакции, речь шла не о мелочи, которую можно было бы отложить до следующего утра.
— Думаю, что нет, — произнесла она после короткой паузы. Видимо, решилась раскрыть карты.
Мы с Валентиной переглянулись. Я почувствовал, как напряжение, немного ослабшее после еды и кофе, вновь возвращается, словно кто-то незаметно затянул вокруг нас тугую верёвку. Весь этот день я пытался привыкнуть к мысли, что привычный мир устроен гораздо сложнее, чем мне казалось прежде, но каждый раз, когда мне начинало казаться, что я хотя бы приблизился к пониманию происходящего, появлялась новая подробность, перечёркивавшая предыдущие выводы.
— А в чём дело? — спросил я, внимательно глядя на Светлану.
Валентина поставила тарелку на кухонную стойку и резко повернулась к сестре.
— Что ты от нас утаила, Света? — сердито спросила она, сжимая кулаки. — Только не говори, что есть ещё какая-то информация, которую ты решила сообщить нам в последний момент. После всего, что произошло, я уже не знаю, чему удивляться, но мне бы хотелось хотя бы понимать, во что мы ввязались.
Светлана не стала отвечать сразу. Она посмотрела на нас обоих, затем устало потёрла переносицу и присела в кресло. По её лицу было заметно, что она давно не отдыхала и держится исключительно на силе воли, а после событий в лаборатории у неё, вероятно, не осталось ни физических, ни душевных сил для очередного неприятного разговора.
— Сейчас всё объясню, — сказала она. — Но для начала дайте мне кофе и бутерброд. Я с самого утра почти ничего не ела, а если собираетесь устраивать мне допрос, то хотя бы позвольте делать это с чашкой кофе в руках.
Валентина ещё некоторое время сердито смотрела на неё, словно собиралась продолжить спор, однако в конце концов вздохнула и отправилась на кухню. Вскоре перед Светланой появилась чашка свежего кофе и тарелка с бутербродами, после чего Валентина устроилась напротив нас, а я придвинул к себе чашку и сделал несколько глотков. Кофе оказался крепким, с приятной горчинкой, и постепенно вернул мне способность рассуждать без того чувства опустошения, которое навалилось на меня после телевизионного сообщения об убийстве Магвайера. Мы ели почти молча, ожидая объяснений, и даже Валентина, обычно не отличавшаяся терпением, на этот раз не стала торопить сестру, хотя её взгляд то и дело возвращался к Светлане.
За окнами тем временем сгущались сумерки. Последняя полоса закатного света медленно уходила за крыши домов Илльнау, оставляя на стекле бледные золотистые отражения, которые постепенно уступали место холодным оттенкам вечернего неба. В глубине комнаты уже приходилось включать лампу, и её мягкий свет ложился на стол, чашки и лица, подчёркивая усталость, которую мы все старались скрыть друг от друга. За окном загорались уличные фонари, один за другим обозначая линию дороги и освещая припаркованные автомобили; иногда по улице проходили редкие прохожие, а из соседнего дома доносился приглушённый звук закрывшейся двери. Обычная жизнь продолжалась, словно в мире ничего не изменилось, и от этого мне становилось ещё неуютнее: где-то там, за пределами этой спокойной улицы, находилась Лилит, возможно, уже строившая новые планы, а мы сидели в уютной квартире и пытались понять, каким образом древняя история превратилась в угрозу нашей собственной жизни.
Наконец Светлана доела бутерброд, аккуратно положила салфетку рядом с тарелкой и отставила чашку на столик. Она некоторое время смотрела на тёмное окно, словно собиралась с мыслями, после чего повернулась к нам.
— Во-первых, Лилит ошиблась, — сказала она.
Валентина недоумённо приподняла бровь.
— То есть? Что значит — ошиблась?
Светлана не удержалась и улыбнулась, а затем, словно больше не в силах сдерживать накопившееся напряжение, рассмеялась. Это был совершенно неожиданный смех — не весёлый в обычном смысле, а скорее нервный, вызванный осознанием того, насколько нелепо всё сложилось. Мы с Валентиной смотрели на неё в полном недоумении, не понимая, что именно могло показаться смешным в ситуации, когда нас подозревали в причастности к убийству, лабораторные данные были уничтожены, а древняя сущность, обладавшая невероятной силой, могла продолжать охоту за нами.
— До вашего прихода мои лаборанты проводили исследование ДНК одного преступника, — наконец объяснила Светлана, немного успокоившись. — Его генетические данные были загружены в систему, и сотрудники сопоставляли результаты анализов с материалами, которые имелись в распоряжении следствия. Этот человек сейчас находится под стражей, а его дело всё ещё расследуется. И именно его данные скопировала Лилит.
Несколько секунд никто из нас не произносил ни слова.
— Подожди, — медленно проговорила Валентина, словно пыталась разобрать услышанное по частям. — Ты хочешь сказать, что она украла генетические данные обычного преступника, а не Иисуса?
— Именно это я и хочу сказать, — подтвердила Светлана, и в её голосе вновь появились нотки веселья. — Файлы, которые относились к нашему исследованию, хранились в другой базе данных. Я не пометила их как особенные и не выделила в отдельный реестр, потому что работа ещё не была завершена, а окончательные результаты требовали проверки. Они находились в системе под обычными номерами, как и множество других исследований. Лилит не знала внутренней структуры нашей базы и, очевидно, решила, что нужные ей результаты лежат там, где их проще всего найти. Она скопировала предыдущий набор файлов, даже не подозревая, что забирает чужую информацию.
Теперь я понял, почему Светлана так странно улыбалась, и сам почувствовал облегчение, хотя оно было слишком слабым, чтобы рассеять тревогу. Если Лилит действительно ушла с данными неизвестного преступника, значит, по крайней мере, у неё пока не было того, что она искала. Однако радоваться было рано: подобная ошибка могла лишь отсрочить её следующую попытку, а теперь она наверняка захочет выяснить, почему результаты не соответствуют её ожиданиям.
— Она ведь рано или поздно поймёт, что ошиблась, — произнёс я. — Если там нет ничего необычного, если генетические данные не имеют никакого отношения к древним реликвиям, то она быстро обнаружит, что получила совершенно бесполезную информацию.
— Возможно, — согласилась Светлана. — Но я бы не рассчитывала, что она просто выбросит флэшку и забудет о случившемся. Лилит явно понимает, чего добивается, и, если она действительно рассчитывала найти в этих данных то, что связывает наконечник с Иисусом, то после неудачи попытается получить нужный материал другим способом. Причём я не уверена, что она ограничится повторным проникновением в нашу лабораторию, хотя на этот раз будет не просто — там удесятерят охрану. Теперь она знает, что мы проводили исследования, а значит, может искать другие учреждения, в которых ей удастся провести независимый анализ.
— Но разве божественность вообще может быть записана в ДНК? — спросила Валентина, нахмурившись. — Мы постоянно говорим о генетических следах Творца, но что именно это означает? Если перед нами действительно Его суть в человеческих ДНК, что мы должны там увидеть? Особую последовательность генов? Какой-то неизвестный маркер? Или мы просто надеемся обнаружить нечто необычное, а затем назвать это доказательством божественного происхождения?
Я задумался над её вопросом. В нём заключалось противоречие, которое я сам старался не замечать: даже если бы мы получили совершенно достоверный биологический образец, принадлежавший человеку, жившему в Иудее две тысячи лет назад, это ещё не доказывало бы его божественность. Генетика могла помочь установить происхождение образца, выявить родственные связи или обнаружить необычные особенности, но вопрос о природе Бога находился за пределами того, что можно было подтвердить одним лишь лабораторным анализом. И всё же в нашем случае речь шла не просто о древних останках. Если верить библейской истории, кровь Иисуса попала на тело римского сотника Лонгина, после чего тот прозрел и уверовал. Возможно, Лилит искала не доказательство божественности в привычном научном смысле, а конкретный биологический след, который мог сохраниться на наконечнике копья. Но зачем? Или все же там был генетический код Творца?
— Может быть, речь идёт именно о таком следе, — осторожно ответил я. —  Предположу, божественность можно определить по генетическому коду, а на наконечнике сохранился биологический материал, который можно исследовать. Если Лилит знает нечто, чего не знаем мы, то ей может быть достаточно обнаружить в образце определённые признаки или сопоставить его с другими данными. Я не понимаю, что именно она рассчитывает найти, но, судя по её поведению, для неё это имеет огромное значение.
— Значит, она попытается найти наконечник и провести экспертизу самостоятельно, — заключила Валентина. — В мире достаточно генетических лабораторий, причём не только государственных. Есть частные учреждения, университеты, исследовательские центры, где за деньги готовы изучать самые разные образцы. Если у неё есть средства и возможность добраться до нужных специалистов, то отсутствие доступа к нашей базе её надолго не остановит.
Она на мгновение замолчала, после чего посмотрела на меня так, словно только сейчас осознала ещё одно обстоятельство.
— Итак, наконечник находится у Агасфера, и она начнёт искать его. Если же поймёт, что мы тоже заинтересованы в реликвии, то может снова выйти на нас.
— Она просчитает и этот вариант, — согласился я. — И прекрасно понимает, что мы будем искать Агасфера. Я хочу вернуть наконечник, потому что это семейная реликвия, принадлежавшая моим предкам. К тому же речь идёт о металле, которого, насколько нам известно, на Земле вообще нет. Я не собираюсь отдавать его Лилит только потому, что она решила использовать его для собственных целей.
— Хорошо, — сказала Валентина, медленно кивая. — Но ты ведь понимаешь, что в этой истории есть ещё одна проблема?
Я посмотрел на неё, ожидая продолжения, и заметил, что Светлана снова стала серьёзной. Она больше не улыбалась, а её пальцы медленно вращали чашку на блюдце, словно ей требовалось занять руки, чтобы не выдать своего волнения.
Валентина вдруг выпрямилась, будто вспомнила о чём-то важном, и перевела взгляд с меня на сестру.
— Ты сказала «во-первых», Света. Значит, есть и «во-вторых». Что ещё ты от нас скрываешь?
Светлана Фойерштайн медленно извлекла из кармана маленькую стерильную пробирку. На вид это был обычный лабораторный контейнер из прозрачного полимера, каких в любой генетической лаборатории можно найти десятки, но женщина держала его так осторожно, словно внутри находилось не несколько микроскопических фрагментов биологического материала, а величайшая драгоценность за всю историю человечества. В прозрачной жидкости плавали едва различимые частицы, полученные после обработки внутренней поверхности наконечника. Светлана несколько секунд смотрела на них, не произнося ни слова.
— Здесь, — наконец сказала она тихо. — То, что осталось от человека.
Она обнаружила биологический материал в самой глубине металлического острия. Там, куда за две тысячи лет почти не проникали воздух, вода и микроорганизмы, сохранились органические следы. Сначала Светлана решила, что перед ней всего лишь древняя загрязненная ткань, случайно попавшая в микротрещины металла. Но анализ показал совершенно другое. Молекулярные фрагменты были повреждены, однако характер разрушения оказался необычным: цепочки ДНК сохранились значительно лучше, чем это позволяли обычные условия окружающей среды.
Именно в этот момент Светлана впервые всерьез допустила невероятную мысль: возможно, унбибий обладал свойствами, о которых человечество даже не подозревало. Металл словно создал внутри себя микроскопическую капсулу, изолировавшую органический материал от внешней среды. Если это действительно было так, то наконечник мог сохранить не просто след крови, а молекулярное свидетельство существования человека, жившего почти две тысячи лет назад.
А если Валентина была права, то в этой маленькой пробирке находилось нечто неизмеримо более ценное, чем любой артефакт, когда-либо найденный археологами, - часть тела Иисуса Христа. Светлана закрыла глаза и на мгновение представила последствия этого открытия. Не Туринская плащаница, подлинность которой человечество обсуждало веками. Не частицы Креста и не легендарные реликвии, происхождение которых невозможно доказать. Здесь был биологический материал. Молекулярная память человеческого организма. Последовательность нуклеотидов, из которой когда-то развивался живой человек.
Но именно здесь научное мышление Светланы столкнулось с тем, во что она сама еще не знала, готова ли поверить. Если Иисус действительно был Сыном Божьим, если божественная природа не была только метафорой, тогда эта ДНК могла быть не просто генетической программой человека. Возможно, в ней существовала какая-то особенность, которую современная наука пока не умела распознать. Не обязательно «ген Бога» в буквальном смысле. Скорее, неизвестная структура, необычная последовательность, закономерность, которую генетики приняли бы за ошибку, мутацию или повреждение древней ДНК, не понимая ее истинного происхождения.
Валентина посмотрела на пробирку и вдруг почувствовала, как у нее пересохло во рту. Я же не совсем понимал. Что происходило, и это меня злило.
— Если это действительно он... — прошептала библиотекарь. — Тогда его можно восстановить.
Она понимала, что слово «клонировать» в данном случае было бы слишком простым и даже неправильным. Одной древней ДНК недостаточно, чтобы воскресить человека. Даже если бы сохранился целый геном без единого повреждения, из последовательности нуклеотидов нельзя просто получить готовый организм. ДНК необходимо прочитать, собрать в правильном порядке, определить поврежденные участки и, самое главное, получить живую клетку с функционирующим генетическим аппаратом.
Но теоретический путь существовал, как пояснила позже Светлана. Сначала нужно было бы секвенировать сохранившиеся фрагменты и восстановить максимально полную последовательность генома. Поврежденные участки пришлось бы отличать от настоящих генетических вариантов, сравнивая многочисленные фрагменты между собой и используя геномные базы данных современных человеческих популяций. Там, где древняя ДНК оказалась бы разрушена окончательно, последовательность пришлось бы восстанавливать расчетным путем. Это означало бы, что будущий организм не был бы стопроцентной копией исторического человека: часть его генома неизбежно пришлось бы реконструировать.
Затем возникала следующая, еще более сложная задача. Для клонирования потребовалась бы живая человеческая клетка, лишенная собственного ядра. Из нее удаляли бы ядро, содержащее генетическую информацию, после чего в клеточную оболочку переносили бы искусственно собранный генетический материал. В классическом варианте подобного подхода использовался бы перенос ядра соматической клетки, но в случае с древней ДНК все было гораздо сложнее: сначала пришлось бы создать функциональный геном в живой клетке, используя современные методы синтетической биологии и редактирования генома.
Если такая клетка смогла бы начать нормально делиться, ее развитие можно было бы попытаться направить по пути эмбрионального развития. При использовании яйцеклетки человека потребовалось бы создать эмбрион с полным набором хромосом, активировать его развитие и затем перенести получившийся эмбрион в матку. Дальше начинался обычный, но невероятно сложный процесс беременности, во время которого организм женщины обеспечивал бы развивающемуся плоду кислородом, питательными веществами и гормональными сигналами.
Светлана знала: на практике между этой схемой и рождением ребенка лежала пропасть из нерешенных научных проблем. Древняя ДНК почти никогда не сохранялась идеально. Нельзя было просто взять молекулу из пробирки, ввести ее в яйцеклетку и получить младенца. Даже небольшая ошибка в хромосомах могла сделать развитие эмбриона невозможным. Кроме того, на развитие человека влияли не только последовательности ДНК, но и эпигенетические механизмы, состояние яйцеклетки, митохондриальный геном, взаимодействие генов между собой и огромное количество факторов, которые наука пока не умела полностью воспроизвести.
И все же Светлана смотрела на пробирку и понимала другое: впервые в истории у человечества мог появиться исходный материал для попытки. Она медленно положила ладонь на стол.
— Я могу сделать это, — сказала она.
Валентина резко подняла голову.
— Что именно?
Светлана долго молчала, словно сама боялась произнести следующую фразу.
— Родить его.
В квартире стало тихо.
— Светлана... - в изумлении прошептал я. У меня аж волосы на груди встали дыбом.
— Я понимаю, что говорю. Понимаю лучше любого другого человека здесь. Если удастся восстановить геном, создать жизнеспособную клеточную линию и получить эмбрион, мне не обязательно искать женщину, которая согласится на такую беременность. Я сама могу стать донором яйцеклетки. И сама могу выносить ребенка.
Она посмотрела на свои руки. В них уже не было прежней уверенности ученого, который несколько часов назад рассуждал о хромосомах и древней ДНК. Теперь перед Валентиной стояла женщина, которая внезапно увидела перед собой возможность стать участницей события, способного изменить всю человеческую историю.
— Мария когда-то дала жизнь Иисусу, — продолжила Светлана. — Если это действительно возможно, то я тоже могу стать матерью его воплощения. Не в переносном смысле. Не в легенде. Физически.
Валентина смотрела на нее с ужасом и восхищением одновременно. Такие же чувства испытывал и я:
— Ты понимаешь, что говоришь о рождении второго Христа?
— Я говорю о человеке, который будет создан из его генетического материала.
Светлана снова взглянула на пробирку.
— А кем он окажется на самом деле, решать уже не нам.
Она замолчала, но мысль, возникшая в ее сознании, была гораздо страшнее произнесенных слов. Если в ДНК действительно существовало то, что она условно называла «божественной составляющей», то ребенок мог унаследовать нечто большее, чем внешность, физиологию и генетические признаки своего далекого предка. Возможно, вместе с человеческим геномом они воспроизведут неизвестную структуру, которую религиозный человек назвал бы частью божественной природы.
А возможно, ничего подобного не произойдет. Возможно, родится просто мальчик. Обычный ребенок с человеческим сердцем, человеческим мозгом, человеческими страхами и человеческой свободой воли. И именно эта мысль почему-то показалась Светлане самой страшной.
Она осторожно убрала пробирку в защитный контейнер и закрыла его крышку.
— Может быть, Творец никогда не предусматривал такого варианта, — сказала она. — Но человечество всегда делало то, что раньше считалось невозможным. Мы научились пересаживать органы, читать геном, редактировать клетки, создавать живые организмы с измененным генетическим кодом. Мы научились вмешиваться в сам механизм жизни.
Светлана посмотрела на нас, прищурив глаза:
— Возможно, теперь мы впервые подошли к черте, за которой человек сможет не просто изучать творение, а попытаться воспроизвести его.
Она не сказала главного: если в этой пробирке действительно находилась частица Иисуса, то вместе с возможностью создать второго Христа человечество получило и возможность совершить самую опасную ошибку в своей истории. Потому что никто не знал, что именно вернется к жизни вместе с его ДНК. Может, Антихрист...

Глава 14. Фиолетовый нимб

В этот момент тишину квартиры нарушил сигнал моего смартфона, лежавшего рядом с чашкой остывшего кофе. Я машинально потянулся к телефону, собираясь сбросить очередное уведомление, но, увидев на экране имя Бетти, почувствовал, как внутри неприятно кольнуло чувство вины. Чёрт возьми, моя девушка наверняка с самого вечера места себе не находит, беспокоится обо мне, пытается дозвониться, а я даже не удосужился предупредить её, что задержусь и что со мной всё в порядке. За последние часы столько всего навалилось на голову, что я совершенно забыл о человеке, который имел полное право знать, где я нахожусь и почему не отвечаю на звонки. Мне стало стыдно, и, чувствуя, как предательски теплеют щёки, я провёл пальцем по экрану и поднёс смартфон к уху, стараясь придать голосу как можно более непринуждённое звучание.
— Извини, дорогая, я хотел тебе позвонить, просто тут такое дело…
— Быстро спускайтесь вниз! — вместо ожидаемых упрёков раздался в трубке резкий голос Бетти.
Я даже отодвинул телефон от уха, решив, что ослышался, и несколько секунд недоумённо смотрел на экран, словно надеялся найти там объяснение происходящему.
— Чего? — переспросил я, совершенно растерявшись.
— К вам едет полиция. Я внизу, у дома, и ждать вас здесь не собираюсь. Немедленно выходите!
— Внизу? — тупо повторил я, пытаясь совместить в голове две вещи, которые никак не желали сочетаться: Бетти каким-то образом обнаружила меня в Илльнау и теперь предупреждала о приближении полиции, хотя я сам ещё несколько минут назад даже не думал о том, что нам придётся спасаться бегством.
— Да, внизу! Марк, ты меня слышишь? Шевелитесь!
Я оторопело посмотрел на Светлану и Валентину. Обе женщины прекрасно слышали разговор, и выражения их лиц изменились настолько заметно, что мне не требовалось объяснять им, насколько серьёзным оказалось положение. Светлана приподнялась на диване, уже готовая вскочить, а Валентина застыла с чашкой в руке, глядя на меня так, словно я внезапно сообщил ей, что за дверью стоит сам дьявол с ордером на арест. Я же никак не мог избавиться от совершенно нелепого вопроса, который настойчиво вертелся у меня в голове.
— Бетти, подожди, как ты вообще меня нашла? — выдавил я наконец. — Ты что, следила за мной?
Мысль была настолько неприятной, что я невольно поморщился. Неужели моя девушка мне не доверяла и решила проверять, куда я езжу и с кем встречаюсь? Или всё гораздо проще: в моём смартфоне действительно существовала какая-нибудь функция определения местоположения, о которой я никогда не задумывался? В конце концов, телефон постоянно связывался с вышками сотовой связи, пользовался навигацией, получал данные из сети; при желании найти человека, у которого при себе современный мобильный, наверное, было не так уж трудно. Я знал об этом в теории, но одно дело — рассуждать о цифровой слежке за чашкой кофе, и совсем другое — обнаружить, что кто-то действительно сумел отыскать тебя среди десятков тысяч людей, причём в тот момент, когда ты сам предпочёл бы оставаться незамеченным.
— Неважно! — резко оборвала мои размышления Бетти. — Вас выдала Лилит.
Я едва не выронил телефон. За сегодняшний день я привык к тому, что привычный мир рушится у меня на глазах, но услышать имя Лилит из уст собственной девушки оказалось неожиданностью совершенно другого порядка. До сих пор я старался держать Бетти подальше от всего, что было связано с наконечником копья, Агасфером, загадочным металлом и убийством Роберта Магвайера. Я убеждал себя, что молчание защищает её, хотя теперь, оглядываясь назад, начинал понимать, насколько самонадеянно поступал, решая за неё, что ей следует знать, а о чём лучше не догадываться.
— Ты знаешь про Лилит? — спросил я, чувствуя, что вопросов становится всё больше, а времени на ответы, судя по всему, не остаётся.
— Марк, ради бога, потом поговорим! Быстрее! Они уже едут!
В её голосе не было ни привычной мягкости, ни раздражения, которое я ожидал услышать за своё молчание. Только тревога и нетерпение, и именно это окончательно убедило меня, что сейчас не время выяснять, каким образом Бетти узнала о Лилит и что ещё ей известно. Я ещё не успел убрать телефон в карман, как Светлана резко поднялась с дивана и, едва не задев коленом журнальный столик, направилась к двери.
— Она права, — произнесла она, и в её голосе звучала уже не растерянность, а холодная решимость человека, который наконец увидел перед собой хотя бы один выход из опасной ситуации. — Если полиция нас подозревает, оставаться здесь бессмысленно. Пока мы не найдём наконечник и не разберёмся, что именно произошло в лаборатории, нам нечего предъявить следствию, кроме собственных слов. А после смерти Магвайера и всего того, что случилось в Центре судебной экспертизы, наши объяснения будут выглядеть неубедительно. Унбибий — единственная зацепка, которая может связать происходящее с чем-то, выходящим за рамки обычного уголовного дела, и удержать нас от обвинений, которые иначе могут предъявить каждому из нас, вплоть до соучастия в убийстве.
— Ты права, сестрица, — кивнула Валентина, поставив чашку на стол и поднимаясь следом за ней. — Только давайте обсуждать наши блестящие перспективы не здесь, а в другом месте, желательно таком, где за нами пока никто не гонится.
Мы не стали собирать вещи, допивать кофе или даже выключать телевизор, на котором всё ещё мелькали кадры полицейских машин у здания Центра судебной экспертизы. Светлана прихватила только смартфон, лежавший на столе, Валентина на ходу схватила ключи, а я сунул свой телефон в карман и последним выскочил за порог, едва успев притянуть за собой дверь. В голове у меня теснились десятки вопросов: почему Лилит выдала наше местонахождение, каким образом Бетти оказалась в Иллнау и откуда она вообще знала, что нам грозит опасность? Однако сейчас ответы не имели значения, поскольку в любой момент на лестничной площадке могли появиться люди, которым гораздо больше хотелось получить от нас признание, чем услышать правду.
Мы быстро спустились по лестнице, и, когда оказались на улице, я сразу почувствовал, насколько сильно похолодало за последние часы. Поздний осенний вечер давно вступил в свои права, и на часах моего смартфона было уже больше одиннадцати. Над крышами домов висело низкое облачное небо, в котором не осталось ни малейшего просвета, а влажный воздух пах мокрым асфальтом, прелой листвой и дымом из домашних печей. Ветер пробирался под воротник куртки, шевелил ветви деревьев вдоль дороги и гнал по тротуару жёлтые листья, которые то прилипали к сырому покрытию, то снова поднимались в воздух от проезжавших машин. Иллнау, обычно спокойный даже в дневные часы, теперь казался почти безлюдным: в окнах большинства домов горел тёплый свет, за занавесками угадывались силуэты людей, готовившихся ко сну, а редкие прохожие торопились домой, подняв воротники и спрятав руки в карманы. Лишь несколько человек выгуливали собак на газонах и возле небольших парков, позволяя животным обнюхивать мокрую траву, пока сами поглядывали на часы и, по всей видимости, мечтали поскорее вернуться в тепло. Фонари отбрасывали на тротуары размытые жёлтые круги света, и между ними улица погружалась в полумрак, в котором любой движущийся силуэт казался подозрительным.
Я остановился возле входа, пытаясь определить, с какой стороны нам лучше идти, и оглядел улицу, но Бетти нигде не было видно. Сердце колотилось сильнее обычного, хотя я старался убедить себя, что ещё не произошло ничего непоправимого: возможно, полиция действительно направлялась сюда, но это не означало, что нас уже собирались арестовать. С другой стороны, после всего, что случилось с Магвайером, было бы наивно надеяться, что следователи просто захотят задать несколько вопросов и отпустят нас по домам. Я нажал кнопку вызова и, едва услышав знакомый голос, спросил:
— Где ты?
— Бегите на железнодорожную станцию! — ответила Бетти. — Я припарковалась там, рядом с парковкой. Не стойте на месте, Марк, просто бегите сюда!
Мы сразу направились в сторону станции, сначала быстрым шагом, но уже через несколько десятков метров перешли на бег. Светлана держалась рядом со мной, Валентина бежала чуть впереди, придерживая одной рукой полы куртки, чтобы они не мешали движениям. Наши шаги гулко отдавались на пустынной улице, а дыхание постепенно становилось тяжёлым от холодного воздуха, который обжигал лёгкие при каждом резком вдохе. Мы миновали несколько домов, пересекли небольшую дорогу и свернули туда, где между строениями уже виднелись железнодорожные пути и освещённые окна станции. Над рельсами висели белёсые полосы света, а металлические конструкции платформы поблёскивали после недавней сырости. В этот поздний час станция казалась почти заброшенной, хотя ещё недавно здесь, должно быть, было людно: на скамейках никого не осталось, табло светилось над платформой, а несколько пассажиров, не успевших на свой поезд, стояли у входа, проверяя расписание.
Когда мы приблизились, из-за зданий донёсся протяжный металлический гул, и я увидел уходящий состав, чьи освещённые окна постепенно уменьшались в темноте. Поезд шёл в сторону Цюриха, набирая скорость после отправления, и его красные огни медленно удалялись вдоль рельсов, пока не превратились в две крошечные точки. На мгновение мне захотелось оказаться в одном из этих вагонов, затеряться среди обычных пассажиров и уехать в город, где никто не знал бы ни моего имени, ни истории с копьём, ни того, почему моё лицо показывали по телевизору рядом с сообщением об убийстве. Я мог бы сесть у окна, смотреть на отражение собственного лица в тёмном стекле и притворяться, что всё произошедшее — лишь дурной сон, от которого можно проснуться, когда поезд прибудет на главный вокзал. Но эта мысль исчезла почти сразу: у меня не было ни времени, ни возможности убежать от случившегося, а главное, я не мог оставить Светлану и Валентину разбираться со всем этим самостоятельно.
Сбоку от станции, на небольшой парковке, я заметил тёмно-серую Audi A6 Avant — современный универсал с вытянутым кузовом, строгими линиями и узкими светодиодными фарами, которые отражались в мокром асфальте. Машина стояла чуть в стороне от остальных автомобилей, словно её водитель намеренно выбрал место, откуда было удобнее быстро выехать на дорогу. У водительской двери находилась Бетти. Она была без шапки, и ветер свободно трепал её волосы, а сама она то и дело поглядывала в сторону улицы, откуда мы прибежали, явно опасаясь увидеть там полицейские огни. Заметив нас, она подняла руку и энергично помахала, призывая поторопиться.
— Вот она! — выдохнул я, указывая женщинам на парковку, и мы прибавили шаг, почти одновременно направившись к машине.
Однако пройти оставшиеся несколько десятков метров нам не удалось. Откуда-то со стороны стоянки вышли шестеро мужчин и, словно заранее рассчитав момент, растянулись поперёк нашего пути, полностью перекрыв дорогу к автомобилю. Я узнал троих сразу, и от этого узнавания внутри меня поднялась волна неприятного раздражения, смешанного с холодной настороженностью. Один из них, одетый в тёмную куртку и обычные джинсы, держался с той же самоуверенной развязностью, которую я помнил по нашей стычке возле библиотеки ZHAW; рядом стоял мужчина с короткими усами и тяжёлой нижней челюстью, а чуть позади них переминался с ноги на ногу тот самый толстяк, чья массивная фигура и недовольное лицо запомнились мне особенно хорошо. Утром мы уже столкнулись с этой троицей, и тогда они явно не ожидали, что библиотечная встреча закончится для них болезненным уроком. Судя по тому, что теперь они вернулись не втроём, а в сопровождении ещё нескольких человек, выводы они сделали своеобразные: вместо того чтобы держаться подальше от нас, решили привести подкрепление и на этот раз обеспечить себе численное преимущество.
Их новые товарищи выглядели так, словно подбирались не по способности думать, а исключительно по объёму мышц и ширине плеч. Двое были почти одинакового роста, с коротко стриженными волосами, толстыми шеями и руками, обтянутыми рукавами тесных футболок, под которыми бугрились мышцы; ещё один отличался широкой грудью и тяжёлой походкой человека, привыкшего занимать собой всё свободное пространство. Последний, самый высокий из четверых незнакомцев, имел бритую голову, выступающие скулы и такое спокойное, почти равнодушное выражение лица, какое бывает у людей, заранее уверенных в своём превосходстве. Все они носили тёмную одежду, удобную обувь и короткие куртки, не стеснявшие движений, а по тому, как мужчины распределились вдоль прохода, было понятно, что они не просто случайно оказались на парковке. Они ждали нас, причём явно знали, откуда мы появимся и в каком направлении побежим.
Но больше всего меня насторожило оружие, которое каждый из них держал так, чтобы мы сразу его заметили. У одного в руке поблёскивал металлический кастет, другой с ленивой небрежностью покачивал нунчаками, соединёнными короткой цепочкой, а двое остальных держали телескопические дубинки, выдвинутые на полную длину. Я не был специалистом по швейцарскому оружейному законодательству, однако прекрасно понимал, что такие предметы нельзя просто так носить по улицам, а уж использовать их для запугивания прохожих тем более запрещено. Телескопические дубинки могли применяться уполномоченными сотрудниками при определённых обстоятельствах, но само по себе это не давало права размахивать ими кому вздумается; тем более ни у одного из этих типов не было ни формы, ни знаков, которые позволяли бы принять их за полицейских или охранников. Перед нами стояли обычные преступники, которым было наплевать и на закон, и на последствия собственных действий.
— Это ещё кто такие? — удивилась Светлана, остановившись рядом со мной. По её лицу было видно, что она ожидала увидеть полицейских, а никак не компанию вооружённых громил, преградивших нам путь к машине. — Они что, решили устроить здесь собственный пункт досмотра?
Я не ответил, поскольку в этот момент Валентина уже шагнула вперёд, оценивая противников внимательным взглядом. В отличие от Светланы, она, похоже, вовсе не удивилась их появлению, а лишь слегка наклонила голову, будто встретила старых знакомых, с которыми ей снова предстояло обсудить давно наболевший вопрос. Я и сам почувствовал, как страх постепенно уступает место сосредоточенности. Мы уже прошли первый этап этого неприятного знакомства утром, когда столкнулись с троицей возле библиотеки, и теперь по крайней мере знали, чего ждать от этих людей: они полагались на грубую силу, запугивание и численное преимущество, не особенно заботясь о том, насколько разумно выбирать себе противников. Я невольно вспомнил тренировки по айкидо и наставления Эрики Вагнер о том, что нельзя позволять противнику навязать тебе собственный ритм, особенно если он вооружён и рассчитывает спровоцировать тебя на необдуманный выпад. И всё же сейчас я понимал, что никакие спортивные принципы не гарантируют безопасности, когда перед тобой шестеро мужчин с металлическими дубинками, а позади остаются две женщины и Бетти, ожидающая у машины.
— Это любители получать… — начала Валентина, после чего произнесла по-русски короткое, весьма выразительное слово, смысл которого я уловить не успел. Судя по тому, как Светлана внезапно усмехнулась, ей объяснять ничего не требовалось. — Мы с ними утром уже поговорили на кулаках. Только, похоже, до некоторых даже с первого раза не доходит.
— А-а, так это те самые мальчики, которые решили доказать свою силу? — Светлана покачала головой, и в её голосе зазвучала неожиданная насмешка. — Что ж, не откажусь от хорошей драки, если они так настойчиво её предлагают.
Она двинулась вслед за нами, и мне оставалось только тяжело вздохнуть, глядя на обеих сестёр. Судя по всему, они учились драться в одной школе, причём занятия явно нравились им куда больше, чем любые кружки бальных танцев или спокойные вечера за чашкой чая. Я, конечно, не собирался жаловаться на то, что рядом оказались женщины, способные постоять за себя, но всё-таки предпочёл бы, чтобы в такой поздний час, возле пустой железнодорожной станции и на фоне приближающейся полиции, у нас имелась возможность спокойно сесть в автомобиль и уехать. Однако шестеро мужчин явно придерживались другого мнения, и, судя по тому, как они крепче перехватили оружие и начали медленно сближаться, разговор на этом заканчиваться не собирался.
Было совершенно очевидно, что за нами следили. Шестеро вооружённых мужчин не могли просто так оказаться возле станции в столь поздний час и терпеливо дожидаться, пока мы появимся именно на этой парковке. Кто-то заранее сообщил им, где нас искать, каким маршрутом мы пойдём и, вероятно, на какой машине собираемся уехать. Впрочем, даже без этого обстоятельства их поведение говорило само за себя: они не задавали вопросов, не требовали объяснений и не пытались выяснить, что именно нам известно. Они пришли не разговаривать, а причинять боль, рассчитывая, что после нескольких хороших ударов мы станем гораздо сговорчивее и сами предложим что-нибудь ценное в обмен на возможность спокойно уйти. Примитивный, почти до смешного прямолинейный способ вымогательства, но в обычной жизни он нередко срабатывал. Далеко не каждый человек умел постоять за себя, а ещё меньше людей были готовы рисковать здоровьем ради денег, документов или какой-нибудь вещи, которую можно было отдать и забыть о неприятном происшествии. Нападавшие, судя по их уверенности, привыкли иметь дело именно с такими жертвами и, вероятно, даже не сомневались, что сегодняшний вечер закончится для них очередной лёгкой добычей.
Однако на этот раз они ошиблись адресом, причём настолько основательно, что мне стало почти жаль их самоуверенности. Почти. Трое из них, с которыми мы уже сталкивались возле библиотеки ZHAW, должны были хотя бы усвоить, что нас не так просто запугать, но, похоже, утренний урок оказался для них недостаточно убедительным. Теперь они привели подкрепление, раздобыли оружие и решили, что численное преимущество окончательно решит вопрос в их пользу. Я видел, как один из громил покрутил в руке телескопическую дубинку, другой переступил с ноги на ногу, готовясь броситься вперёд, а мужчина с бычьей шеей, стоявший напротив Светланы, широко расставил ноги и поднял руки, словно собирался не драться, а демонстрировать публике свои навыки. При этом никто из них не заметил, что Валентина уже перестала улыбаться и смотрела на ближайших противников с таким сосредоточенным интересом, будто выбирала подходящий способ решить давно надоевшую проблему.
Библиотекарь не стала ждать, пока кто-нибудь из мужчин начнёт драку. Едва один из них сделал шаг ей навстречу, сжимая нунчаки, она сама сократила расстояние между ними, неожиданно быстро для женщины, которую я привык видеть среди книжных стеллажей и каталогов. Мужчина, по всей видимости, решил, что сможет остановить её одним замахом, и повёл оружие сверху вниз, рассчитывая попасть по плечу или голове, но Валентина ушла с линии удара, скользнув в сторону, и в тот же миг оказалась почти вплотную к его корпусу. Её ладонь коротко толкнула его руку в сторону, лишая возможности повторить замах, а следом она нанесла удар основанием ладони в подбородок. Голова нападавшего резко откинулась, и он попятился, потеряв равновесие. Валентина не стала преследовать его вслепую, а развернулась навстречу второму, который уже бросился на неё с кастетом, надеясь воспользоваться тем, что она отвлеклась.
Он двигался грубо, но достаточно быстро, и первый удар прошёл совсем рядом с её лицом. Валентина пригнулась, перехватила его предплечье обеими руками и, используя его собственный порыв, резко сместилась в сторону, заставляя мужчину потерять опору. Я не успел понять, как именно она это сделала: всё произошло настолько слитно, что мне запомнилось лишь движение её плеча, короткий поворот корпуса и глухой стук, когда нападавший рухнул на мокрый асфальт. Кастет вылетел у него из руки, скользнул по покрытию и исчез в неглубокой канаве у края парковки. Мужчина с нунчаками, который к этому времени уже пытался подняться, снова рванулся к Валентине, но она встретила его коротким ударом ногой в бедро, заставив его сбиться с шага, а затем резко развернулась и ударила его локтем по груди. Он охнул, отшатнулся и рухнул на колени, выронив оружие. Нунчаки ударились о землю с сухим щелчком, а когда мужчина попытался поднять их, Валентина наступила на соединявшую палки цепочку и с силой прижала её к асфальту. Дерево треснуло, одна из рукояток раскололась, и теперь у её ног лежали обломки, больше похожие на бесполезные щепки, чем на оружие.
Всё это заняло считаные секунды, и я, признаться, даже не сразу понял, что произошло. Ещё мгновение назад перед нами стояли двое вооружённых мужчин, уверенных в собственном превосходстве, а теперь оба лежали на земле, один держался за подбородок и пытался прийти в себя, второй беспомощно шарил рукой по асфальту в поисках сломанного оружия. Кто-нибудь, увидев эту сцену со стороны, едва ли поверил бы, что женщина, которая проводила большую часть рабочего дня среди книг, спокойно расставляла их по полкам и помогала посетителям находить нужные издания, только что без особых затруднений расправилась с двумя крепкими бандитами. Я и сам знал Валентину не достаточно давно, чтобы считать её человеком с характером, но до этой минуты даже не подозревал, насколько серьёзной подготовкой она обладает. Судя по точности движений и умению сохранять равновесие, это была не случайная вспышка ярости и не отчаянная попытка защититься, а навык, который отрабатывали много раз и в самых разных обстоятельствах.
— Ой, как же я это люблю! — громко воскликнула Светлана, и в её голосе прозвучал такой неподдельный восторг, словно вместо вооружённой засады нам предложили билеты на представление, которого она давно ждала.
Мужчина с бычьей шеей, видимо, решил, что именно его очередь привести ситуацию в порядок, и шагнул к ней, выставив руки перед собой. По сравнению с ним Светлана выглядела почти хрупкой: невысокая, стройная, в обычной куртке и удобной обуви, она ничем не напоминала человека, который собирался вступить в схватку с профессионально выглядевшим громилой. Но стоило ему попытаться схватить её за плечо, как я понял, что внешность в очередной раз оказалась совершенно ненадёжным ориентиром. Светлана резко сместилась в сторону, пропуская его руку мимо себя, и одновременно толкнула его предплечье так, что мужчина едва не развернулся спиной к ней. Он тут же попытался исправить положение и схватить её обеими руками, рассчитывая прижать к себе и лишить возможности двигаться, однако она пригнулась, выскользнула из захвата и оказалась сбоку, где его массивное тело уже не давало ему прежнего преимущества.
— Стоять, зараза! — рявкнул он, раздражённый тем, что не может ухватить женщину, которая была почти на голову ниже него.
— А ты попробуй догнать, — весело отозвалась Светлана, и мне показалось, что она действительно получает удовольствие от происходящего.
Мужчина замахнулся, пытаясь ударить её кулаком, но Светлана отступила ровно настолько, чтобы удар прошёл мимо, и тут же вернулась на ближнюю дистанцию. Она развернулась всем корпусом и нанесла короткий удар ногой в живот, чуть ниже рёбер, вложив в него не столько грубую силу, сколько точность и вес собственного тела. Громила резко выдохнул, согнулся и на мгновение опустил руки, а этого оказалось достаточно, чтобы Светлана продолжила атаку. Её кулак ударил его в скулу, затем последовал короткий удар в грудь, заставивший его отшатнуться, а когда он попытался снова выпрямиться и схватить её, она сместилась в сторону и нанесла ещё один удар, после которого он окончательно потерял равновесие. Мужчина охнул, согнулся пополам и тяжело опустился на колено, прижимая ладонь к животу. Светлана не стала добивать его, лишь отступила на шаг, удерживая дистанцию и наблюдая, не попытается ли он подняться.
— Ну вот, — сказала она, поправляя рукав куртки, — а я ведь надеялась, что ты окажешься интереснее.
Я смотрел на неё с изумлением, которое, вероятно, было заметно даже в темноте. Доктор медицины, заместитель директора Центра судебной экспертизы, женщина, которая ещё совсем недавно обсуждала с нами результаты анализа ДНК и перспективы уголовного расследования, оказалась не только способна постоять за себя, но и прекрасно знала, как вести себя в драке. Причём её движения были настолько экономными и уверенными, что становилось ясно: она не раз попадала в ситуации, где медлить было опасно. Впрочем, после всего, что я узнал за последние дни о людях, которых считал обычными, я уже не был готов удивляться чему-либо до конца.
Мне, однако, размышлять о неожиданных талантах Светланы пришлось недолго, потому что оставшиеся трое мужчин наконец решили, что происходящее перестало быть забавным. Один из них сжал телескопическую дубинку обеими руками и двинулся прямо на меня, второй попытался обойти сбоку, а третий задержался чуть позади, словно собирался дождаться удобного момента, когда я отвлекусь на первых двоих. Их действия были куда более согласованными, чем у тех, с кем мы столкнулись утром возле библиотеки, и по тому, как они распределяли позиции и не мешали друг другу, было понятно, что хотя бы некоторые из них имели опыт уличных драк. Они не собирались бросаться на меня по очереди, позволяя разбираться с каждым отдельно; напротив, старались зажать меня между собой и не дать свободно перемещаться. Айкидо, конечно, было замечательной системой, особенно когда речь шла о контроле дистанции, использовании инерции противника и освобождении от захватов, но я прекрасно понимал разницу между тренировочным залом и мокрой парковкой, где перед тобой трое мужчин, вооружённых дубинками. К тому же я не был обладателем чёрного пояса и никогда не считал себя непобедимым бойцом. Я умел защищаться, знал несколько приёмов и старался сохранять хладнокровие, однако против троих хорошо подготовленных противников даже этого могло оказаться недостаточно.
Первый мужчина резко ускорился, подняв дубинку для удара по плечу. Я отступил по диагонали, стараясь не дать ему прижать меня к припаркованным машинам, и одновременно сместил его руку в сторону, но он оказался быстрее, чем я рассчитывал, и металлическая дубинка задела рукав куртки. Я почувствовал резкий рывок ткани и понял, что ещё немного — и удар пришёлся бы по руке. Второй уже заходил слева, пытаясь сократить расстояние, а третий двигался с противоположной стороны, перекрывая путь к отступлению. Я приготовился встретить ближайшего, намереваясь использовать его движение и вывести из равновесия, но краем глаза заметил, как Бетти захлопнула дверь Audi и стремительно направилась к нам. Она двигалась не так, как человек, который собирается спрятаться за спиной любимого мужчины или позвать на помощь; напротив, её шаги были быстрыми и уверенными, а взгляд оставался сосредоточенным, словно она уже выбрала цель и теперь просто сокращала расстояние.
Первый из троих заметил её слишком поздно. Бетти не стала предупреждать его или пытаться привлечь внимание, а подбежала сбоку и резко ударила ногой по его опорной голени, заставив его потерять равновесие именно в тот момент, когда он собирался замахнуться на меня. Его дубинка прошла мимо, а сам он качнулся вперёд, выставив руку, чтобы не упасть. Бетти тут же перехватила его запястье, потянула на себя и развернулась, используя его собственный импульс. Мужчина тяжело рухнул на бок, ударившись плечом об асфальт, а дубинка выскользнула у него из руки и покатилась под ближайшую машину. Я успел только повернуть голову, потому что второй нападавший уже бросился на Бетти, явно рассчитывая воспользоваться тем, что она наклонилась над первым. Он попытался схватить её за куртку, но она резко развернулась, уклонилась от его руки и нанесла короткий удар ладонью по лицу, заставив его отшатнуться. Когда он снова двинулся вперёд, она шагнула в сторону и ударила коленом в корпус, после чего толкнула его обеими руками в грудь. Мужчина потерял равновесие и упал на спину, с глухим стуком ударившись о мокрый асфальт.
Третий, видя, как быстро его товарищи оказались на земле, уже не выглядел таким самоуверенным, однако отступать ему, похоже, не позволяла гордость. Он стиснул зубы и попытался зайти Бетти за спину, подняв дубинку, но она заметила его движение по отражению в боковом стекле припаркованного автомобиля. В последний момент Бетти развернулась, пропустила замах мимо себя и резко сблизилась с противником, не позволяя ему повторить удар. Она перехватила его руку обеими руками, сместилась в сторону и толкнула его плечом, заставив повернуться, а затем подсекла ногу. Мужчина рухнул на колено, пытаясь удержаться свободной рукой, но Бетти не дала ему подняться: коротким толчком она сбила его на бок и отступила на безопасное расстояние, внимательно следя за тем, чтобы он не потянулся к оружию. Всё произошло настолько быстро, что я так и не успел вмешаться. Ещё несколько секунд назад я готовился принять на себя атаку троих вооружённых мужчин, рассчитывая хотя бы продержаться до тех пор, пока женщины не закончат свои схватки, а теперь все трое лежали на земле, и моя девушка стояла над ними, тяжело дыша, но совершенно не выглядя испуганной.
Я медленно опустил руки, чувствуя себя человеком, который пришёл на экзамен, долго готовился к сложным вопросам, а затем обнаружил, что преподаватель уже поставил ему отличную оценку, даже не дав открыть учебник. Бетти поправила волосы, выбившиеся из причёски, и посмотрела на меня так, словно ничего особенного не произошло, хотя я всё ещё не мог поверить собственным глазам.
— Бетти… — только и выдавил я, с трудом подбирая слова. — Ты… где ты всему этому научилась?
Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на укор, но ответить не успела: рядом раздалось сдержанное хмыканье. Валентина, уже успевшая подняться с места, где стояли поверженные ею противники, с нескрываемым одобрением посмотрела на Бетти, а Светлана, отряхивая ладони, улыбнулась так, будто только что получила подтверждение собственной догадке.
— Хорошую невесту ты выбрал, Марк, — заметила Валентина.
— И ведь молчал, хитрец, — добавила Светлана, переводя взгляд с меня на Бетти. — А мы-то думали, что защищать тебя придётся нам.
Я открыл рот, чтобы возразить, но так и не нашёл подходящего ответа. В самом деле, что я мог сказать? Я любил Бетти, знал её привычки, видел, как она работает в клинике, как заботится о пациентах, как смеётся над своими любимыми мелодрамами и увлекается танцами, но никогда прежде не видел, чтобы она с такой лёгкостью справлялась с тремя мужчинами, вооружёнными дубинками. Я вдруг осознал, насколько мало знаю даже о самых близких людях, и это открытие оказалось одновременно пугающим и странно притягательным. Возможно, Бетти просто скрывала от меня спортивное прошлое или занималась единоборствами, не считая нужным рассказывать об этом. Но после её слов о Лилит и того, как точно она отыскала нас в Илльнау, мне всё труднее было верить, что речь идёт лишь о случайных совпадениях.
Светлана, которая до этого улыбалась вместе с Валентиной, внезапно замолчала. Она словно споткнулась на полуслове, внимательно всматриваясь в лицо Бетти, и выражение её глаз постепенно изменилось: весёлое удивление уступило место настороженности, а затем — напряжённому, почти профессиональному интересу, который я уже видел у неё в лаборатории, когда она пыталась сопоставить факты, не желавшие складываться в привычную картину. Она медленно выпрямилась, словно только сейчас заметила в моей девушке какую-то деталь, которую остальные пропустили, и задержала на ней взгляд чуть дольше, чем позволяла обычная вежливость.
— Подожди-ка… — произнесла Светлана уже совсем другим тоном. — Бетти, а кто ты на самом деле?
Бетти застыла, словно вкопанная, и на мгновение мне показалось, что даже шум ночной станции, стонущие на асфальте бандиты и приближающийся автобус перестали для неё существовать. Я с недоумением посмотрел на фрау Фойерштайн, пытаясь понять, что именно могло так резко изменить выражение её лица. Ещё минуту назад Светлана, казалось, была вполне довольна тем, как закончилась драка, и теперь мы могли спокойно добраться до автомобиля, уехать подальше от этого места и наконец разобраться с происходящим. Однако в её взгляде появилось нечто такое, отчего я невольно насторожился.
— Вы о чём? — спросил я, переводя взгляд с одной женщины на другую.
— Пусть она сама пояснит! — потребовала Светлана, не сводя глаз с Бетти.
Та слегка наклонила голову, и её лицо озарила знакомая мне усмешка, которую я прежде принимал за проявление добродушного юмора или лёгкой иронии. Сейчас, когда я невольно стал замечать в ней то, чего не замечал раньше, даже эта привычная улыбка показалась мне какой-то чужой, словно я впервые видел свою девушку и не мог понять, кто именно стоит передо мной.
— Что вы имеете в виду, мадам? — спокойно спросила Бетти. Она требовала пояснения, на основании которого могла дать ответ. Вполне нормальная тактика дискуссии.
— Я вижу фиолетовое свечение над твоей головой, — ответила Светлана.
Улыбка мгновенно исчезла с лица Бетти. Её черты словно заострились, а в глазах появилась такая суровость, что я невольно вспомнил, как несколько минут назад она расправилась с тремя вооружёнными мужчинами, не позволив ни одному из них даже прикоснуться к себе. Перед нами снова стояла та женщина, которая действовала с пугающей уверенностью и не сомневалась в собственных силах, однако теперь её настороженность была направлена не на противников, а на Светлану.
— Понятно, экстрасенс, — произнесла она. — Но сейчас не время для подобных разговоров.
— Я не сяду в машину, пока не услышу ответа! — твёрдо заявила Светлана.
— Ты о чём, сестра? — с искренним удивлением спросила Валентина, переводя взгляд с кузины на Бетти. — Какое ещё свечение?
Пока мы выясняли отношения, у наших ног продолжали копошиться поверженные бандиты. Кто-то, придерживая ушибленный бок, пытался подняться, другой сидел на асфальте, прижимая ладонь к разбитой губе, а третий предпочитал не шевелиться вовсе, опасаясь, что любое движение привлечёт к нему внимание одной из женщин. Судя по их поведению, желание продолжать драку у них окончательно пропало. Человек, пославший этих громил за нами, снова просчитался: вместо того чтобы захватить нас и получить желаемое, его люди сами оказались беспомощными жертвами собственной самоуверенности. Но меня сейчас занимали не они. Я смотрел на Светлану, пытаясь понять, что она увидела над головой Бетти и почему это оказалось настолько важным, что она была готова остаться на станции, даже рискуя попасть в руки полиции.
— Ты же знаешь, что я с детства вижу людей не совсем так, как остальные, — продолжала Светлана, обращаясь к Валентине, но при этом не отводя взгляда от Бетти. — Я никогда не понимала, что именно со мной происходит. Сначала думала, что мне мерещится, потом решила, что это какая-то особенность зрения, хотя ни один врач не смог объяснить мне, что я вижу. Иногда над людьми появляется красное свечение, иногда жёлтое, но это случается редко, и я давно научилась не обращать на него внимания. А теперь я вижу фиолетовый круг над головой Бетти. Такого цвета я прежде не встречала ни у кого. И не пытайся убедить меня, что я ошиблась.
— Мы ничего не видим, — растерянно пробормотал я.
Валентина молча кивнула, подтверждая мои слова. Она, как и я, смотрела на Бетти совершенно обычным взглядом и не замечала над её головой ни фиолетового сияния, ни каких-либо других необычных явлений. Я даже невольно поднял глаза, словно мог обнаружить там отражение фонаря или свет автомобильной лампы, который по какой-то причине виделся Светлане иначе, чем нам. Но над Бетти была только холодная ночная темнота, а её волосы отбрасывали на лоб мягкую тень.
— Я не знаю, почему это происходит и что означают эти цвета, — продолжала Светлана. — Но я уверена, что они не случайны. Красный, жёлтый, теперь фиолетовый… Это не обычные оптические эффекты, и я не верю в совпадения. Кто ты, Бетти?
Несколько секунд девушка молчала. Она смотрела на Светлану так, словно решала, насколько далеко та способна зайти в своём любопытстве и какую цену придётся заплатить за ответ. Затем Бетти едва заметно выдохнула и произнесла уже совсем другим тоном, без насмешки и попыток уклониться от разговора:
— Это нимб. Некоторые люди способны их видеть. Таких, как ты, очень мало, Светлана, но они существуют. Вы видите нас даже тогда, когда мы сами предпочли бы остаться незамеченными.
— Кого это «нас»? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Что ты имеешь в виду?
Светлана побледнела, но, похоже, именно теперь её сомнения окончательно рассеялись. Она посмотрела на Бетти с выражением человека, который всю жизнь подозревал, что мир устроен совсем не так, как принято считать, и вдруг получил подтверждение своему самому невероятному предположению.
— Ты ангел? — спросила она.
Я едва не рассмеялся. Не потому, что вопрос показался мне особенно смешным, а потому, что в тот момент мой рассудок отчаянно пытался найти хоть какой-нибудь способ отвергнуть происходящее. Ангелы принадлежали к области религии, легенд и старинных картин, которыми украшали стены церквей; в моей картине мира не было места бессмертным небесным существам, способным являться людям в облике обычных женщин. Я хотел возразить, сказать, что мы устали, пережили нападение, что Светлана могла ошибиться, а Бетти просто решила воспользоваться ситуацией, чтобы сбить нас с толку. Но прежде чем я успел произнести хоть слово, моя девушка спокойно кивнула.
— Да.
Мне стало дурно. Я ощутил странную слабость в коленях и ухватился рукой за дверцу автомобиля, словно земля под ногами внезапно утратила устойчивость. Всё, во что я верил, всё, что считал известным о собственной жизни, в одно мгновение превратилось в зыбкую конструкцию, готовую рассыпаться от малейшего прикосновения. Моя девушка оказалась не человеком, а ангелом — бессмертным существом, существовавшим, возможно, задолго до появления людей и обладавшим силами, о которых я прежде мог прочитать лишь в религиозных текстах. И если это действительно было так, то кем в её глазах являлся я? Случайным знакомым, которого ей поручили охранять, или частью задания, смысл которого она никогда не собиралась мне объяснять?
Я вспомнил наши первые встречи, её улыбку, нежность, с которой она прикасалась к моей руке, наши разговоры о путешествиях и книгах, вечера, когда мы танцевали, забывая обо всём на свете, и те минуты, когда я всерьёз представлял наше будущее. Я думал о доме, о совместных завтраках, о свадьбе, которую когда-нибудь обязательно устроим, и о том, что однажды у нас появятся дети. Теперь же мне казалось, что все эти мечты могли быть лишь частью тщательно продуманной роли, которую Бетти играла рядом со мной. Возможно, она была приставлена ко мне кем-то свыше, чтобы наблюдать, защищать или направлять, а я, наивный дурак, принял исполнение её обязанностей за любовь и успел влюбиться в ту, чья настоящая природа была мне совершенно неизвестна. Я не мог понять, что ранило меня сильнее: само признание или то, что Бетти произнесла его так спокойно, словно сообщила, что работает не медсестрой, а врачом.
— Ты нас защищаешь? — спросила Валентина, первой нарушив тишину.
— Да, — ответила Бетти.
Валентина задумчиво посмотрела на неё, и в её лице постепенно проступило понимание. Теперь многое из того, что прежде казалось ей необъяснимым, получало хотя бы какое-то объяснение: и то, как быстро Бетти нашла нас, и её невероятная способность появляться именно тогда, когда опасность становилась непосредственной, и та лёгкость, с которой она только что обезвредила троих мужчин, вооружённых дубинками. Однако вместо облегчения на лице Валентины появилось новое беспокойство, потому что одно дело — иметь дело с неизвестными преступниками, и совсем другое — оказаться участниками событий, в которых замешаны ангелы.
— Теперь я понимаю, как ты так легко нас отыскала, — сказала она. — Но если ты знала, где мы находимся, значит, ты могла знать и о том, что эти люди собираются напасть на нас.
— Отыскала вас не только я, — ответила Бетти, кивнув в сторону лежавших на асфальте мужчин. — Лилит тоже знает, где вы. Эти идиоты — её сподручные, и, судя по тому, как они действовали, им было приказано задержать вас любой ценой. Ей нужна база данных по крови Иисуса.
От имени Лилит у меня неприятно сжалось внутри. Я уже достаточно знал об этой женщине, чтобы понимать: её появление редко предвещало что-нибудь хорошее. Она ворвалась в нашу жизнь, словно хищник, почуявший добычу, и с каждым новым событием становилось всё очевиднее, что мы втянуты в противостояние, масштабы которого не могли даже вообразить. Если Бетти была ангелом, а Лилит действительно стояла по другую сторону невидимой границы, то наша история с семейной реликвией давно перестала быть делом полиции, учёных и людей, готовых убивать ради денег. Я невольно подумал о наконечнике копья, о том самом артефакте, который мой отец велел хранить, и о том, что теперь он находился у Агасфера. Казалось, все дороги вели к этой загадочной вещи, хотя я по-прежнему не понимал, почему она так важна и какую роль во всём этом должен был сыграть я.
В это время у станции появились новые люди, привлечённые шумом и необычным скоплением машин на небольшой парковке. К площадке заворачивал рейсовый автобус, из окон которого пассажиры с любопытством разглядывали лежавших на земле мужчин и нашу компанию возле тёмно-серого Audi A6 Avant. Кто-то уже достал телефон, собираясь снять происходящее, и мне стало ясно, что задерживаться здесь нельзя. Даже если никто из прохожих не видел самого начала драки, объяснять полиции, почему шестеро мужчин лежат на асфальте, а рядом с ними находятся люди, которых разыскивают в связи с убийством Роберта Магуайра, нам совершенно не хотелось.
— Уходим, — коротко распорядилась Бетти.
Почти одновременно с её словами мимо станции промчались пять полицейских машин. Сирены пока молчали, но скорость и плотный строй автомобилей не оставляли сомнений в том, что их экипажи направляются на вызов и времени у нас почти не осталось. К счастью, патрульные машины двигались по другой полосе, а подъехавший автобус на несколько секунд закрыл от них парковку, заслонив и поверженных бандитов, и нас, стоявших у Audi. Мы воспользовались этой неожиданной удачей без лишних разговоров: Бетти открыла водительскую дверь, я забрался на переднее пассажирское сиденье, а Валентина со Светланой устроились сзади. Когда я захлопнул дверь, в салоне на мгновение стало тихо, и именно в этой тишине я особенно остро ощутил, насколько изменилась моя жизнь за последние несколько минут. Рядом со мной сидела женщина, которую я любил, но теперь не знал даже того, что означает само это слово, если она действительно принадлежит к иному миру.
Бетти завела двигатель и быстро выехала с парковки, не дожидаясь, пока пассажиры автобуса потеряют к нам интерес. Она вела машину уверенно, без суетливых движений, хотя зеркало заднего вида постоянно оставалось в поле её внимания. На дороге, ведущей от станции к выезду из Иллнау, было почти пусто; редкие фонари освещали мокрый асфальт, придорожные дома с тёмными окнами и голые ветви деревьев, покачивавшиеся под холодным осенним ветром. Я обернулся и увидел, как позади постепенно исчезает небольшая станция, возле которой ещё недавно мы пытались спастись от преследователей. Вскоре последние дома остались за спиной, и Бетти вывела Audi на дорогу, ведущую к автомагистрали. Машина плавно ускорилась, двигатель отозвался низким ровным гулом, а впереди, за развязкой, открылась широкая полоса автобана, уходившая в темноту между холмами.
Мы направлялись в сторону Санкт-Галлена. Бетти выбрала свободную полосу и прибавила скорость, вливаясь в редкий ночной поток автомобилей, чьи фары вытягивались перед нами длинными белыми линиями. По обе стороны дороги тянулись тёмные поля и лесные массивы, изредка сменявшиеся освещёнными промышленными зданиями, заправками и указателями, отражавшими свет фар. Над автомагистралью висело низкое облачное небо, а мокрое дорожное покрытие мерцало в свете фонарей, превращая каждую развязку в короткий коридор света, за которым снова начиналась темнота. Бетти держала руль спокойно и сосредоточенно, время от времени поглядывая в зеркала, словно заранее просчитывала не только дорожную обстановку, но и возможные пути отхода. Я поймал себя на мысли, что она управляет автомобилем так же, как только что дралась: без малейшей нерешительности, не тратя движений впустую и будто всегда зная, что произойдёт в следующую секунду.
— Расскажи о себе! — потребовала Светлана с заднего сиденья, когда мы миновали очередную развязку и убедились, что непосредственной погони пока нет. — И объясни, почему у вас разные нимбы. Если ты ангел, то я хочу понять, что именно вижу с самого детства и почему до сих пор никто не смог мне этого объяснить.
Бетти некоторое время молчала, продолжая следить за дорогой. Я видел её профиль в свете приборной панели, и мне казалось, что за последние минуты он стал строже и старше, хотя внешне она ничуть не изменилась. Наконец она чуть крепче сжала руль и ответила:
— Потому что мы разные.
— Разве Творец создал вас разными? — удивилась Валентина. — Я всегда представляла ангелов одинаковыми существами, разве что одни занимают более высокое положение, а другие — более низкое. Но если вы все служите Ему, почему тогда различаетесь настолько, что даже нимбы у вас не одного цвета?
— Нет, — негромко сказала Бетти. — Изначально мы не были такими разными, какими стали теперь. Во многом мы сами сделали себя такими.
— Тогда объясни, — потребовал я, не выдержав её уклончивых ответов. — Ты только что призналась, что являешься ангелом, и, кажется, считаешь это совершенно нормальным. Но для меня это нечто, переворачивающее всю жизнь с ног на голову. Я хочу знать, кто ты, что ты здесь делаешь и почему всё это время ничего мне не говорила.
На мгновение мне показалось, что Бетти собирается ответить именно мне, но она лишь мельком посмотрела в мою сторону, и в её взгляде промелькнуло выражение, которое я не сумел истолковать. Там не было ни насмешки, ни привычной нежности, однако я не увидел и холодного равнодушия, которого так боялся. Возможно, она сама не знала, как объяснить мне правду, а возможно, просто не считала, что сейчас подходящее время для разговора о наших отношениях. Впрочем, у меня уже не оставалось сил угадывать её мысли, поэтому я отвернулся к окну и стал смотреть на бегущие навстречу дорожные огни, ожидая ответа.
— У всех нас изначально был один цвет нимба, — произнесла Бетти после продолжительной паузы. — Точнее, оттенки различались в зависимости от иерархии, но все они находились в одной цветовой гамме: оранжевой и жёлтой. Это было естественным состоянием ангелов, отражавшим их принадлежность к Небесам и место в общем порядке.
— У вас есть иерархия? — удивился я. — Значит, даже среди ангелов существует разделение на тех, кто командует, и тех, кто обязан подчиняться?
— Конечно. Мы не одинаковы по своим возможностям, обязанностям и предназначению. Всё зависит от задач, которые каждый из нас должен выполнять. В своей основе мы ангелы, но среди нас есть разные чины и, если тебе так будет проще понять, своего рода «расы». Архангелы, херувимы, серафимы, властители, силы и многие другие. Одни ближе к людям, потому что их служение связано с вашим миром, другие находятся ближе к Нему и выполняют задачи, о которых большинство людей даже не подозревает.
— И что произошло? — спросила Валентина, которая слушала её с таким напряжённым вниманием, словно боялась пропустить хотя бы одно слово.
Бетти немного помолчала, а затем заговорила тише, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучало нечто похожее на скорбь.
— Произошёл мятеж. Одна треть небесного воинства последовала за Люцифером, отказавшись подчиняться Творцу. Это было не просто неповиновение приказу и не обычная борьба за власть. Они отвергли установленный порядок и сделали собственный выбор, после которого уже не могли остаться прежними. Их нимбы изменились, приобретя красный цвет, который стал знаком их нового положения и принадлежности к Аду. Они были сброшены с Небес и стали теми, кого теперь называют падшими.
— Падшие? — уточнила Светлана, и в её голосе послышалось беспокойство. — Значит, красный нимб означает, что перед нами ангел, который перешёл на сторону Люцифера?
— Не совсем так просто, — ответила Бетти, не отрывая взгляда от дороги. — Цвет многое говорит о природе существа, но одного цвета недостаточно, чтобы понять всё о нём. Вы видите только то, что способны увидеть, и даже это не всегда можете правильно истолковать. Нимб — не украшение и не метка, которую кто-то надевает по собственному желанию. Он отражает то, чем мы стали.
Я медленно повернул голову к Бетти, чувствуя, как её слова порождают новые вопросы быстрее, чем я успеваю их осмыслить. Если нимб отражал внутреннюю природу ангела, то что именно означало фиолетовое свечение над головой моей девушки? Почему Светлана прежде видела красные и жёлтые нимбы, но никогда не встречала фиолетового? И если ангелы действительно могли меняться в результате собственных решений, то кем была Бетти до того, как стала той, кого я знал? Я хотел задать все эти вопросы сразу, но не решался, потому что впервые за всё время нашего знакомства боялся услышать ответ.
Светлана, однако, отступать не собиралась. Она подалась вперёд, положив руки на спинку моего сиденья, и внимательно посмотрела на Бетти через промежуток между передними креслами.
— Ты сказала, что мы видим вас, даже когда вы предпочли бы остаться незамеченными. Значит, твой нимб отличается от нимбов остальных ангелов не случайно. И если ты сама говоришь, что вы становитесь такими в результате собственного выбора, то я хочу знать, что означает фиолетовый цвет. К какой стороне принадлежишь ты, Бетти, и почему всё это время скрывала от Марка, кем являешься на самом деле?
— Да, точно, — слабо выдавил я из себя, чувствуя себя совершенно опустошённым и растерянным.
Мне казалось, что я уже достиг предела своего удивления, но каждое новое признание Бетти разрушало очередную часть привычной картины мира, оставляя после себя только вопросы, на которые я не находил ответов. Я сидел рядом с женщиной, с которой собирался связать свою жизнь, и вдруг обнаружил, что не знаю о ней практически ничего. Все наши разговоры, встречи, нежные прикосновения и признания теперь выглядели иначе, словно за каждым воспоминанием скрывалось нечто, чего я прежде не замечал или не желал замечать. Я пытался понять, могла ли её любовь быть настоящей, если она принадлежала к существам, для которых человеческая жизнь, вероятно, была всего лишь коротким эпизодом на фоне вечности. Ведь я состарюсь, однажды умру, а она, если верить её словам, останется такой же, какой была сейчас, и, возможно, даже не почувствует, что прошло достаточно времени, чтобы забыть моё имя. Эта мысль причиняла почти физическую боль, и я не знал, что было страшнее: узнать, что Бетти никогда меня не любила, или услышать, что любила, но её чувства всё равно не могли сделать нас равными.
Она молчала, уверенно вращая рулевое колесо и внимательно всматриваясь в ночную трассу. Фары освещали мокрый асфальт, дорожную разметку и редкие отражатели на металлическом ограждении, однако мне почему-то казалось, что Бетти прекрасно видит и за пределами светового конуса. Её взгляд не цеплялся за темноту, она не щурилась, когда навстречу проносились автомобили, и ни разу не проявила той осторожности, которая обычно свойственна водителю на плохо освещённой дороге. Конечно, это могло быть следствием опыта и отличной реакции, но после всего услышанного я уже не был уверен, что способен отличить обычные человеческие способности от чего-то иного.
Я украдкой посмотрел на её руки, спокойно лежавшие на руле, и поймал себя на совершенно нелепой мысли: интересно, может ли она расправить крылья прямо сейчас, в этом автомобиле, или они появляются только тогда, когда ангелу необходимо подняться в воздух? Я тут же одёрнул себя, но избавиться от этого вопроса не смог. В детстве я представлял ангелов именно такими, какими их изображали на старинных картинах, — прекрасными существами с белыми крыльями, окружёнными сиянием, — и теперь мне было почти стыдно за то, насколько наивными казались эти представления.
— Не все встали на сторону Михаила Архистратига, который стал генералом Небесной армии, заменив Денницу, — наконец произнесла Бетти, продолжая следить за дорогой.
— Кого? — переспросил я, не сразу поняв, о чём она говорит.
— Денница — это титул, которым обозначали главнокомандующего Небесной армией, — пояснила Валентина, и в её голосе впервые прозвучала уверенность человека, сумевшего найти в происходящем хотя бы знакомую нить. — Прежде эту должность занимал Самаэль, которого многие знают под именем Люцифера. После мятежа Творец назначил Михаила новым предводителем Небесного воинства и отправил его воевать против тех, кто последовал за прежним главнокомандующим.
Я с удивлением повернулся к ней. За последние часы Валентина не раз демонстрировала, что знает больше, чем можно было предположить по её профессии библиотекаря, однако теперь меня по-настоящему заинтересовало, откуда у неё такие сведения. Впрочем, задавать этот вопрос я не стал: сейчас у нас имелись проблемы куда серьёзнее, чем выяснение источников её познаний в ангелологии.
— Да, всё именно так, — подтвердила Бетти. — Но не все согласились признать Михаила своим новым предводителем. Он был сильным и умным ангелом, обладал авторитетом и умел добиваться поставленных целей, однако далеко не каждый испытывал к нему уважение. Я считала его высокомерным, чванливым и равнодушным к тем, кто стоял ниже него в небесной иерархии. Для Михаила существовала задача, ради которой можно было пожертвовать кем угодно, и он не видел в этом ничего предосудительного. Если ради победы требовалось отправить на верную смерть десяток ангелов, он сделал бы это без колебаний. Мы были для него не братьями и сёстрами, а средствами достижения цели, и я не желала служить под его началом.
В её голосе не было ни прежней усмешки, ни желания оправдаться перед нами. Бетти говорила спокойно, но я чувствовал, что за этими словами стоит не отвлечённое рассуждение о давно минувших событиях, а личная память, слишком глубокая, чтобы от неё можно было избавиться. Возможно, она действительно видела всё собственными глазами, присутствовала при небесном мятеже и знала тех, чьи имена для людей существовали лишь в легендах. Мне стало не по себе от одной мысли, что моя девушка могла быть старше человеческой цивилизации, наблюдать за рождением и гибелью государств, видеть, как меняются языки и исчезают целые народы, и при этом сохранять внешность молодой женщины. Я не мог представить, сколько одиночества должно накопиться в существе, которое живёт так долго, что человеческая история для него становится чередой коротких мгновений.
— Поэтому одна треть ангелов отказалась вступать в армию Михаила, — продолжила Бетти. — И я была среди них. Мы не присоединились ни к Люциферу, ни к его противникам. Нам казалось, что обе стороны забыли о том, ради чего вообще существовали Небеса. Мы видели, как Творец отдаляется от нас, как Его внимание всё больше обращается к новому творению — человеку. Он наделил людей свободой, дал им возможность ошибаться, страдать, любить, предавать и снова искать путь к Нему, а нам предлагалось наблюдать за всем этим и исполнять Его волю. Для некоторых из нас это стало унижением. Мы существовали задолго до появления человека, служили Творцу, выполняли Его поручения, а затем вдруг оказались свидетелями того, как Он словно забыл о собственных детях ради нового творения.
— Но разве Он перестал вас любить? — спросила Светлана, и в её голосе прозвучало искреннее недоумение. — Если Он действительно создал вас, почему вы решили, что больше не нужны Ему?
— Потому что любовь не всегда исчезает внезапно, — ответила Бетти. — Иногда она становится другой, и ты замечаешь это не сразу. Сначала тебе кажется, что изменились только обстоятельства, потом ты начинаешь понимать, что тебя больше не спрашивают, чего ты хочешь, а со временем обнаруживаешь, что твоё мнение никого не интересует. Возможно, Творец никогда не переставал любить нас, но мы чувствовали себя забытыми. Люцифер первым осмелился открыто выразить то, что многие переживали втайне. Он утратил доверие к Господу и решил, что больше не обязан подчиняться Ему. Однако его мятеж был не только следствием обиды. В какой-то момент он захотел сам определять, каким должен быть мир, и перестал признавать за Творцом право решать судьбу Своего творения. А когда это произошло, обратной дороги уже не осталось.
— Неужели такая драма бывает и на Небесах? — невольно удивился я.
Я внимательно слушал Бетти, пытаясь совместить услышанное с тем образом ангелов, который сохранился у меня с детства. Мне всегда казалось, что небесные существа должны быть свободны от человеческих слабостей, что им незнакомы зависть, гордыня, ревность и обида, ведь они знают истину, видят замысел Творца и существуют в мире, где всё подчинено высшему смыслу. Но рассказ Бетти разрушал и это представление. Получалось, что бессмертие не избавляет от сомнений, а знание не гарантирует мудрости; напротив, вечная жизнь, возможно, делает старые обиды только глубже, потому что у бессмертного существа нет ни забвения, ни смерти, которые могли бы поставить точку в мучительном споре. И всё же я не мог отделаться от мысли, что Бетти рассказывала лишь свою версию событий. Я не знал, что сказал бы Михаил, если бы оказался рядом с нами, и не знал, как выглядела бы история Небесного мятежа с точки зрения самого Люцифера. Возможно, каждый из них считал себя правым, а настоящая трагедия заключалась именно в том, что никто больше не желал слышать остальных.
— Мы стали называться отошедшими, — тихо произнесла Бетти, возвращая разговор к тому, что, судя по всему, имело непосредственное отношение к её собственной судьбе. — Иногда нас называют безразличными, хотя это слово не совсем верное. Мы не были равнодушны к Творцу, но больше не хотели служить ни одной из сторон. В отличие от падших, мы не утратили права вернуться в Эдем. Нам не закрыли дорогу домой, не лишили возможности вновь предстать перед Ним. Однако большинство из нас не желает возвращаться.
Она ненадолго замолчала, и на её лице появилось выражение такой усталости, что я невольно почувствовал к ней сострадание, хотя ещё минуту назад не знал, способен ли вообще думать о ней как о прежней Бетти. Впервые мне пришло в голову, что за её признанием может стоять не только тайна, которую она скрывала от меня, но и одиночество, о котором я никогда не догадывался. Я привык считать её весёлой, живой женщиной, которая любила путешествия, музыку и танцы, могла часами обсуждать романы и смеялась над моими попытками приготовить что-нибудь сложнее яичницы. Теперь я пытался представить её жизнь без этих простых радостей, жизнь существа, которое, возможно, тысячи лет назад отвернулось от собственного дома и с тех пор не могло найти себе места ни на Небесах, ни среди людей.
— Многие из нас живут на Земле, — продолжила она. — Некоторые постепенно опустились на самое дно человеческого общества. Среди отошедших есть проститутки, наркоманы, бездомные, нищие, люди, которых остальные предпочитают не замечать. Иногда они оказываются там потому, что не могут приспособиться к человеческой жизни, иногда потому, что давно утратили всякую цель и уже не видят смысла заботиться о себе. Но есть и другие. Они работают, учатся, путешествуют, заводят семьи, влюбляются, растят детей и пытаются жить так, словно ничем не отличаются от людей. Кто-то даже находит счастье в этой жизни. Однако ни один из нас не может полностью забыть, откуда пришёл. Мы помним Небеса и знаем, что отдалились от Творца, а потому даже самые счастливые мгновения порой напоминают нам о том, чего мы лишились по собственной воле.
— И поэтому у вас фиолетовый нимб? — спросила Светлана.
— Да, — кивнула Бетти. — Он означает, что мы больше не принадлежим к прежнему небесному порядку, хотя и не стали падшими. Мы не выбрали ни Михаила, ни Люцифера, но наш отказ тоже имел последствия. Нельзя бесконечно оставаться в стороне, когда от тебя требуют сделать выбор. Даже если ты отказываешься примкнуть к одной из сторон, сам отказ становится выбором, и однажды тебе приходится принять его последствия.
— Но если этот нимб позволяет другим ангелам узнавать вас, почему вы просто не скрываете его? — спросила Валентина. — Ты ведь сказала, что некоторые из вас научились это делать.
— Мы действительно научились его гасить, — ответила Бетти. — Это не так просто, как выключить свет или спрятать какой-нибудь предмет. Нимб связан с нашей природой, и скрыть его можно лишь усилием воли, удерживая собственную сущность в определённых пределах. Многие овладели этим искусством настолько хорошо, что способны годами оставаться незамеченными. Для нас это вопрос безопасности, потому что ангелы распознают друг друга прежде всего по нимбам. Человек может увидеть нас и ничего не понять, даже если смотрит прямо на нас, но ангелу достаточно одного взгляда, чтобы определить, к какой стороне принадлежит встреченное им существо.
— Вас ищут? — уточнила Светлана.
— Да. Люцифер хочет привлечь отошедших на свою сторону, потому что ему нужны новые союзники. Он не отказался от своих намерений и, если соберёт достаточно сил, попытается начать вторую небесную войну. Михаил тоже ищет нас, но по другой причине: он хочет пополнить ряды своей армии и не допустить, чтобы мы усилили противника. Конфликт так и не завершился окончательно. Он просто перестал быть открытой войной, превратившись в затяжное противостояние, которое продолжается даже теперь, спустя столько времени. И пока существуют те, кто не определился со своей принадлежностью, обе стороны будут пытаться перетянуть их к себе.
Я слушал её, и с каждым словом мне становилось всё труднее воспринимать происходящее как нечто, что можно объяснить привычными человеческими категориями. Мы ехали по швейцарскому автобану, мимо дорожных знаков и освещённых развязок, в обыкновенном автомобиле, среди обычного ночного пейзажа, а за окнами словно существовала другая реальность, где шла война, начавшаяся задолго до появления человечества и до сих пор не закончившаяся. В этой войне участвовали существа, которых религии называли ангелами, архангелами и падшими, а я, обычный почтовый служащий из Винтертура, оказался втянут в неё из-за старинного наконечника копья, оставленного мне отцом. Мне хотелось спросить, каким образом моя семья связана со всем этим, почему Лилит охотится за реликвией и что именно Агасфер собирается с ней делать, но вопросы застревали в горле. Я понимал, что ни один из ответов не вернёт меня к прежней жизни, и, возможно, именно поэтому медлил, цепляясь за последние остатки своего неверия.
Наконец я повернулся к Бетти и заставил себя произнести вопрос, который всё это время не давал мне покоя:
— А ты почему не погасила нимб?
Я хотел сказать «моя девушка», как сказал бы ещё час назад, но слова не сложились. Это короткое обращение вдруг показалось мне слишком интимным, почти неправомерным, словно я не имел больше права называть её так, пока не понимал, что связывает нас на самом деле. Бетти была рядом, всего в нескольких десятках сантиметров от меня; я мог протянуть руку и коснуться её плеча, мог вспомнить тепло её ладони и привычный запах её волос, но между нами теперь словно пролегла невидимая пропасть. Я не знал, сколько лет она прожила до нашей встречи, сколько мужчин видела рядом с собой, сколько раз прощалась с теми, кто старел и умирал, пока она оставалась неизменной. И самое мучительное заключалось в том, что я не знал, был ли для неё нашим отношениям придан хоть какой-то особый смысл или я всего лишь стал очередным человеком, которого она должна была защищать.
Бетти на мгновение повернула ко мне голову, но тут же снова посмотрела на дорогу. В её глазах промелькнуло нечто похожее на сожаление, хотя я не мог быть уверен, что правильно понял выражение её лица.
— Я погасила его, — ответила она. — Давно научилась это делать, иначе не смогла бы жить среди людей и оставаться незамеченной для тех, кто ищет отошедших. Но иногда нимб появляется снова, независимо от моего желания. Я не всегда могу контролировать его, особенно когда испытываю сильные эмоции, оказываюсь в опасности или трачу слишком много сил. Он словно прорывается наружу, напоминая о том, кем я являюсь на самом деле.
— И тогда тебя могут найти? — спросила Светлана.
— Да. В тот момент я становлюсь уязвимой для всех, кто умеет распознавать наш свет. Если поблизости окажется ангел Михаила, он может попытаться вернуть меня в Небесную армию. Если меня обнаружит кто-то из сторонников Люцифера, последствия могут оказаться гораздо хуже. Они не обязательно станут спрашивать, чего я хочу. Для них я прежде всего потенциальный союзник, и они могут решить, что моё согласие не имеет значения.
Я снова посмотрел на Бетти и почувствовал, как во мне борются страх, обида и неуместная нежность, от которой я никак не мог избавиться. Она только что призналась, что всё это время скрывала от меня свою истинную природу, и всё же я не мог заставить себя отвернуться от неё или перестать беспокоиться о том, что с ней случится. Возможно, именно это и было самым унизительным: даже теперь, когда мой мир рассыпался на куски, я продолжал любить её так же, как прежде, хотя уже не понимал, что означает эта любовь для существа, которое пережило века и не боялось того, чего боялся любой человек. Мне хотелось, чтобы она посмотрела на меня и сказала, что наши чувства были настоящими, что я не был для неё просто поручением и что она хотя бы иногда забывала о своей миссии, оставаясь рядом со мной не потому, что должна, а потому, что сама этого хотела. Но я не решался спросить. Я боялся, что услышу правду, к которой пока не был готов.
Бетти продолжала вести машину в сторону Санкт-Галлена, и огни автомагистрали скользили по её лицу, то освещая его, то вновь оставляя в полумраке. Снаружи всё оставалось прежним: ночная дорога, редкие автомобили, тёмные холмы и указатели, предупреждавшие о приближении очередной развязки. Но я уже знал, что привычный мир был лишь тонкой оболочкой над бездной, в которой столетиями, а может быть, тысячелетиями продолжалась борьба существ, чьи имена люди произносили в молитвах и проклятиях. И теперь мне предстояло решить, смогу ли я принять правду о Бетти, не потеряв при этом самого себя, или наша любовь закончится раньше, чем я узнаю, зачем небесное существо столько времени притворялось обычной женщиной.

Глава 15. Вечный Жид

— Почему мы направляемся в Санкт-Галлен? — спросила Светлана, когда за очередной развязкой остались позади последние пригородные огни, а автомагистраль снова потянулась между тёмными холмами и полями.
— Потому что там живёт Агасфер, — коротко ответила Бетти, не отрывая взгляда от дороги. — Нам нужно забрать наконечник прежде, чем его найдёт Лилит.
Я повернулся к ней, пытаясь осмыслить услышанное. После всех событий последних дней мне следовало бы привыкнуть к тому, что за каждым ответом обнаруживается новая загадка, но мысль о том, что Агасфер, которого я считал загадочным, но всё же вполне земным человеком, способен скрываться от существ вроде Лилит, показалась мне особенно неприятной. Если он действительно прожил две тысячи лет, то у него было достаточно времени, чтобы научиться исчезать из поля зрения не только обычных людей, но и тех, кто обладал куда большими возможностями, чем полиция или частные детективы.
— Лилит не знала, где он живёт? — удивился я.
— Агасфер научился прятаться, — пожала плечами Бетти. — До недавнего времени он не представлял для Лилит особого интереса, но всё изменилось после их схватки. Агасфер победил её и забрал наконечник. Теперь Лилит знает, у кого находится реликвия, и начнёт на него охоту. А вас она преследует ещё и потому, что наконец поняла: данные, скопированные ею из лаборатории, оказались не теми, которые ей нужны.
— И она уже знает, что мы ее обманули? — уточнила Валентина.
— Думаю, да. Лилит поняла, что данные, скопированные ею из лаборатории, оказались поддельными или, точнее, не теми, которые ей требовались. Ей нужна настоящая информация, а не результаты анализа случайного преступника. Именно поэтому она послала за вами этих громил. Лилит рассчитывала получить от вас ответы, но теперь она будет преследовать нас, чтобы найти наконечник.
Светлана, до этого сидевшая с напряжённым выражением лица, вдруг улыбнулась. По тому, как она откинулась на спинку сиденья и скрестила руки на груди, я понял, что воспоминание о лаборатории доставило ей некоторое удовлетворение. Она сумела провести Лилит, хотя и не представляла, с кем имеет дело, а теперь выяснялось, что ошибка противницы могла стоить ей драгоценного времени.
— Что ж, по крайней мере, не всё прошло зря, — заметила она. — Пусть теперь потратит время на поиски того, чего у неё нет. Надеюсь, ей понравится собственная ошибка.
— Не радуйся раньше времени, — предупредила Бетти. — Лилит умеет добиваться своего. Если она решила заполучить наконечник, то не остановится из-за одной неудачи. А теперь, когда она поняла, что вы можете быть полезны, опасность для вас стала ещё серьёзнее.
Я нахмурился, снова вспомнив о реликвии, которая словно притягивала к себе всех, кто появлялся на нашем пути. Мой отец хранил её как семейную святыню, Роберт Магуайр пытался исследовать металл, из которого она была сделана, Агасфер предлагал за неё десять миллионов франков, а Лилит, судя по всему, была готова убивать ради того, чтобы завладеть ею. И всё же до сих пор я не мог понять, почему простой наконечник копья, пусть даже изготовленный из неизвестного науке вещества, имел для них такую ценность. Если верить семейной записке, он был связан с Лонгином и распятием Иисуса, но подобные предания существовали столетиями, и я никогда не думал, что за ними может скрываться нечто буквальное. Теперь же, после признания Бетти, мне приходилось допускать даже то, что прежде показалось бы мне безумной выдумкой.
— И зачем наконечник понадобился Агасферу? — сердито спросил я. — Чтобы сфотографироваться с ним и выложить снимок в ТикТок? Или он решил продать его коллекционеру, который собирает религиозные безделушки?
Валентина тихо хмыкнула, а Светлана бросила на меня короткий взгляд, в котором смешались усталость и одобрение. Вероятно, моя язвительность была неуместна, но мне требовалось хоть как-то защититься от происходящего. Когда твоя девушка признаётся, что она ангел, а по дороге в другой город ты узнаёшь, что тебе предстоит встретиться с человеком, который прожил две тысячи лет и хочет умереть, сарказм становится одним из немногих доступных способов не потерять остатки здравого смысла.
Бетти, однако, не улыбнулась.
— Наконечник копья Лонгина — это не просто кусок металла, даже если он сделан из унбибия, — сказала она. — Он хранит след ДНК Иисуса и то, что я могу назвать божественным кодом. Именно поэтому Лилит так стремится завладеть им. Она хочет получить доступ к этому коду, расшифровать его и понять, что делает Творца Творцом. Ей недостаточно разрушить человеческий мир или посеять хаос. Она надеется найти уязвимость самого Бога, а затем использовать её, чтобы изменить установленный порядок.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. До сих пор всё это звучало как опасная борьба за древнюю реликвию, но теперь масштабы происходящего становились по-настоящему пугающими. Если Лилит действительно собиралась использовать останки или биологический след Иисуса для исследования природы Бога, то речь шла не о деньгах, власти или бессмертии в привычном понимании. Она пыталась добраться до самого основания мироздания, словно считала, что даже Творца можно изучить, разобрать на составляющие и победить, если только найти правильный ключ.
— Но какое отношение ко всему этому имеет Агасфер? — спросила Валентина. — Ты говоришь о ДНК Иисуса и божественном коде, а мы обсуждаем человека, который каким-то образом прожил две тысячи лет. Почему он вообще оказался втянут в эту историю с копьем Лонгина?
Бетти на несколько секунд замолчала. Впереди показался указатель, предупреждавший о приближении очередного съезда, и она плавно перестроилась в другую полосу, после чего продолжила говорить, словно собиралась рассказать нам историю, которую сама знала слишком хорошо, чтобы относиться к ней легкомысленно.
— Потому что Агасфер не просто бессмертный человек. Он Вечный Жид, тот самый странник, о котором рассказывали легенды на протяжении многих веков. Две тысячи лет назад, когда Иисус шёл на Голгофу, Агасфер отказался дать Ему передышку и прогнал Его от своего дома. Он не проявил сострадания к измученному человеку, который нёс крест на место казни. За это Господь проклял его, лишив возможности умереть. С тех пор Агасфер скитается по миру, наблюдая, как меняются народы и государства, как рождаются и исчезают цивилизации, как люди, которых он знал, превращаются в прах, а он сам продолжает жить.
— И всё это время он не мог умереть? — спросил я.
— Именно так.
— Хотел бы я пожить вечно, — прошептал я, но едва произнёс эти слова, как сам усомнился в собственном желании.
Мне всегда казалось, что бессмертие — одно из самых заманчивых преимуществ, которые только можно вообразить. Кто не мечтал бы получить возможность увидеть будущее, узнать, чем закончится история человечества, побывать в странах, которых ещё не существует, прочитать книги, которые будут написаны через сотни лет, и однажды взглянуть на мир глазами человека, прожившего не семьдесят или восемьдесят лет, а целую вечность? Я представлял себе бессмертие как бесконечное путешествие, в котором всегда остаётся время для новых открытий, новых знаний и новых впечатлений. Но рассказ Бетти заставлял меня задуматься о другой стороне такого дара: если ты не можешь умереть, то не можешь и уйти, когда жизнь становится невыносимой. Ты вынужден оставаться в мире, который постоянно меняется, терять близких, переживать катастрофы и войны, а затем снова начинать всё сначала, даже если больше не хочешь ничего начинать.
Женщины на заднем сиденье промолчали, однако я почувствовал, что обе они были бы не прочь прожить подольше. Валентина, при всей своей практичности, любила жизнь и умела находить удовольствие в самых простых вещах, а Светлана, несмотря на тревогу из-за полиции и угрозы потерять работу, явно не собиралась расставаться с будущим без борьбы. Впрочем, я не стал спрашивать их об этом. После признания Бетти мне вдруг показалось, что человеческое желание жить как можно дольше совершенно естественно, но лишь до тех пор, пока у тебя остаётся право однажды закончить свой путь.
— Для ангела бессмертие — естественное состояние, — тихо произнесла Бетти. — Мы не страдаем так, как люди.
— Потому что вы лишены души, — мрачно заметила Валентина.
Бетти слегка кивнула, словно услышала не оскорбление, а простое утверждение, которое не требовало ни оправданий, ни возражений.
— Да, у нас нет души в том смысле, в каком она есть у людей. Но это не значит, что мы не способны испытывать чувства или не понимаем, что такое страдание. Просто мы устроены иначе. Человек постоянно сомневается, переживает, мучается выбором, любит и ненавидит, боится потерять то, что ему дорого, и страдает, когда теряет. Вы пропускаете через себя целую гамму чувств, причём нередко одновременно, и всё это оставляет след в вашем сознании. Ваш мозг должен выдерживать невероятную нагрузку, потому что вы не только испытываете эмоции, но и бесконечно оцениваете их, пытаетесь найти смысл в собственных поступках и понять, правильно ли поступили. Не случайно вы говорите, что нервы не восстанавливаются. Вы живёте в постоянном противоречии между тем, чего хотите, и тем, что считаете правильным.
Она на мгновение замолчала, словно подбирая слова, способные объяснить нам то, что для неё самой давно стало очевидным.
— Мы не испытываем всё это так, как вы. Наше существование устроено иначе, и бессмертие не воспринимается нами как бесконечное ожидание смерти, от которой нужно убежать. Но для человека вечность может оказаться пыткой. Вы привязываетесь к людям, а они уходят. Вы строите планы, а обстоятельства разрушают их. Вы любите, но знаете, что однажды можете потерять любимого человека, и даже в самые счастливые минуты где-то внутри вас живёт страх будущего расставания. Теперь представь, что всё это повторяется сотни и тысячи раз, а ты не можешь ни забыть, ни уйти, ни положить конец собственному существованию. Именно это произошло с Агасфером. Он устал жить. Для него бессмертие стало не наградой, а казнью, и теперь он хочет умереть.
Я вспомнил лицо Агасфера, его дорогой костюм, аккуратную бороду, часы, которые стоили больше, чем некоторые автомобили, и трость с набалдашником из слоновой кости. Тогда он показался мне состоятельным человеком, привыкшим к комфорту и умевшим скрывать свои чувства за вежливыми словами. Но в его глазах я заметил нечто, чего не мог объяснить: глубокую усталость, почти безграничную печаль и странную тревогу, которая никак не сочеталась с его внешней уверенностью. Теперь я понял, что смотрел в глаза человеку, который видел слишком многое и, возможно, давно перестал находить в мире хоть что-то, ради чего стоило бы продолжать жить.
— Как? — спросил я, хотя уже боялся ответа.
— Копьё умертвило Иисуса, — просто сказала Бетти. — Значит, оно может убить и Агасфера.
Я резко повернулся к ней и посмотрел так укоризненно, что она, наконец, отвела взгляд от дороги на долю секунды, чтобы встретиться со мной глазами.
— Ты говоришь об этом так, будто речь идёт о замене перегоревшей лампочки, — сказал я. — Ты понимаешь, что собираешься помочь человеку умереть? Пусть он прожил две тысячи лет, пусть сам просит о смерти, но разве это делает происходящее менее страшным?
— Я понимаю, Марк, — ответила она, и впервые за весь разговор в её голосе прозвучала мягкость, которую я так отчаянно хотел услышать. — Но Агасфер сам принял это решение. Он не ребёнок, которого нужно удерживать от необдуманного поступка, и не человек, который не понимает последствий. Он прожил достаточно долго, чтобы знать цену своему желанию. Если наконечник действительно способен прекратить его существование, это может стать для него единственным способом освободиться от проклятия. Мы не можем бесконечно заставлять его жить только потому, что нам страшно принять его решение.
— Ты называешь это освобождением? — спросил я. — А если ты ошибаешься? Если наконечник не убьёт его, а причинит боль? Если он не сможет умереть даже от него?
— Тогда мы узнаем, что ошибались, — ответила Бетти. — Но я не собираюсь обещать ему смерть, пока сама не буду уверена, что наконечник способен её даровать. И я не собираюсь решать за него, должен ли он продолжать жить. Он сам несёт ответственность за свой выбор. Я ангел, но я не могу умертвить бессмертного!
Я отвернулся к окну, пытаясь справиться с противоречивыми чувствами. В её словах была логика, и я понимал, что не имею права судить Агасфера, не пережив и тысячной доли того, что выпало на его долю. Но сама мысль о том, что древняя реликвия может стать орудием его смерти, казалась мне почти кощунственной. Мой отец велел хранить наконечник, утверждая, что наша семья связана с Лонгином и что артефакт принадлежит нам по праву. Он не оставил никаких указаний на то, что однажды я должен буду передать его человеку, который намерен использовать его, чтобы прекратить собственную жизнь. И всё же, если Агасфер действительно страдал две тысячи лет, имел ли я право отказать ему только потому, что не мог представить себе его муки?
— И наконечник действительно может прекратить жизнь Вечного Жида? — спросила Светлана.
Бетти не ответила сразу. Она продолжала смотреть на дорогу, и по тому, как чуть заметно напряглись её пальцы на руле, я понял, что этот вопрос не был для неё простым.
— Думаю, что да, — наконец произнесла она. — Но я не могу утверждать это наверняка. Наконечник связан с распятием Иисуса, а проклятие Агасфера началось именно в тот день. Возможно, в нём сохранилась сила, способная завершить то, что тогда было начато. Однако я не знаю, как именно это произойдёт и что потребуется для того, чтобы освободить его от бессмертия.
Я медленно выдохнул, и в памяти неожиданно всплыл наш разговор с Агасфером. Теперь я вспомнил не только его предложение заплатить десять миллионов франков за реликвию, но и то, с какой настойчивостью он просил передать ему наконечник хотя бы на время. Тогда мне казалось, что он хочет изучить металл, использовать его для каких-то исследований или просто получить в своё распоряжение предмет, который мог бы оказаться чрезвычайно ценным. Я не понимал, почему человек, способный предложить столь огромную сумму, не желает просто купить артефакт окончательно, и решил, что у него есть собственные причины, о которых он предпочитает умалчивать.
Теперь всё вставало на свои места.
— Так вот почему он просил наконечник на время, — произнёс я, чувствуя, как холодеют пальцы. — Для него деньги ничего не значат. По крайней мере, не так, как для обычного человека. Он предлагал мне десять миллионов франков, а я думал, что передо мной очередной богач, готовый заплатить любые деньги за редкую вещь. Но ему нужна была не реликвия сама по себе. Он хотел получить возможность умереть.
Я замолчал, вновь переживая нашу встречу и вспоминая, как Агасфер смотрел на меня, когда говорил, что бессмертие — не дар, а наказание. Тогда его слова показались мне красивой метафорой, преувеличением человека, привыкшего драматизировать собственную жизнь. Теперь я понимал, что для него это была не метафора. Он действительно хотел, чтобы его существование закончилось, и, возможно, впервые за две тысячи лет увидел шанс добиться желаемого. Я не знал, следует ли мне испытывать к нему жалость, страх или негодование, но одно стало совершенно очевидным: наконечник, который я собирался вернуть своей семье, мог оказаться последней надеждой человека, давно уставшего от вечности.
— Ценность для него — это смерть, — закончил я, глядя на тёмную дорогу впереди.
Бетти ничего не ответила, и в наступившей тишине я впервые подумал, что, возможно, бессмертие не было самым страшным проклятием в этой истории. Куда страшнее было потерять надежду на то, что когда-нибудь всё закончится, и при этом продолжать жить, потому что другого выбора у тебя просто не осталось.
И тут я вспомнил слова Агасфера, сказанные им при нашей первой встрече. Тогда он утверждал, что реликвия могла продлить жизнь моему отцу, а возможно, даже избавить его от рака. Отец действительно мог остаться в живых, если бы воспользовался наконечником копья, но сознательно отказался от такой возможности. До сих пор я не понимал, почему человек, который знал о существовании средства против смертельной болезни, предпочёл умереть, хотя мог хотя бы попытаться изменить свою судьбу.
— Кровь Иисуса сделала Лонгина зрячим, — просто ответила Бетти. — Наконечник мог излечить твоего отца.
— Странно, этот наконечник копья то может лечить, то убивать. Странный артефакт, — произнёс я, чувствуя, как раздражение постепенно вытесняет печаль. — Если отец знал, что реликвия способна спасти ему жизнь, почему он не воспользовался ею? Он ведь не был стариком, который устал жить. Ему исполнилось сто лет, но до последнего он оставался в здравом уме, а я видел, как он угасал от болезни. И всё это время у него, возможно, был шанс спастись.
Бетти некоторое время молчала, глядя на дорогу, освещённую фарами встречных автомобилей. В её лице не было ни осуждения, ни желания оправдать моего отца, однако я заметил, что она подбирает слова особенно осторожно, словно понимала, насколько болезненным для меня оставался этот вопрос.
— Потому что он знал Агасфера и не хотел идти по его стопам, — наконец ответила она. — Агасфер тоже просил твоего отца отдать ему артефакт. Он надеялся, что наконечник поможет ему избавиться от проклятия, которое тяготит его уже две тысячи лет. Но твой отец не захотел вмешиваться в волю Господа. Он рассуждал так: если Господь сделал Агасфера бессмертным и превратил его существование в наказание, то только Господь вправе отменить это решение. Твой отец не считал себя вправе распоряжаться тем, что ему не принадлежало, даже если речь шла о спасении собственной жизни.
— Значит, он предпочёл умереть, лишь бы не вмешиваться в чужую судьбу? — спросил я, стараясь осмыслить услышанное.
— Он предпочёл принять собственную судьбу, Марк. Это не одно и то же.
Ответ Бетти меня не удовлетворил, но спорить я не стал. Я слишком хорошо помнил последние месяцы жизни отца, его ослабевшие руки, бессонные ночи и то, как он старался улыбаться, когда я приходил к нему. Мне хотелось верить, что он сделал осознанный выбор, а не просто смирился с неизбежным, однако от этого понимания становилось не легче. Если наконечник действительно обладал такой силой, то смерть отца выглядела уже не только трагедией, но и решением, смысл которого я, возможно, никогда не смогу понять до конца.
Тем временем Бетти свернула с автобана, и автомобиль начал снижать скорость, въезжая в Санкт-Галлен. Город возник перед нами постепенно, словно мы пересекали невидимую границу между стремительным движением по ночной магистрали и совсем другим миром, в котором время текло медленнее. На окраинах ещё попадались современные здания, освещённые витрины небольших магазинов и жилые комплексы с рядами одинаковых окон, но чем дальше мы продвигались к историческому центру, тем чаще среди поздней застройки появлялись старые фасады, узкие улицы и дома, хранившие память о нескольких столетиях городской жизни.
Санкт-Галлен был не похож на Цюрих с его широкими торговыми улицами, оживлёнными вокзальными кварталами и ощущением большого финансового центра. Здесь, даже ночью, чувствовался иной характер: более камерный, сосредоточенный, немного суровый. Город вырос вокруг знаменитого монастыря, и его история словно просвечивала сквозь каменную кладку старых зданий, высокие крыши и узкие проходы между домами. В глубине центра над черепичными кровлями возвышались башни и шпили, а редкие фонари отбрасывали на мостовую мягкие золотистые пятна. За окнами некоторых домов ещё горел свет, но на улицах почти не было людей; лишь изредка мы замечали одинокую фигуру, торопившуюся к подъезду или исчезавшую за углом.
Бетти уверенно вела машину по извилистым улицам, несколько раз сворачивая с главных дорог в более тихие переулки. Наконец мы остановились перед небольшим двухэтажным домом восемнадцатого века. На первый взгляд в нём не было ничего примечательного: светлый фасад, прямоугольные окна, аккуратная входная дверь и покатая черепичная крыша. Однако дом выглядел необычайно ухоженным. Его старую кладку бережно восстановили, трещины исчезли под свежей известковой штукатуркой, деревянные ставни были отреставрированы, а оконные рамы, судя по всему, заменили совсем недавно, сохранив их исторический рисунок. У основания стен темнели массивные каменные блоки, отполированные дождями и временем, а возле входа находился небольшой фонарь в кованом корпусе, чей тёплый свет подчёркивал рельеф старинной двери. Узкая дорожка вела от тротуара к нескольким каменным ступеням; по обе стороны от неё стояли кадки с вечнозелёными растениями, тщательно подстриженными и укрытыми от холода.
Дом не производил впечатления жилища богатого человека, хотя реставрация наверняка обошлась недёшево. Здесь не было ни броских украшений, ни демонстративной роскоши, ни признаков того, что владелец стремится произвести впечатление на случайного прохожего. Напротив, всё выглядело так, словно хозяин хотел сохранить здание именно таким, каким оно досталось ему от прежних поколений, исправляя только то, что мешало ему продолжать существование.
— Это его дом? — тихо спросила Валентина, наклонившись вперёд между передними сиденьями.
— Да, это дом Агасфера, — ответила Бетти, выключая мотор. — Мне удалось выследить его.
Мы выбрались из машины и направились к дому. Ночной холод сразу пробрался под одежду, и я невольно поднял воротник куртки, оглядывая пустую улицу. Поблизости не было ни прохожих, ни припаркованных автомобилей, из которых за нами могли бы наблюдать, ни света в соседних окнах, позволявшего предположить, что кто-то ещё не спит. Мы поднялись по ступеням, и Бетти первой взялась за дверную ручку. Дверь поддалась без малейшего сопротивления: она оказалась незапертой.
Это обстоятельство мне не понравилось. Человек, проживший две тысячи лет, наживший могущественных врагов и владевший реликвией, за которой охотилась Лилит, вряд ли мог позволить себе такую беспечность. Я уже собирался сказать об этом Бетти, но она приложила палец к губам и осторожно переступила порог. Нам оставалось только последовать за ней.
Внутри пахло старым деревом, камнем и чем-то ещё, едва уловимым, что я поначалу принял за запах давно не проветривавшегося помещения. Бетти нащупала выключатель, и свет осветил небольшую прихожую с потемневшим паркетом, деревянной вешалкой и узким шкафом, встроенным в стену. На полу лежал старый шерстяной ковёр, вытканный в строгом геометрическом узоре, а над небольшой консолью висело зеркало в потемневшей раме. Ни обуви, оставленной у двери, ни разбросанных вещей, ни следов спешки я не заметил. Всё выглядело так, словно хозяин только ненадолго вышел из дома и собирался вернуться в любую минуту.
Из прихожей мы прошли в гостиную, которая занимала почти половину первого этажа. Обстановка здесь была необычной, но вполне соответствовала человеку, прожившему несколько эпох и, вероятно, давно утратившему привязанность к вещам, которыми большинство людей измеряет собственный успех. У стены стояли два массивных книжных шкафа из тёмного дуба, заполненные книгами разного формата и возраста. На одних полках теснились современные издания в твёрдых обложках, на других лежали старинные фолианты с потёртыми корешками, а кое-где между ними обнаруживались тонкие рукописные тетради, перевязанные выцветшими лентами. Некоторые книги были написаны на немецком, другие — на французском, итальянском и английском; среди заглавий я заметил несколько латинских названий, которые не смог прочитать с того места, где стоял.
В центре комнаты находился длинный письменный стол, лишённый всяких украшений. На его поверхности лежали раскрытая книга, несколько аккуратно сложенных листов и очки в тонкой металлической оправе. Рядом стояла настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром, а возле стены виднелся небольшой глобус, настолько старый, что очертания некоторых границ на нём уже не совпадали с современными. У окна располагалось глубокое кресло с потёртыми подлокотниками, рядом с ним — низкий столик и пепельница, в которой не было окурков. Казалось, Агасфер не стремился окружить себя предметами роскоши, предпочитая вещи, которые служили ему долго и не требовали постоянной замены. В этом доме чувствовалось не столько стремление к уюту, сколько желание создать место, где можно читать, размышлять и наблюдать за миром, не позволяя ему слишком сильно вторгаться в собственную жизнь.
На стенах не было семейных фотографий, картин с изображениями родственников или памятных сувениров из путешествий. Вместо них висели несколько старых гравюр с видами европейских городов, причём некоторые изображали места, которые за прошедшие столетия успели измениться до неузнаваемости. На одной из полок стояли песочные часы, рядом с ними лежали механические карманные часы с открытой крышкой, а чуть поодаль находился небольшой бронзовый компас. Эти вещи могли показаться случайной коллекцией антиквариата, но мне почему-то подумалось, что Агасфер хранил их не ради красоты: каждая из них, вероятно, была связана с каким-то воспоминанием, а воспоминания оставались единственным богатством, которое он не мог ни потратить, ни потерять окончательно.
В доме царила такая тишина, что я слышал собственное дыхание. Именно поэтому я заметил запах, который теперь стал гораздо отчётливее. Он был пряным, сладковатым и в то же время неприятным, словно в закрытом помещении долго хранили сушёные травы, смолы и какие-то неизвестные вещества. Под этой пряностью скрывалась другая нота — тяжёлая, затхлая, от которой у меня неприятно стянуло желудок. Я втянул воздух носом, пытаясь понять, что именно чувствую.
— Что это за запах? — спросил я, невольно поморщившись.
Бетти резко повернула ко мне голову. Её взгляд стал таким пристальным, что я сразу понял: она тоже почувствовала нечто подозрительное и, в отличие от меня, уже догадывалась, что это может означать. Не ответив, она пересекла гостиную и направилась к двери в глубине коридора. Там находилась спальня. Бетти толкнула дверь и включила свет.
То, что мы увидели, заставило меня остановиться на пороге. На широкой кровати лежал Агасфер. Вернее, то, что осталось от него. Я узнал его не сразу, потому что лицо, которое я помнил по нашей встрече, — живое, загорелое, с резкими скулами, короткой бородой и глазами, в которых отражались две тысячи лет страданий, — исчезло. На кровати находилась мумия, настолько высохшая и обезображенная, что человеческий облик угадывался в ней лишь благодаря очертаниям черепа, расположению конечностей и остаткам одежды. Тело лежало на спине, слегка повернувшись набок, а руки были вытянуты вдоль туловища. Кожа, если это ещё можно было назвать кожей, превратилась в тёмную, почти чёрно-коричневую оболочку, плотно обтягивавшую кости. Она сморщилась и местами растрескалась, образовав сеть тонких складок, особенно заметных на шее, предплечьях и лице. На груди и животе ткань одежды провисала, словно под ней больше не осталось ничего, что могло бы поддерживать её форму.
Лицо было страшнее всего. Щёки глубоко запали, губы высохли и оттянулись назад, обнажив зубы, а нос превратился в тёмный, хрупкий выступ над провалившимися глазницами. В некоторых местах на черепе сохранились редкие клочья тёмных волос, слипшихся в сухие пряди. Кожа на лбу натянулась, подчёркивая кости надбровных дуг, и только по форме челюсти и знакомому очертанию скул можно было предположить, что когда-то перед нами находился тот самый человек, который говорил со мной о бессмертии как о наказании. От прежнего Агасфера не осталось ничего, кроме сухой оболочки, словно время, которое он столько столетий обманывал, внезапно настигло его и за считаные мгновения забрало всё, что делало его живым.
Но самым жутким был наконечник копья, торчавший из правого бока. Металл глубоко вошёл в тело под нижними рёбрами, и большая часть его острия скрывалась внутри высохшей плоти. Вокруг раны кожа была разорвана, а края отверстия почернели и стянулись, словно повреждение возникло не несколько минут назад, а очень давно. На ткани одежды не было заметно свежей крови; лишь тёмные, почти чёрные пятна расплывались вокруг места проникновения металла. Наконечник выглядел так же, как я его помнил, и от этого зрелище становилось ещё более невероятным. Реликвия, которую Агасфер отнял у Лилит, теперь торчала из его тела, словно кто-то намеренно оставил её там в качестве последнего орудия казни.
— Это Агасфер? — с ужасом спросила Валентина, не сводя взгляда с кровати.
— Да, — коротко ответила Бетти.
Валентина сделала осторожный шаг вперёд, но тут же остановилась, словно боялась подойти ближе и убедиться, что перед нами действительно тот человек, о котором она рассказывала мне раньше.
— Но это… мумия, — прошептала библиотекарь.
Светлана, до сих пор молча наблюдавшая за происходящим, наконец приблизилась к кровати. В отличие от нас, её потрясение почти сразу уступило место профессиональному интересу. Она внимательно осмотрела высохшее тело, не касаясь его, затем перевела взгляд на наконечник, торчавший из правого бока.
— Мумия не могла образоваться просто так, — произнесла она негромко. — Для естественной мумификации нужны особые условия, при которых тело теряет влагу быстрее, чем начинается обычное разложение. Это может происходить в очень сухой и жаркой среде, где высокая температура и низкая влажность быстро высушивают ткани, либо, наоборот, в условиях сильного холода, когда замедляются процессы распада. В некоторых местах тела сохраняются благодаря высокой концентрации солей, а в болотах, где мало кислорода и присутствуют определённые кислые соединения, могут сохраняться кожа и другие мягкие ткани, хотя результат там совсем не похож на то, что мы видим здесь. Иногда высыханию способствует постоянное движение сухого воздуха, но для этого обычно требуется длительное время.
Она замолчала, ещё раз внимательно оглядев мумию, после чего продолжила уже более уверенным тоном:
— В Древнем Египте процесс был искусственным и гораздо более сложным. При подготовке знатного человека или фараона тело сначала очищали, затем удаляли мозг через носовые проходы и извлекали многие внутренние органы, поскольку именно они быстро подвергались разложению. Сердце в некоторых случаях оставляли на месте, так как оно имело особое значение в представлениях египтян о загробной жизни. Остальные органы могли высушивать отдельно и помещать в специальные сосуды. Само тело обрабатывали натроном — природной смесью солей, которая вытягивала влагу, — и оставляли на несколько недель, обычно примерно на сорок дней. После высушивания его очищали, обрабатывали маслами и смолами, заполняли некоторые полости льном или другими материалами, а затем туго обматывали льняными бинтами. Весь обряд мог занимать около семидесяти дней.
Светлана снова посмотрела на Агасфера, и на этот раз в её выражении появилась тревога, которую она уже не пыталась скрыть.
— Но здесь ничего подобного не видно. Тело не обмотано бинтами, на коже нет следов смолистой обработки, а одежда осталась на месте. Я не вижу признаков того, что кто-то проводил над ним обычный обряд мумификации. И даже если бы его высушили искусственно, это не объясняло бы, почему процесс зашёл так далеко и почему всё произошло именно с ним. Чтобы установить причину, понадобилось бы обследование, а пока я могу сказать только одно: перед нами не обычный труп, который просто долго пролежал в закрытой комнате.
Я почувствовал, как холодеют пальцы. Запах, который мы уловили ещё в прихожей, теперь казался почти невыносимым, хотя я понимал, что исходил он, вероятно, от высохшего тела и веществ, образовавшихся в процессе его разрушения. Я смотрел на наконечник, глубоко вошедший в бок Агасфера, и вспоминал его слова о бессмертии, которое стало для него проклятием. Он хотел избавиться от наказания, просил моего отца о помощи, а затем отнял реликвию у Лилит, победив её в поединке. Теперь он лежал перед нами высохшим мертвецом, и наконечник, способный исцелять, стал частью его гибели.
Мне хотелось спросить, не мог ли он сам воспользоваться реликвией, но я тут же понял, насколько бессмысленным был этот вопрос. Мы не знали, что именно произошло в спальне, кто нанёс ему смертельный удар и почему тело превратилось в мумию. Мы даже не знали, сколько времени он пролежал здесь. Дом выглядел нетронутым, дверь была открыта, а вокруг не было ни следов борьбы, ни разбросанных вещей, ни очевидных признаков того, что сюда проникли силой. Всё происходящее напоминало тщательно поставленную сцену, в которой убийца оставил нам только один предмет, способный объяснить случившееся, — наконечник копья.
И тогда я понял, что мы опоздали. Мы приехали в Санкт-Галлен, надеясь найти Агасфера живым и выяснить, что ему известно о реликвии, о моём отце и о Лилит, но теперь единственный человек, который мог ответить на наши вопросы, лежал перед нами высохшим телом. А тот, кто оставил наконечник в его боку, возможно, уже знал, что мы придём.
— Он умер около часа назад, — сказала Бетти, продолжая внимательно рассматривать высохшее тело. — Мумификация в данном случае не результат естественного процесса и не следствие каких-то искусственных манипуляций. Это то, что произошло с ним, когда наконечник забрал обратно всё, что давал ему на протяжении двух тысяч лет. Его жизнь, его бессмертие, его способность противостоять времени. Поэтому тело не сгнило, не разрушилось и не обратилось в прах, как должно было случиться с обычным человеком, а высохло, превратившись в мумию. Наконечник вернул себе то, что принадлежало ему с самого начала.
Она замолчала, словно хотела добавить что-то ещё, но вдруг резко наклонилась к телу и принюхалась.
Мне почему-то это не понравилось. Человеку не свойственно обнюхивать мёртвые тела, по крайней мере, я никогда не слышал о подобных привычках у людей, однако Бетти ведь была ангелом, а значит, и представления о том, что естественно, а что нет, у неё могли быть совершенно иными. Эта мысль снова неприятно кольнула меня, заставив вспомнить, что девушка, которую я любил и с которой собирался прожить жизнь, на самом деле существовала задолго до появления первых человеческих цивилизаций. Я до сих пор не мог привыкнуть к этому открытию, и всякий раз, когда мне казалось, что я начинаю принимать правду, очередная мелочь напоминала, насколько огромна пропасть между нами. Я любил Бетти, но теперь даже само это чувство казалось мне чем-то хрупким и непонятным: что значили несколько лет моей жизни для существа, которое могло помнить мир, каким он был миллионы лет назад?
— Ты чего? — деловито поинтересовалась Светлана, наблюдая за ней. — Увлекаешься патологоанатомией?
Бетти не ответила. Она протянула руку к груди Агасфера и медленно, почти торжественно, словно совершала древний ритуал, взялась за наконечник, торчавший из правого бока мумии. На мгновение мне показалось, что она собирается лишь проверить, насколько глубоко вошёл металл, но девушка крепко сжала рукоять и потянула на себя. Наконечник поддался не сразу. Бетти пришлось приложить заметное усилие, и всё это время высохшее тело словно удерживало реликвию внутри себя, не желая отпускать её. Наконец металл с глухим сухим звуком вышел из почерневшей плоти, и девушка осторожно подняла его, рассматривая при свете лампы.
Я смотрел на наконечник и вдруг вспомнил надпись на листке, который лежал в старом ларце из банковской ячейки. Тогда слова моего предка показались мне странными, почти бессмысленными, но теперь, стоя рядом с телом человека, прожившего две тысячи лет, я почувствовал, что за ними скрывалось нечто гораздо большее, чем семейная легенда.
— От крови к крови, — прошептал я.
Бетти медленно повернула голову, и её взгляд на мгновение задержался на моём лице.
— A sanguine ad sanguinem, — повторила она по-латыни, после чего снова посмотрела на тело Агасфера. — Ему помогли умереть. Сам он не мог вонзить наконечник себе в бок, по крайней мере так, чтобы всё произошло именно таким образом.
— Кто? — одновременно воскликнули мы с Валентиной и Светланой. — Лилит?
— Нет, не Лилит, — ответила Бетти, снова принюхавшись. Она медленно провела взглядом по комнате, словно пыталась уловить нечто, чего мы не могли ни увидеть, ни почувствовать. — Здесь остался запах. Далёкий, но знакомый… Очень знакомый.
Она обошла кровать, остановилась возле окна, затем прошла к двери и задержалась там, втягивая воздух короткими, осторожными вдохами. Со стороны её поведение действительно напоминало поведение собаки, взявшей след, и я невольно подумал, что никогда прежде не представлял себе ангелов такими. Впрочем, я вообще никогда не представлял, что однажды окажусь в спальне древнего бессмертного, превращённого в мумию собственным артефактом, а моя девушка будет определять присутствие другого небесного существа по запаху.
Наконец Бетти остановилась посреди комнаты и медленно обернулась к нам. В её глазах появилось выражение, которого я раньше не замечал: не страх, а скорее удивление, смешанное с настороженностью.
— Здесь был Габриэль, — произнесла она. — Я чувствую его запах. Да, это точно он.
— Ангел? — переспросила Светлана, и в её голосе прозвучало невольное напряжение.
— Да. Один из влиятельных представителей небесной иерархии.
— Но зачем ему убивать Агасфера? — спросила Валентина. — Если этот человек действительно прожил две тысячи лет, значит, он был кому-то нужен. Иначе зачем всё это время оставлять его в живых?
Бетти опустила глаза на наконечник, который всё ещё держала в руке, и несколько секунд молчала. Мне показалось, что она пытается разобраться в собственных мыслях, отделить то, что действительно знает, от того, что лишь предполагает.
— Возможно, Габриэль получил Его поручение и помог Агасферу уйти в иной мир, — тихо произнесла она. — Вечный Жид свободен. Он получил прощение.
Последние слова она сказала почти шёпотом, и в этот момент её глаза словно потускнели. Я не знал, что именно стояло за этой реакцией: печаль по человеку, которого она знала, сожаление о его судьбе или что-то ещё, недоступное моему пониманию. Но я заметил, что Бетти больше не смотрит на мумию как на загадку, которую необходимо разгадать. Теперь перед ней словно лежали останки того, чья долгая история наконец завершилась.
Она протянула мне наконечник.
— Держи.
Я машинально отступил на полшага. Металл в её руке казался почти невесомым, но мне почему-то было страшно прикоснуться к нему. Я вспомнил слова отца, семейное послание, спрятанное в старом ларце, и то, как Агасфер предлагал мне десять миллионов франков за реликвию. Тогда я отказался, не до конца понимая, что именно держу в руках и почему люди готовы убивать ради обладания этим предметом. Теперь же наконечник словно обрёл дополнительный вес, и я почувствовал, что вместе с ним мне предлагают принять ответственность, к которой я совершенно не готов.
— Он твой, и ты обязан его хранить, — сказала Бетти, заметив моё замешательство.
— Почему я? — спросил я. — Почему не ты? Или почему не отдать его тем, кто действительно понимает, что с ним делать?
— Потому что это завещано твоему роду, — тихо ответила она. — Не спорь, Марк. Теперь в наконечнике не только кровь Иисуса, но и кровь Агасфера. Двух исторических личностей, которые в разной степени повлияли на мир. Агасфер, конечно, не в той мере, что Иисус, но он тоже стал частью христианской истории. Его имя пережило века, а его судьба превратилась в легенду, которую рассказывали и пересказывали задолго до того, как люди начали записывать её так, как мы знаем сегодня. И теперь всё это связано с тобой. Ты тоже часть этой истории, Марк, хотя в Евангелия ты, конечно, не попадёшь.
Я наконец взял наконечник. Металл оказался холодным, но не ледяным, и его поверхность странным образом отражала свет лампы, словно внутри материала скрывалось едва заметное мерцание. Я сжал пальцы крепче и почувствовал, как во мне поднимается странное, почти болезненное ощущение причастности к чему-то огромному. Ещё недавно я был обычным человеком, работавшим на почте в Винтертуре, и главными проблемами моей жизни были работа, отношения с Бетти и воспоминания об умершем отце. Теперь же я стоял в доме двухтысячелетнего бессмертного, чья смерть выглядела как результат вмешательства небесных сил, а в руке держал реликвию, способную менять саму природу жизни и смерти.
— А нам что делать? — спросила Валентина, нарушив молчание. — Мы здесь, в чужом доме, рядом с трупом. В любой момент может нагрянуть полиция, и что мы им скажем? За нами уже тянется целый след подозрительных происшествий: мёртвый Магуайр, драка в Центре криминалистической экспертизы, драка в Иллнау. Теперь ещё и этот древний старикан, — она кивнула в сторону кровати. — Как мы всё это объясним?
— Никак, — ответила Бетти.
Она произнесла это настолько спокойно, что я даже не сразу понял смысл её слов. Для неё, похоже, вопрос был уже решён, хотя мне совершенно не представлялось, как можно просто уйти из дома, в котором мы обнаружили тело, не оставив следов и не вызвав подозрений. Я собирался возразить, но Бетти уже вернулась к кровати и остановилась возле Агасфера.
Она медленно подняла руку, приложила два пальца к собственным губам, словно собираясь произнести беззвучную молитву, а затем осторожно коснулась ими лба мумии. На мгновение её лицо стало совершенно неподвижным, и я заметил, что фиолетовый оттенок её глаз словно усилился. Бетти что-то прошептала на языке, которого я не знал, после чего отступила на шаг и щёлкнула пальцами.
Сначала ничего не произошло. Затем между её рукой и телом Агасфера мелькнуло едва различимое синее сияние, и в следующую секунду мумия вспыхнула.
Пламя было необычным: оно не походило ни на жёлтые языки обычного огня, ни на красноватое свечение горящих углей. Оно было насыщенно-синим, почти прозрачным по краям, с белёсым ядром, которое пульсировало в глубине, словно внутри тела зажглась холодная звезда. Огонь охватил высохшие руки, грудь и голову, быстро распространяясь по всей фигуре, но при этом не издавал привычного треска и не поднимал к потолку клубов горячего воздуха. Ткань одежды не загоралась отдельно, деревянная кровать оставалась нетронутой, а занавески у окна даже не шелохнулись. Казалось, пламя существовало в собственном мире, отделённом от комнаты невидимой границей, и подчинялось законам, которые не имели ничего общего с физикой.
Тело начало медленно осыпаться. Сначала на поверхности кожи появились тонкие светящиеся трещины, из которых пробивалось синее сияние, затем высохшая оболочка стала рассыпаться мелкими тёмными частицами, исчезавшими ещё до того, как успевали упасть на простыню. Череп утратил форму, словно его кости превращались в пепел изнутри, и вскоре от лица Агасфера остался лишь неясный контур, окружённый мерцающим огнём. Пламя поднималось над кроватью, свивалось в прозрачные ленты и постепенно втягивало в себя всё тело, не оставляя ни дыма, ни едкого запаха горелой плоти. В какой-то момент мне показалось, что в синеве проступило человеческое лицо, спокойное и почти умиротворённое, но видение исчезло так быстро, что я не мог быть уверен, действительно ли видел его или мой разум пытался придать происходящему знакомые очертания.
Спустя минуту пламя погасло. На кровати больше не было ни тела, ни костей, ни одежды. Осталась лишь слегка примятая простыня, на которой выделялось светлое пятно, будто ткань никогда не соприкасалась с мертвецом. Оно имело расплывчатые очертания человеческой фигуры, но не было ни следов золы, ни копоти, ни малейшего повреждения материала. Даже запах, который привёл нас в спальню, исчез, уступив место едва уловимому аромату озона, напоминавшему воздух после сильной грозы. Комната выглядела так, словно здесь вообще никого не было, а единственным свидетельством случившегося оставалась наша память.
— Всё, — тихо произнесла Бетти. — Уходим. Нам здесь больше нечего делать.
Никто не стал спорить. Мы вышли из спальни, прошли через гостиную и оказались в прихожей, где всё по-прежнему выглядело спокойно и обыденно. Книги стояли на полках, часы лежали на столике, старый ковёр покрывал паркет, а свет ламп освещал стены дома, который за несколько минут стал для нас местом совершенно необъяснимого события. Я держал наконечник в руке и чувствовал его тяжесть, хотя понимал, что дело было вовсе не в металле.
Только теперь я начал по-настоящему осознавать, что это не просто кусок унбибия, пусть даже неизвестного земной науке. Передо мной была реликвия, связанная с кровью Иисуса, с историей Лонгина и теперь с последними мгновениями Агасфера. Она могла исцелять, продлевать жизнь и, судя по тому, что произошло в спальне, отнимать её, возвращая телу состояние, которое должно было наступить ещё много столетий назад. Но если наконечник действительно обладал такой силой, то он мог стать не только средством спасения, но и оружием, способным изменить равновесие между небесными силами.
Лилит и Самаэль могли попытаться использовать его, чтобы добраться до тайны божественного кода и свергнуть Его с небес. Михаил, если заинтересуется реликвией, тоже может захотеть получить её в своё распоряжение, пусть даже ради целей, которые он сочтёт праведными. А я, обычный человек, который ещё недавно не верил ни в ангелов, ни в демонов, ни в Бога, теперь должен был хранить предмет, способный оказаться в самом центре войны, о которой человечество даже не подозревало. Впервые за всё это время я понял, что ответственность за наконечник теперь лежит на мне не только потому, что так было завещано моему роду, но и потому, что от моего решения может зависеть судьба куда большего числа людей, чем я способен себе представить.
Почему-то эта мысль меня совсем не обрадовала.
Мы вышли из дома на холодную улицу. Я уже собирался направиться к машине, когда Бетти внезапно остановилась. Она стояла ко мне спиной, чуть склонив голову, словно прислушивалась к чему-то далёкому. Затем её плечи едва заметно напряглись, и за её спиной раздался тихий звук, похожий одновременно на взмах ткани и на шелест сильного ветра.
То, что произошло дальше, я, пожалуй, не забуду никогда. Из-за плеч Бетти стремительно распахнулись огромные фиолетовые крылья. Они возникли так внезапно, словно до этого были спрятаны в складках самой реальности, и раскрылись по обе стороны её тела, заслонив часть фасада старого дома. Перья переливались оттенками глубокого пурпура, сирени и холодного серебра; у самых оснований они казались почти прозрачными, а на концах темнели, словно вобрали в себя цвет ночного неба. Между перьями пробегали тонкие полосы света, похожие на электрические разряды, и на мгновение мне показалось, что вокруг девушки воздух стал гуще, наполнившись едва различимой дрожью. Крылья были настолько велики, что казались несоразмерными её человеческой фигуре, однако двигались с удивительной лёгкостью, словно не имели веса.
Я не мог отвести от них взгляда. В них не было ничего похожего на театральный костюм или искусную иллюзию: каждое перо существовало отдельно, мягко колыхалось в ночном воздухе, а от их поверхности исходило слабое сияние, отражавшееся на каменной стене дома. Бетти на мгновение замерла, и мне показалось, что она сама не ожидала такого проявления своей природы. Затем крылья плавно сложились за её спиной, перья втянулись одно за другим, сияние погасло, и уже через секунду от них не осталось ни следа. Перед нами снова стояла моя Бетти — девушка, которую я любил, с которой смеялся, спорил и строил планы на будущее.
Но теперь я знал, что человеческий облик был лишь одной из сторон её существа.
Я посмотрел на неё, потом на собственную руку, в которой всё ещё сжимал наконечник копья, и впервые за последние часы почувствовал не страх и не горечь, а странное, почти детское изумление. Я всё ещё не понимал, что ждёт нас впереди, и по-прежнему не знал, что на самом деле чувствует ко мне Бетти, но в тот момент сомнений больше не осталось.
Я снова поверил, что Бетти — ангел.

Глава 16. Габриэль

И тогда я понял, почему за спиной Бетти внезапно расправились огромные крылья. Причина стояла у калитки и, судя по всему, ждала именно нас. Незнакомец находился под фонарём, и его свет падал на лицо, позволяя рассмотреть каждую черту. На вид ему было лет сорок, хотя после всего, что я узнал о небесных существах, возраст перестал казаться мне чем-то, что можно определить по человеческим меркам. Он был высок, обладал превосходной спортивной фигурой и держался с непринуждённой уверенностью человека, которому никогда не приходилось сомневаться в собственных силах. В его ясном взгляде не было ни растерянности, ни любопытства, ни даже обычной для незваного гостя настороженности. Он смотрел на нас так, словно заранее знал, кто выйдет из дома и что произойдёт после нашей встречи.
Лицо незнакомца было выразительным и запоминающимся: прямой, с лёгкой горбинкой греческий нос, высокие острые скулы, чётко очерченный подбородок и густые тёмные волосы, ниспадавшие на лоб упругими локонами. Его черты казались почти скульптурными, слишком правильными, чтобы назвать их просто красивыми, но при этом в них не было ничего женственного или мягкого. Он выглядел человеком, привыкшим принимать решения и не объяснять окружающим, почему поступает именно так. Чёрный костюм сидел на нём безупречно, словно был сшит на заказ лучшим портным, лакированные туфли блестели в свете фонаря, а на запястье поблёскивали дорогие часы. На пальце виднелась массивная печатка. В целом он напоминал преуспевающего бизнесмена, одного из тех состоятельных людей, которых в Швейцарии — одной из самых богатых стран мира — встретишь на каждом шагу. Казалось, он явился сюда для заключения выгодной сделки, а следующим утром собирался скрепить договор подписью и рукопожатием.
Однако эта мысль продержалась в моей голове недолго. Ночью деловые люди обычно не бродят по улицам в поисках партнёров, а уж тем более не стоят у калитки дома человека, который прожил две тысячи лет и так и не сумел умереть. Я невольно вспомнил высохшее тело Агасфера, оставшееся на кровати всего несколько минут назад, и крепче сжал в руке наконечник копья. Незнакомец не выглядел ни удивлённым, ни встревоженным нашим появлением. Он просто ждал, и я постепенно осознал, что всё это время ждал он именно нас. А крылья Бетти были не случайным проявлением её силы, а реакцией на присутствие того, кого она знала и, судя по выражению лица, предпочла бы сейчас не встречать.
— Привет, сестрица! - сказал он. - Рад тебя снова видеть!
— Габриэль, что тебе нужно? —  спросила она.
В её голосе не было ни почтительности, ни дружелюбия. Напротив, в нём звучало плохо скрываемое недовольство, которое Бетти, очевидно, старалась удержать в пределах дозволенного. Она могла позволить себе неприязнь, но не могла просто отвернуться и уйти: перед нами стоял один из высших чинов небесной власти, и даже для неё встреча с ним имела значение.
— Ты, — спокойно ответил Габриэль.
Он произнёс всего одно слово, не повысив голоса и не сделав ни малейшего движения навстречу. Тем не менее в этой краткости было что-то неприятное, почти властное, будто вопрос Бетти не требовал объяснений, а его ответ не допускал возражений.
Светлана заметно напряглась. Её взгляд был устремлён чуть выше головы незнакомца, и я понял, что она видит то, чего не замечал я: над тёмными кудрями Габриэля светился оранжевый нимб. Она уже знала, что нимбы бывают разного цвета, и понимала, что оранжевый указывает на ангела небесной стороны, а не на падшего. Но почему-то это открытие напугало её сильнее, чем обрадовало. Я и сам не сразу понял её реакцию. Мне казалось, что бояться следует Люцифера или Лилит, тех, кто готовился использовать наконечник копья ради собственных целей. Разве могло присутствие ангела, служившего Богу, быть причиной для тревоги? И всё же, глядя на Бетти, я не мог отделаться от мысли, что она знала ответ и что появление Габриэля не сулило нам ничего хорошего.
Я вдруг подумал, что Габриэль — настоящий щеголь, франт, который одевается по-земному не потому, что ему необходима одежда, а потому, что она помогает ему выглядеть ещё более респектабельным. Какая, в сущности, разница для ангела, что носить: джинсы или фрак, спортивный костюм или последний писк моды? Казалось бы, существу, которое принадлежит к миру, стоящему выше человеческого, должно быть совершенно безразлично, во что одеты окружающие и какое впечатление производит его собственный внешний вид. Однако Габриэль явно уделял своему облику немало внимания. Безупречный костюм, начищенные туфли, дорогие часы, печатка на пальце — всё это было не просто одеждой, а своеобразным заявлением о положении, которое он занимал. Он словно намеренно подчёркивал, что привык находиться на вершине любой иерархии и не собирается отказываться от привычных привилегий даже среди смертных.
И тогда я понял, что, возможно, на Небесах всё устроено куда сложнее, чем мне представлялось. Я прежде воображал ангелов существами, для которых не имеют значения ни богатство, ни положение в обществе, ни тщеславие, ни желание выглядеть лучше других. Но, судя по Габриэлю, небесным созданиям тоже не чужды гордость, чванливость и любовь к внешнему блеску. Вероятно, там существует не только строгая иерархия, основанная на силе, заслугах и близости к Нему, но и нечто вроде социальной стратификации, когда каждый стремится подчеркнуть своё превосходство над остальными. Возможно, в собственном небесном мире они выглядят одинаково или, по крайней мере, не нуждаются в таких различиях, но стоит им спуститься на Землю, как некоторые из них с удовольствием облачаются в дорогие костюмы, надевают драгоценности и часы известных марок. Земля, похоже, научила ангелов не только человеческим языкам, но и человеческим способам демонстрировать власть. А может быть, они знали всё это задолго до появления людей.
— Почему именно я? — спросила Бетти, и в её голосе прорезалось раздражение. — Во Вселенной миллионы братьев и сестёр. Обратись к кому-нибудь из них!
Габриэль чуть склонил голову, словно её возражение показалось ему забавным. Затем он поднял руку, и прямо между его пальцами, без всякого предупреждения, возникла сигара. Не было ни вспышки, ни облака дыма, ни малейшего движения, которое могло бы объяснить её появление. В следующую секунду в другой руке ангела блеснула золотая зажигалка S.T. Dupont, та самая французская марка, изделия которой давно стали символом дорогой мужской роскоши. Габриэль щёлкнул крышкой, высек огонь и поднёс его к сигаре. Кончик табака раскалился, словно жерло крошечного вулкана, а по воздуху поплыл терпкий аромат дорогого дыма. Ангел неторопливо затянулся, будто находился не возле дома бессмертного, чьё тело только что исчезло в сверхъестественном пламени, а в собственном кабинете после удачно завершённых переговоров.
— Не все такие, как ты, Беттаракса! — произнёс он, выпуская дым.
Сначала из его губ выскользнуло одно колечко, за ним второе, третье. Габриэль словно забавлялся самим процессом: чуть поворачивал голову, менял положение губ, и дымные кольца одно за другим проплывали перед его лицом, то расширяясь, то теряя форму. Одно зацепилось за другое, образовав на мгновение причудливую цепочку, после чего распалось на полупрозрачные ленты и растаяло в холодном ночном воздухе. В этом маленьком представлении было что-то нарочито цирковое, и я не мог понять, что именно доставляло ангелу удовольствие: собственное мастерство, наше вынужденное внимание или возможность демонстрировать своё превосходство, не произнося ни слова.
«Беттаракса… Вот, оказывается, какое у Бетти настоящее имя», — подумал я. Оно звучало непривычно, почти чуждо, словно принадлежало существу из мира, где человеческие имена никогда ничего не значили. Теперь мне стало понятнее, почему она предпочитала называться Бетти. Короткое, мягкое имя, которое легко произнести и которое не заставляет задумываться о тысячелетиях, отделяющих её от меня. Я невольно посмотрел на неё, пытаясь совместить знакомую мне девушку с ангелом, чьё настоящее имя только что прозвучало из уст одного из высших небесных сановников. И всё же главным для меня оставалось другое: что Габриэль хотел от моей девушки? Я поймал себя на том, что снова назвал её именно так — моей девушкой, — и понял, что, несмотря на всё случившееся, не отрёкся от неё. Я по-прежнему любил Бетти и, если понадобится, был готов бороться за неё, даже если весь небесный мир решит, что я не имею на это права.
И всё-таки присутствие Габриэля не позволяло мне забыть об опасности. Если я правильно понял из рассказов Бетти, выше него по положению стоял лишь архистратиг Михаил. Габриэль, вероятно, тоже был чем-то вроде генерала небесного войска, причём не просто высокопоставленным военачальником, а существом, чья власть распространялась далеко за пределы обычного командования. Он явился к нам без видимого оружия, но я не обманывался этим обстоятельством. Если он мог извлечь из пустоты сигару и золотую зажигалку, то ничто не мешало ему таким же движением призвать меч или что-нибудь гораздо страшнее. Я крепче сжал наконечник копья, который всё ещё держал при себе, и постарался не выдавать своего беспокойства.
— Я искал именно тебя, Беттаракса, — сказал Габриэль, наконец перестав играть с дымом. — Ты одна из предводителей безразличных. Ты сильный ангел, и за тобой стоят миллионы наших братьев и сестёр.
Он говорил спокойно, почти лениво, но теперь в его голосе проступила твёрдость, не оставлявшая сомнений в серьёзности разговора. Я вспомнил объяснения Бетти о тех ангелах, которые не примкнули ни к Люциферу, ни к небесному войску Михаила. Безразличные, или отошедшие, как она сама их называла, не желали участвовать в войне, расколовшей небесный мир. И, оказывается, среди них были собственные предводители, а сама Бетти занимала одно из ведущих мест. Эта мысль заставила меня взглянуть на неё иначе. До сих пор я знал её как женщину, способную с невероятной лёгкостью одолеть вооружённых противников, но теперь за её внешней сдержанностью проступал масштаб, которого я прежде не представлял. За ней действительно могли стоять миллионы существ, а значит, её отказ от участия в небесной войне был не просто личным выбором.
— Как ты меня нашёл? — спросила Бетти.
— Я знал, что ты придёшь к Агасферу. Поэтому и поджидал тебя здесь.
Она на мгновение замолчала, и её лицо стало ещё напряжённее. Мне показалось, что она уже догадалась, зачем он здесь, однако тот ждал реакции и вопроса.
— Ты его убил, брат? — наконец спросила она.
Слово «брат» далось ей нелегко. Я услышал это по тому, как она произнесла его: без привычной для такого обращения теплоты, с едва заметной заминкой, словно между ними лежало нечто гораздо более тяжёлое, чем разница во взглядах. И всё же для ангелов это, вероятно, было обычным обращением, таким же привычным, как для нас «сеньор», «господин», «месье» или «герр». Они могли враждовать, презирать друг друга и не соглашаться с решениями своих предводителей, но всё равно оставались существами одного небесного рода.
Габриэль вновь затянулся сигарой и медленно выпустил дым. На этот раз он не ограничился двумя-тремя кольцами: одно за другим они поднимались перед его лицом, ровные и удивительно устойчивые, будто ангел управлял не только их формой, но и самим движением воздуха. Он чуть повернул кисть, и кольца поплыли в сторону, выстроившись в подобие венца. Затем Габриэль едва заметно шевельнул губами, и дымный венец распался на несколько отдельных окружностей, которые разошлись в разные стороны, словно послушные невидимому дирижёру. Он наблюдал за ними с таким довольным видом, будто выступал перед публикой и ожидал заслуженных аплодисментов. Я не знал, что раздражало меня сильнее: его демонстративное спокойствие, откровенное удовольствие от собственного маленького представления или тот факт, что даже сейчас, говоря о смерти, он позволял себе вести себя так, словно весь мир был его сценой.
— Он сам хотел смерти, и я ему помог, — наконец ответил Габриэль.
— Значит, ты его убил! — голос Бетти стал жёстче.
Ангел медленно опустил сигару. На мгновение его лицо утратило прежнюю насмешливость, а взгляд сделался холодным и тяжёлым.
— Копьё Лонгина — это рука Его, — отчётливо произнёс он. — И только Он дарует жизнь или смерть. Ты забыла, сестра?
Последние слова он произнёс уже совсем другим тоном. В его глазах гневно сверкнул свет, и на миг мне показалось, что под безупречным костюмом франта скрывается нечто куда более опасное, чем высокомерный небесный чиновник. Это был воин, привыкший к повиновению и не терпевший, когда кто-то ставил под сомнение его право говорить от имени Бога.
— Я лишь исполнил Его волю. Не смей приписывать мне убийство! Агасфер возжелал смерти и был прощён.
Я хотел возразить, но не успел: первой заговорила Валентина. До этого она, как и Светлана, молча слушала разговор двух ангелов, стараясь не вмешиваться в спор, который явно выходил за пределы человеческого понимания. Однако теперь в её голосе прозвучало возмущение, и она шагнула чуть вперёд.
— Для нас, людей, то, что ты сделал, — убийство.
Габриэль перевёл на неё взгляд. Несколько секунд он молча рассматривал Валентину, словно только теперь вспомнил, что рядом с Бетти стоят ещё и смертные. Затем он коротко фыркнул, и на его лице появилась снисходительная усмешка.
— Убийство… — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Вас были миллиарды, и вас убивали болезни, несчастные случаи, войны, природные катаклизмы. И ты, Валентина Борщ, говоришь мне об убийстве?
Он произнёс её имя и фамилию с такой точностью, что я невольно насторожился. Разумеется, для ангела не составляло труда узнать, кто стоит перед ним, но в его манере обращаться к людям было что-то унизительное: он не просто показывал, что знает наши имена, а словно напоминал, что мы для него всего лишь кратковременные обитатели мира, чья история давно ему известна и чья судьба не заслуживает особого внимания.
— Считай это, как нынче правильно говорить, ассистенцией при эвтаназии, — продолжил он. — Агасфер наконец получил вечный покой.
Сказав это, Габриэль снова поднёс сигару к губам, словно считал разговор оконченным. Но я видел, что Бетти не собирается отступать, а её крылья, хоть и оставались невидимыми, словно всё ещё присутствовали за её спиной. Я не знал, чем закончится этот разговор и зачем на самом деле один из высших ангелов явился к нам среди ночи. Но впервые с момента смерти Агасфера я подумал, что его исчезновение могло оказаться не концом нашей истории, а лишь началом чего-то гораздо более опасного.
— Михаил просил передать вам свою просьбу: присоединитесь к его воинству, и тогда он сможет завершить войну. Все мы вернёмся в Эдем, где снова будем согреты Его лучами и обретём то, что потеряли, — произнёс Габриэль, и в его голосе впервые за всё время нашей встречи прозвучало нечто похожее на искренность. — Больше не будет ни вражды, ни раскола, ни вечного противостояния. Мы снова станем едины.
Бетти вздрогнула. Это движение было едва заметным, но я стоял достаточно близко, чтобы его заметить. На мгновение её взгляд словно устремился куда-то вдаль, за пределы ночной улицы, за пределы Земли, туда, где находился Эдем. Я подумал, что она вспомнила времена, когда была близка к Нему, когда Его присутствие не было для неё далёким воспоминанием, а составляло самую суть её существования. Возможно, она ещё помнила, каково это — находиться под Его лучами, чувствовать себя частью огромного целого и не задаваться вопросом, почему Создатель отдалился от своих ангелов. Но воспоминание длилось недолго. Бетти словно одёрнула себя, вернулась к действительности и снова посмотрела на Габриэля с прежней холодностью.
— Мы отказались от этого много тысячелетий назад. Какой смысл возвращаться к старым порядкам? — сказала она. — Ни ты, ни Михаил, никто из вас не сделает нас ближе к Нему, если Он сам этого не захочет.
Габриэль не ответил. Он лишь держал сигару между пальцами, и тонкая струйка дыма поднималась в ночной воздух. Его молчание было куда красноречивее возражений: в нём чувствовались и неодобрение, и сдерживаемое раздражение, и нечто похожее на угрозу. Казалось, он привык к тому, что его слова воспринимают как волю высшего начальства, а не как предложение, которое можно отвергнуть. Бетти, однако, не собиралась менять своё решение только потому, что перед ней стоял один из ближайших соратников Михаила.
— К вам приходила Лилит, — наконец произнёс он.
Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Габриэль явно знал о визите первой жены Адама и теперь хотел понять, что именно она искала и насколько далеко продвинулась в своих замыслах.
— Она предлагала вам то же, что и я?
— Нет, — ответил я прежде, чем Бетти успела открыть рот. — Она приходила ко мне, чтобы забрать наконечник копья Лонгина.
Габриэль медленно повернул голову в мою сторону. Его взгляд оказался настолько пристальным, что я невольно напрягся. Мне вдруг представилось, будто передо мной включили рентгеновскую установку, способную просвечивать не только тело, но и каждую его мельчайшую деталь. Казалось, ангел видел сквозь кожу мои внутренние органы, кровеносные сосуды, сердце и мозг, изучал их с холодным любопытством и при этом мог добраться до чего-то гораздо более глубокого, чем человеческая анатомия. Я почувствовал себя прозрачным, лишённым привычной защиты собственного тела, и это ощущение было настолько неприятным, что мне захотелось отвести глаза. Но я заставил себя выдержать его взгляд. Если я действительно был хранителем копья Лонгина, то должен был хотя бы научиться не отступать перед каждым существом, которое обладало силой, недоступной обычному человеку.
Габриэль вновь затянулся сигарой, словно завершил осмотр и пришёл к какому-то выводу.
— Марк Симмен, почтовый менеджер… Хранитель копья Лонгина, — проговорил он с едва заметной ехидцей. — И зачем, по-твоему, Лилит оружие давно умершего римского сотника?
— А ты как думаешь, Габриэль? — вмешалась Светлана. В её голосе звучала такая же насмешка, какую прежде позволял себе сам ангел.
Габриэль пожал плечами, будто вопрос не заслуживал ответа. Но в ту же секунду за его спиной взметнулись белоснежные крылья. Они раскрылись так стремительно, что лунный свет скользнул по их перьям, высветив каждое из них, а затем столь же быстро сложились и исчезли. Я уже знал, что крылья ангелов могут проявляться непроизвольно, когда те испытывают сильные чувства или сталкиваются с чем-то, чего не ожидали. Значит, вопрос Светланы всё-таки задел его, даже если он и пытался скрыть это за внешним равнодушием.
— Не стану гадать, — с презрением ответил Габриэль.
— А что ты знаешь о ДНК? — спросила фрау Фойерштайн.
На этот раз перемена в его лице была очевидной. Прежде невозмутимые черты словно вытянулись, а взгляд стал напряжённым. Габриэль уже не смотрел на нас как на незначительных смертных, которые вмешались в разговор существ, стоящих неизмеримо выше их. Он начал понимать, что речь идёт не просто о древнем оружии и не о попытке Лилит заполучить очередную реликвию. За её интересом скрывалось нечто гораздо более опасное, и Светлана, похоже, намеренно подвела его к этой мысли.
— Кровь Иисуса… Божественный код… — медленно произнёс он.
Белые крылья снова мелькнули за его спиной, на этот раз резко и ярко, словно молния рассекла темноту. Габриэль тут же спрятал их, но было поздно: мы все заметили его реакцию. Он больше не выглядел скучающим франтом, которому наскучила беседа с теми, кого он считал ниже себя. Теперь перед нами стоял ангел, осознавший, что Лилит могла добраться до знания, способного изменить само равновесие сил между небесными существами.
— Ты защитишь нас, брат? — прямо спросила Бетти. — Ты понимаешь, какая это угроза.
Габриэль не ответил сразу. Он отвёл взгляд, словно взвешивал последствия своего решения, и на короткое мгновение мне показалось, что перед нами впервые оказался не всесильный небесный чиновник, а существо, которому приходится выбирать между собственными убеждениями и приказами вышестоящих. Возможно, он понимал опасность замысла Лилит, но не имел права вмешиваться без прямого распоряжения. Или же он просто не желал рисковать собой ради тех, кто много тысячелетий назад отвернулся от Михаила.
— У меня нет на это поручения, — наконец выдавил он.
Ответ прозвучал сухо и неприятно. Я почувствовал, как внутри поднимается возмущение, но Габриэль уже снова смотрел на меня.
— Ты — хранитель. Запомни это, Марк Симмен. Даже ценой собственной жизни ты не должен передавать наконечник Лонгина никому. Ни Лилит, ни самому Люциферу. И даже мне! Ты понимаешь меня? Никому!
В его голосе впервые не осталось ни насмешки, ни светской непринуждённости. Он говорил так, словно пытался вбить каждое слово мне в сознание, чтобы я запомнил его навсегда. Я крепче сжал наконечник. Он был тяжёлым, холодным и на удивление спокойным на ощупь, если можно так выразиться о предмете, из-за которого уже погибли люди и который, судя по всему, мог стать причиной войны куда страшнее той, что продолжалась на Небесах.
— Ты думаешь, я стану тебя просить? — раздался за спиной Габриэля знакомый голос.
Мы одновременно повернулись на звук. У дороги, возле калитки, стояла Лилит. На ней был всё тот же красный костюм, который я запомнил с нашей предыдущей встречи. В лунном свете его цвет казался почти чёрным, но стоило ей чуть повернуться, как ткань вспыхивала глубоким кровавым оттенком. Приталенный пиджак подчёркивал её фигуру, узкие брюки безупречно облегали ноги, а высокие каблуки придавали её и без того уверенной осанке дополнительную властность. Она выглядела так, будто явилась не на ночную встречу, которая могла закончиться смертельной схваткой, а на закрытый приём, где все присутствующие обязаны были уступить ей дорогу. Ни страха, ни спешки, ни малейшего беспокойства на её лице не читалось. Лилит вообще не производила впечатления существа, которое привыкло спрашивать разрешения.
В её руке была шпага. Длинный, тонкий клинок серебрился под лунным светом, а гарда с изящным узором сверкала при каждом движении запястья. Она держала оружие свободно, почти небрежно, словно оно было естественным продолжением её руки, но я не сомневался, что эта небрежность обманчива. Лилит уже доказала, что умеет сражаться, и я помнил, что даже Агасферу пришлось вступить с ней в настоящий поединок, прежде чем он сумел отнять наконечник. Теперь шпага покачивалась рядом с её бедром, и остриё иногда ловило лунный луч, вспыхивая холодным белым огнём.
Луна находилась прямо за её спиной, отчего фигура Лилит словно отделилась от окружающей темноты. Серебристый свет очерчивал её плечи, волосы и контур лица, создавая вокруг неё мрачный ореол. В этом освещении она казалась одновременно прекрасной и пугающей, почти нереальной, будто сама ночь приняла человеческий облик и решила заговорить с нами. Но больше всего меня тревожило выражение её лица: в нём не было ярости человека, у которого отняли желанную вещь. Лилит выглядела так, словно уже приняла решение и теперь собиралась лишь исполнить его, невзирая на то, кто встанет у неё на пути.
— Я беру то, что мне нужно, Габриэль, — произнесла она с презрением. — И даже ты меня не остановишь!
Габриэль медленно повернулся к ней. Он рассматривал Лилит с таким холодным высокомерием, словно изучал под микроскопом какую-то бактерию, случайно попавшую на чистую поверхность. В его взгляде не было ни удивления, ни уважения к её силе. Казалось, он не просто презирал её, но и считал само её появление оскорблением небесного порядка, который, по его убеждению, существовал задолго до того, как она научилась бросать вызов тем, кто был сильнее её.
— Я присутствовал, когда Он сотворил тебя, — наконец произнёс Габриэль. Его голос стал холодным, а каждое слово звучало как приговор. — И ты думаешь, что ты мне ровня?
Он чуть приподнял подбородок, не сводя с неё глаз.
— Я создавал звёзды и галактики, тогда как тебе такое не под силу. Ты всего лишь человек, Лилит, пусть даже бессмертный.
Лилит усмехнулась, и в этой усмешке было столько высокомерия, что я невольно подумал: она, похоже, только что опустила второго по значимости ангела небесной иерархии ниже плинтуса и даже не сочла нужным скрывать своё удовольствие. Впрочем, её можно было понять, если попытаться взглянуть на ситуацию с её точки зрения. Её нынешний супруг, Люцифер, когда-то занимал одно из самых высоких мест возле Господнего престола, был ближайшим к Нему и, по всей видимости, превосходил многих небесных созданий и силой, и положением. После его падения вся прежняя лестница власти приобрела для Лилит особый смысл: те, кто теперь стоял выше остальных, всё равно оставались для неё существами второго сорта, выдвинувшимися лишь потому, что её муж покинул своё место. С какой стати ей было почитать Михаила или испытывать уважение к Габриэлю, если она считала их власть следствием чужого отсутствия, а не доказательством собственного превосходства?
— Ты меня не уязвишь, — хмыкнула Лилит. — Ни тебя, ни Михаила я не боюсь.
— Не сомневаюсь, — кивнул Габриэль и снова затянулся сигарой, словно речь шла о пустяке, не заслуживающем его внимания.
Мы с Валентиной и Светланой стояли рядом, слушая этот бесконечный обмен колкостями между небожителями, и я всё меньше понимал, зачем оказался втянут в их разборки. Все эти небесные титулы, древние обиды, споры о близости к Господу и борьба за место возле Его престола лично меня сейчас почти не интересовали. У меня была куда более земная причина для злости: эта тварь убила Роберта Магуайера, а потом подставила меня так, что полиция могла счесть меня причастным к смерти человека, которого я уважал. Я видел перед собой не могущественное бессмертное существо, не первую жену Адама и не спутницу падшего архангела. Я видел убийцу, которая хладнокровно расправилась с хорошим человеком, потому что тот отказался выдать ей нужную информацию.
— Ты, сука, убила доцента Магуайера! — вырвалось у меня. — Он был добрым человеком, хорошим учёным. А ты заколола его, как цыплёнка!
Лилит даже не поморщилась. Она лишь слегка повела плечом, будто я упрекнул её в дурных манерах за обеденным столом.
— Он не хотел рассказывать мне тайну наконечника.
— Какую ещё тайну? То, что он сделан из унбибия? Так ты и сама это знала!
— Мне всё равно, из чего он сделан, — равнодушно ответила Лилит. — Главное, что в нём сохранилась кровь Иисуса. Именно это мне и было нужно. Только Магуайер, даже когда я медленно вводила клинок ему в живот, ничего не сказал. Стоял передо мной, мычал, как животное, и не желал говорить.
Она рассказывала об этом так просто и буднично, словно вспоминала, как разделывала рыбу на кухонной доске или выбирала спелые фрукты на рынке. Ни сожаления, ни раздражения из-за того, что её жертва не оправдала ожиданий, — только сухая констатация факта. Именно это спокойствие окончательно вывело меня из себя. Я знал, что люди способны на жестокость, но всегда надеялся, что за пределами человеческого мира существует нечто, что придаёт жизни более высокий смысл. Теперь же передо мной стояло бессмертное существо, прожившее тысячи лет, и оно говорило о пытках и смерти так, словно обсуждало незначительную бытовую неприятность.
— Ты мерзавка! — выпалил я.
— Умолкни, холерный вибрион! — рявкнула Лилит, впервые потеряв привычное самообладание. — Я появилась непосредственно из рук Господа, тогда как ты — всего лишь результат слияния сперматозоида и яйцеклетки! Не смей называть меня мерзавкой! Между нами дистанция в миллионы лет!
Её голос звенел от возмущения, и на мгновение мне показалось, что она готова броситься на меня прямо сейчас. Но прежде, чем я успел ответить, вмешалась Светлана.
— Старушка, гы-гы-гы…
Она произнесла это нарочито весело, явно рассчитывая задеть Лилит за живое. И, надо признать, у неё получилось. Я невольно подумал, что женщины, независимо от эпохи и места рождения, всегда найдут способ использовать возраст против соперницы. Иногда для этого не требуются ни оружие, ни сверхъестественная сила, ни тысячи лет опыта — достаточно одного меткого замечания, чтобы задеть самолюбие даже бессмертной первоженщины. Лилит могла презирать людей за их краткую жизнь, считать себя существом совершенно иного порядка и напоминать нам о миллионах лет, отделявших её от нашего происхождения, но стоило Светлане назвать её старушкой, как спор о божественном происхождении превратился в обыкновенную перепалку.
Мы не могли толком разглядеть лицо Лилит в ночной темноте, однако по тому, как она резко вскинула голову, как напряглись её плечи и изменился голос, стало ясно: фрау Фойерштайн добилась своего. В следующую секунду Лилит повернулась к Светлане, и каждое её слово прозвучало с таким ледяным спокойствием, что мне стало не по себе.
— Ты, паскуда, подменила файлы, всунула мне мусор, — произнесла она медленно, словно выдавливала из себя каждое слово. — И за это ты мне ответишь.
Она подняла шпагу, и лунный свет скользнул по тонкому клинку. Светлана перестала улыбаться. Я посмотрел на Габриэля, ожидая, что он наконец вмешается, но ангел не шелохнулся. Он наблюдал за происходящим с таким безразличием, будто перед ним разыгрывалась сцена, не имеющая к нему ни малейшего отношения. Очевидно, защита людей не входила в его миссию, а если мы сами оказались между Лилит и её целью, это было нашей проблемой. Впрочем, я не мог исключить и другого: возможно, он намеренно позволял ей показать, на что она способна, прежде чем решить, стоит ли вмешиваться.
Я не собирался стоять и ждать, пока Лилит расправится со Светланой. Сжал кулаки, шагнул вперёд и попытался принять боевую стойку, хотя прекрасно понимал, насколько жалко это выглядит перед существом, которое прожило тысячи лет и владеет шпагой лучше, чем я столовыми приборами.
— Попробуй со мной, — бросил я.
— Марк, не шути! — резко сказала Бетти. — Она убийца, безжалостная и жестокая. Её подругами среди земных женщин были те, в ком не осталось ни совести, ни милосердия, ни человеческого сердца. Вспомни хотя бы надзирательниц нацистских концлагерей: Ирму Грезе, Марию Мандль, Эльзу Кох. А среди тех, кого она считала друзьями, был и Торквемада.
— Первый инквизитор Испании? — удивлённо переспросила Валентина.
Она хорошо знала мировую историю и, судя по её лицу, не ожидала услышать имя одного из самых печально известных деятелей испанской инквизиции в таком контексте.
— Да, он был моим другом, — усмехнулась Лилит.
Она произнесла это с такой гордостью, словно речь шла о выдающемся учёном или прославленном полководце, а не о человеке, чьё имя прочно связалось с религиозными преследованиями и жестокостью. Затем Лилит снова направила шпагу на меня, и остриё замерло в нескольких метрах от моей груди.
— Давай, щенок. Начнём.
— Нет, Лилит. На равных с тобой могу сражаться только я, — сказала Бетти.
Она шагнула между нами и взмахнула рукой. Воздух возле её ладони дрогнул, словно невидимая поверхность воды пошла кругами, и в следующее мгновение в её пальцах появился меч. Клинок сверкнул холодным светом, но тут же начал меняться: широкая часть лезвия сузилась, рукоять словно вытянулась, и оружие приобрело форму изящной рапиры, предназначенной для быстрых выпадов и точных движений. Бетти держала её уверенно, без лишней демонстративности. По тому, как она поставила ноги и развернула плечи, я понял, что она не собирается угрожать Лилит ради красного словца. Она действительно готовилась к поединку.
— Поэтому сражаться будешь со мной.
— Как хочешь, Беттаракса, — пожала плечами Лилит.
Она произнесла это почти лениво, но уже в следующую секунду бросилась вперёд. Никакого предупреждения, никакого условного поклона, никакого жеста, который мог бы обозначить начало честного поединка. Лилит просто рванулась к Бетти и нанесла стремительный выпад, целясь ей в грудь. Однако Бетти словно заранее знала, что произойдёт. Она сместилась в сторону, и острие шпаги прошло мимо, едва не задев её плечо. Рапира Бетти скользнула по клинку противницы, отводя его в сторону, а сама она ответила коротким выпадом, вынудив Лилит отступить на шаг.
Я едва успел проследить за первым обменом ударами. Клинки звякнули так резко, что звук разнёсся по ночной улице и отразился от стен соседних домов. Лилит атаковала снова, на этот раз целясь ниже, в живот, но Бетти развернула кисть и встретила её шпагу у самой гарды. Металл заскользил по металлу, высек искру, и обе женщины разошлись, не потеряв равновесия. Их движения были настолько быстрыми и точными, что я не всегда понимал, кто из них атакует, а кто защищается. Мне оставалось лишь следить за вспышками клинков и надеяться, что Бетти действительно превосходит Лилит в боевом искусстве, а не просто пытается выиграть время.
Лилит не сражалась так, как я представлял себе фехтовальщицу из старинного романа. В её движениях не было ни театральной плавности, ни желания произвести впечатление. Она использовала каждый шанс, чтобы нанести удар: резко меняла дистанцию, обманывала противницу ложными выпадами, пыталась зацепить её клинок и открыть себе путь к телу. Иногда казалось, что она намеренно подставляет плечо или оставляет грудь без защиты, провоцируя Бетти на атаку, чтобы в последний момент уйти с линии удара и ответить сама. Её красный костюм мелькал в лунном свете, а тонкая шпага то исчезала за движением руки, то вновь возникала у самого лица Бетти.
Но моя девушка не уступала ей. Бетти двигалась экономно, не делая ни одного лишнего шага и не тратя силы на бесполезные замахи. Она словно читала намерения Лилит по малейшим движениям плеч, запястий и пальцев. Когда противница пыталась навязать ей быстрый темп, Бетти отступала ровно настолько, насколько требовалось, а затем внезапно меняла направление и заставляла Лилит защищаться. Их клинки скрещивались, расходились и снова встречались с такой частотой, что мне казалось, будто между ними возникла тонкая серебристая сеть. Временами рапира Бетти оказывалась всего в нескольких сантиметрах от горла Лилит, но та успевала отвести её в сторону; в другие мгновения острие шпаги противницы приближалось к боку Бетти, и я невольно задерживал дыхание, пока моя девушка не уходила от удара.
Я никогда прежде не испытывал такого бессилия. Передо мной сражались два существа, для которых человеческие представления о скорости и реакции, вероятно, имели не больше значения, чем для нас законы движения муравьёв. Я не мог помочь Бетти, не мог даже толком понять, насколько опасно её положение. Любой мой шаг навстречу мог только помешать ей или дать Лилит возможность воспользоваться моим присутствием. Поэтому я стоял, сжав кулаки, и следил за каждым движением, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Мне хотелось крикнуть Бетти, чтобы она была осторожна, но я понимал, насколько глупо это прозвучит: она сражалась задолго до моего рождения, а возможно, задолго до того, как первые люди научились держать в руках оружие.
Лилит нанесла серию быстрых ударов, заставляя Бетти отступить к калитке. На мгновение мне показалось, что она сумела перехватить инициативу. Её шпага мелькнула сверху, затем ушла в сторону и резко устремилась к животу противницы. Бетти отбила выпад, развернула кисть и скользнула вдоль клинка, сокращая расстояние между ними. Их плечи почти соприкоснулись, и обе одновременно попытались занять выгодное положение. Лилит резко повернулась, стараясь высвободить оружие, но Бетти успела отступить и нанести ответный удар. Острие рапиры остановилось возле плеча Лилит, едва не коснувшись ткани красного пиджака.
Они замерли лишь на долю секунды, и я увидел, как изменилось лицо Лилит. Её прежняя усмешка исчезла. Теперь в глазах горела ярость, а губы сжались в тонкую линию. Она снова рванулась вперёд, уже не пытаясь скрыть своего намерения любой ценой пробить защиту Бетти. Клинки столкнулись с таким звоном, что я невольно вздрогнул. Бетти отразила удар, ушла от следующего и заставила Лилит повернуться, но та тут же перешла в новую атаку. Казалось, обе могли продолжать этот поединок бесконечно, пока одна из них не совершит ошибку или пока вмешательство извне не положит ему конец.
— Хватит! — раздался голос Габриэля.
В нём больше не было ни ленивой насмешки, ни светской непринуждённости. Ангел выглядел по-настоящему разгневанным. Сигара исчезла из его пальцев, а в руке возник длинный меч, чей клинок вспыхнул холодным светом. Он держал оружие так уверенно, словно оно всегда находилось при нём и лишь на время было скрыто от человеческих глаз.
— Лилит, проваливай! Или тобой займусь я!
Впервые за весь вечер Лилит подчинилась чужому приказу хотя бы внешне. Она резко остановилась, тяжело дыша после стремительной схватки. Её грудь поднималась и опускалась, пальцы крепко сжимали рукоять шпаги, но постепенно она сумела взять себя в руки. Несколько секунд она смотрела на Габриэля, оценивая его готовность вступить в бой, затем перевела взгляд на Бетти. В её глазах всё ещё полыхала ненависть, однако она уже понимала, что продолжение поединка может обернуться схваткой сразу с двумя сильными ангелами.
— Мы ещё встретимся, — сказала Лилит, обращаясь к нам, и в её голосе не было ни тени сомнения.
Шпага в её руке начала укорачиваться. Клинок словно втягивался в собственную рукоять, пока не исчез полностью, оставив её ладонь пустой. Лилит опустила руку, чуть присела, будто собираясь оттолкнуться от земли, и внезапно подпрыгнула. Но вместо того чтобы опуститься обратно на дорогу, она преобразилась прямо в воздухе. Её человеческая фигура на мгновение расплылась в лунном свете, красный костюм исчез, руки обратились в крылья, а лицо вытянулось в птичью голову с коротким загнутым клювом. Через мгновение на том месте, где только что стояла первая жена Адама, уже летела большая сова с тёмным оперением.
Она взмахнула широкими крыльями, поднялась над дорогой и скользнула в сторону деревьев, почти бесшумно рассекая ночной воздух. Лунный свет серебрил её перья, когда она на миг повернула голову и взглянула на нас одним круглым, неподвижным глазом. Затем сова набрала высоту, пролетела над крышами и растворилась в темноте, оставив после себя лишь тихий шелест крыльев, быстро затихший вдали.
Я ещё долго смотрел в небо, не в силах поверить, что только что видел, как человек превратился в птицу, а две бессмертные женщины сражались на шпагах прямо у меня на глазах. Потом я перевёл взгляд на Бетти. Она всё ещё держала рапиру, и её лицо оставалось напряжённым. Габриэль стоял рядом с мечом в руке, словно готовился к тому, что Лилит может вернуться в любую секунду. И я вдруг понял, что её уход ничего не закончил. Она просто отступила, чтобы выбрать другой момент для следующего удара. А наконечник копья Лонгина по-прежнему оставался у меня — вместе с обязанностью защищать его от тех, кто был готов ради него убивать.
Габриэль ещё несколько секунд смотрел вслед улетевшей сове, затем опустил меч, и тот исчез так же бесследно, как появился. После этого ангел достал изо рта сигару, с явным сожалением взглянул на её почти догоревший кончик и бросил на землю. Я ожидал, что он щёлкнет пальцами и превратит окурок в пепел, но Габриэль поступил совершенно по-человечески: растоптал его лакированным ботинком, поправил манжет пиджака и направился ко мне. Подойдя почти вплотную, он остановился и несколько секунд молча разглядывал меня. Я снова ощутил тот неприятный взгляд, словно он просвечивал меня насквозь, изучая не только моё тело, но и то, что скрывалось за ним. Однако на этот раз я уже не собирался отводить глаза.
— Хорошо, — наконец произнёс Габриэль. — Я улажу твои проблемы с полицией. Тебя перестанут подозревать в том, к чему ты не имеешь отношения. Но взамен ты обязан сохранить наконечник Лонгина.
Я посмотрел на него, стараясь понять, действительно ли он предлагает помощь или просто объявляет условия сделки, которую уже считает заключённой. В его манере говорить было что-то от высокопоставленного чиновника, привыкшего распоряжаться чужими судьбами и не сомневаться, что его указания будут исполнены.
— А если я этого не хочу? — тихо спросил я.
Габриэль даже не нахмурился. Он ответил таким же спокойным голосом, словно объяснял мне нечто давно известное и не подлежащее обсуждению:
— Это Его воля. Ты не можешь отказаться. Такова твоя судьба — хранить эту реликвию до Второго пришествия Христа.
От этих слов у меня внутри всё похолодело. До Второго пришествия! Я попытался представить, что это означает на практике, и тут же отказался от этой мысли. Мне и без того хватало проблем: смерть Роберта Магуайера, преследование Лилит, подозрения полиции, загадочный Агасфер, который наконец обрёл покой, и наконечник копья, за которым охотились существа, способные уничтожать людей одним движением руки. А теперь выяснялось, что всё это не временное испытание, которое можно пережить и оставить позади, а предназначение, от которого мне не позволено отказаться. Я никогда не просил такой судьбы и уж точно не собирался становиться участником небесных разборок. Но, судя по выражению лица Габриэля, моё мнение в данном вопросе никого не интересовало.
Не дожидаясь ответа, ангел повернулся к Светлане.
— Мадам, отдайте мне флешку.
Светлана насторожилась, но Габриэль продолжил прежде, чем она успела задать вопрос:
— Я знаю, что она у вас и что вы скопировали все данные, связанные с ДНК Иисуса. Пока эта информация остаётся у вас, вы будете в постоянной опасности. Лилит не отступится, а Самаэль тем более не станет отказываться от возможности получить эти сведения. Если они решат, что вы знаете слишком много, вас может постичь та же участь, что и доцента Роберта Магуайера. Вы ведь не хотите закончить так же, как он?
Светлана побледнела. Ещё недавно она пыталась спорить с ангелом и не боялась задавать ему неудобные вопросы, но теперь перед ней стоял не просто небесный посланник, а существо, которое знало о её тайне и прямо предупреждало об угрозе. Она помедлила всего несколько секунд, затем достала флешку и протянула её Габриэлю.
— И что вы собираетесь с ней сделать? — спросила она, хотя, кажется, уже понимала, что ответ ей не понравится.
— Позабочусь о том, чтобы она не попала в неподходящие руки.
Ангел взял накопитель двумя пальцами и без малейшего усилия спрятал его в пустоте. Я уже видел, как он доставал из ниоткуда сигару и зажигалку, поэтому теперь не удивился, когда флешка просто исчезла из его руки, словно её никогда и не существовало. Габриэль даже не посмотрел на то место, куда она пропала, — для него это было настолько обыденным действием, что он уже переключился на следующий вопрос.
— Что касается ваших проблем в Центре криминалистических исследований, — обратился он к Светлане, — я тоже всё улажу. Начальство не станет предъявлять вам претензий. Ваши действия не приведут к увольнению, и никто не будет задавать лишних вопросов о пропавших данных.
Светлана явно хотела спросить, каким образом он намерен это устроить, но в последний момент передумала. Возможно, она понимала, что объяснения ничего не изменят, а возможно, просто слишком устала, чтобы продолжать разговор с существом, которое могло одним словом решить её профессиональные проблемы, а другим — обречь на гибель. Она лишь кивнула, хотя я заметил, что её лицо не выражало облегчения. Скорее, она выглядела человеком, которому предложили спасение, но не объяснили, какую цену за него придётся заплатить.
Валентине Габриэль не предложил ничего. Он даже не обратился к ней, словно её присутствие не имело никакого значения для происходящего. Впрочем, Валентина и сама не ожидала от него особого внимания. В отличие от Светланы, у неё не было ни секретных данных, ни доступа к исследованиям ДНК, ни информации, способной заинтересовать небесную власть. Она оставалась рядом с нами, молча наблюдая за разговором, и, судя по её выражению лица, предпочитала держаться подальше от любых обещаний, которые давали ангелы.
Последней Габриэль повернулся к Бетти. На мгновение его высокомерие словно отступило, и в выражении лица появилось что-то более личное. Я не мог понять, было ли это сожалением, попыткой проявить расположение или просто очередным способом добиться желаемого. Но говорил он теперь без прежней насмешки.
— Надеюсь, ты передумаешь. А когда передумаешь — дашь знать.
Бетти не ответила. Она стояла прямо, сдерживая эмоции, и смотрела на него так, словно давно знала, что никакие уговоры не заставят её изменить решение. Габриэль подождал несколько секунд, но, не дождавшись ответа, коротко кивнул и развернулся.
Он не взмахнул крыльями, не растворился в сиянии и не исчез в облаке дыма. Просто пошёл прочь по дорожке, как обычный человек, направляющийся к припаркованной неподалёку машине после завершения деловой встречи. Его лакированные туфли негромко стучали по дорожке, чёрный пиджак сидел безупречно, а походка оставалась такой же уверенной, как и прежде. Я смотрел ему вслед и думал, что после всего увиденного меня уже не должно удивлять ничто, но даже теперь в этом демонстративно земном поведении было что-то неожиданное. Ангел, способный появляться из ниоткуда и создавать оружие одним движением руки, предпочитал уходить пешком, словно не желал привлекать к себе лишнего внимания.
Лишь спустя минуту я понял причину. За углом, у обочины, стоял тёмно-синий «Бентли». Даже в тусклом свете уличных фонарей автомобиль выглядел так, словно его только что доставили из выставочного зала. Длинный, стремительный кузов блестел глубоким синим лаком, в котором отражались фонари и серебристая полоска луны. Массивная хромированная решётка радиатора с характерными вертикальными элементами придавала передней части машины почти торжественный вид, а круглая эмблема с крыльями сверкала на капоте. Узкие фары, отполированные до зеркального блеска колёсные диски и безупречно ровные линии кузова подчёркивали сдержанную роскошь автомобиля. Это был не просто дорогой транспорт, а воплощение старой британской традиции, в которой богатство не кричит о себе, но и не позволяет усомниться в собственном статусе.
Габриэль подошёл к машине, достал ключ и открыл дверь. На мгновение в салоне загорелся мягкий свет, высветив отделку из тёмной кожи и полированного дерева. Ангел сел за руль, устроился в кресле с той же непринуждённостью, с какой несколько минут назад выпускал дымные кольца, и завёл двигатель. Мощный мотор отозвался глубоким, сдержанным рыком, совсем не похожим на шум обычного автомобиля. Затем фары осветили дорогу, «Бентли» плавно тронулся с места и бесшумно покатился прочь, оставляя за собой лишь слабое отражение задних фонарей на влажном асфальте.
Я проводил машину взглядом и невольно усмехнулся. Что ж, этот небесный франт действительно знал толк не только в костюмах, сигарах и дорогих зажигалках, но и в автомобилях. И всё же, глядя, как его «Бентли» исчезает за поворотом, я не мог отделаться от мысли, что Габриэль оставил нам куда больше вопросов, чем ответов. Он обещал уладить мои проблемы с полицией, забрал у Светланы флешку и напомнил, что я обязан хранить наконечник копья до Второго пришествия. Но ни разу не объяснил, почему именно я был избран для этой роли и что случится, если однажды я всё-таки откажусь подчиняться Его воле.

Глава 17. Эдем

— Стоит ли доверять Габриэлю? — спросила Светлана у Бетти.
Та кивнула, словно вопрос не требовал долгих размышлений.
— Да. Раз он сказал, то сделает. Ангелы не могут отказаться от того, что обещали, — такова наша суть. Хотя, возможно, это и плохо, потому что иногда мы обещаем и плохое...
— Но тут ничего плохого нет... как бы, — пробормотал я, поворачиваясь к своей девушке. — Только получается, что я должен делать то же, что делал мой отец, до него — дед, а до деда — прадед. Знать бы ещё, как наконечник вообще попал в нашу семью!
— Думаю, ответ находится в ларце, — спокойно сказала Бетти, глядя мне прямо в глаза. — В том самом, который лежит в банковской ячейке.
«Ох, она знает и про это», — мелькнула у меня мысль, и я снова насторожился. Моя девушка знала о нашей семье гораздо больше, чем я сам, и теперь это уже не казалось случайным совпадением. В голове постепенно складывалась догадка, от которой мне стало одновременно не по себе и удивительно тепло: возможно, Бетти столетиями была ангелом-хранителем нашего рода, незримо находилась рядом с моими предками, оберегала их и наблюдала за тем, как из поколения в поколение передавалась обязанность хранить наконечник. Может быть, она присутствовала при событиях, о которых я никогда не узнаю, знала моих прадедов и дедов, видела моего отца ребёнком, юношей, взрослым мужчиной. А потом появилась в моей жизни уже не просто как незримая защитница, а как женщина, которую я полюбил. И, возможно, именно со мной она впервые позволила себе стать по-настоящему близкой.
— Ты была рядом, когда я родился? — вдруг спросил я.
Светлана и Валентина с интересом посмотрели на Бетти. Та не стала скрывать правду и ответила так просто, словно речь шла о давнем знакомстве, а не о тайне, переворачивающей всю мою жизнь.
— Да. Была. Я ещё сопровождала тебя в детский сад, в школу, в институт...
— Ты прямо как мама, — проворчал я, пытаясь скрыть смущение. — Тогда кто я тебе? Внук? Сын? Друг?
— Решай сам, милый, — улыбнулась Бетти. — Друг — это слишком далеко. Жених — уже ближе. А если станешь мужем, то это будет именно то, что нужно и тебе, и мне.
Она произнесла это с такой нежностью, что я не сразу нашёлся с ответом. До сих пор между нами оставалось слишком много недосказанного: я не знал, насколько свободно она выбрала меня, не было ли её чувства частью какого-то древнего долга и не исчезнет ли всё, что нас связывало, когда исполнится предназначение моей семьи. Но в её взгляде сейчас не было ни привычной ангельской отстранённости, ни загадочной усмешки, за которой она так часто прятала свои мысли. Передо мной стояла женщина, которая, казалось, наконец решила перестать держать дистанцию.
Бетти сама шагнула ко мне, обняла и поцеловала в губы. Я почувствовал, как её руки мягко сомкнулись у меня за спиной, а всё остальное на мгновение потеряло значение: опасность, Лилит, Габриэль, наконечник, полиция, десять миллионов франков, которые теперь непонятно как объяснять налоговым органам. Осталось только тепло её губ и удивительное ощущение близости, словно после долгого блуждания в темноте я наконец нащупал дверь и понял, что за ней есть дом. Я ответил на поцелуй, обнял её крепче и впервые за последние дни почувствовал, что внутри меня ослабевает напряжение, которое я даже не замечал, пока оно не начало отпускать. Когда Бетти чуть отстранилась, я всё ещё держал её за руки и смотрел ей в глаза, пытаясь запомнить этот миг, чтобы потом, если снова начнутся сомнения, иметь возможность мысленно к нему вернуться.
Светлана и Валентина захлопали, искренне радуясь за нас. Я невольно улыбнулся: после всего, что произошло за последние сутки, их радость казалась почти невероятной, словно в нашу историю, наполненную убийствами, древними тайнами и существами, о которых не пишут в учебниках, вдруг пробился самый обычный человеческий свет. В душе у меня стало легче. Похоже, я наконец понял, что у меня есть собственный путь, каким бы странным он ни оказался, и рядом со мной будет моя женщина — та, которую я люблю и которая, возможно, останется со мной до самого конца моей жизни.
— У этой истории может быть благополучный исход, — сказала Валентина, когда мы немного успокоились. — Теперь я буду вести хроники этих событий.
— Хроники? — переспросил я.
— А почему бы и нет? Мы пережили то, о чём большинство людей даже помыслить не может. Если всё это закончится хорошо, кто-то должен будет сохранить правду. Начнём с самого начала. Марк, когда всё началось?
Я задумался, пытаясь восстановить последовательность событий, которая теперь казалась мне куда более далёкой, чем несколько недель назад.
— Когда ко мне на почту пришла Лилит и заказала книгу «Артефакты и реликвии христианства», — ответил я. — А потом явился Агасфер...
— Вот с этого и начнём, — решила Валентина. — Завтра сяду за записи. Пока всё свежо в памяти, нужно восстановить события по порядку, а потом уже разбираться с тем, что мы знаем и чего пока не понимаем.
— Нам пора уходить, — напомнила Светлана, оглядывая комнату. — Мы всё-таки находимся в чужом доме. Что с ним будет после смерти Агасфера, теперь уже не наша забота. Пусть разбираются страховщики, местная гемайнде и церковь, если Агасфер оставил ей завещание на недвижимость и имущество.
— А мне ещё десять миллионов франков, — вспомнил я о деньгах, оставленных в моей машине. — Надеюсь, никто не вскрыл мой Volkswagen Golf.
Я произнёс это почти шутливо, но проблема была вполне реальной. Десять миллионов швейцарских франков — сумма, с которой не могло справиться ни одно разумное объяснение, придуманное на ходу. Даже если я каким-то образом получу эти деньги в своё распоряжение, мне придётся объяснять их происхождение финансовому ведомству, банку и, вероятно, ещё нескольким учреждениям, названия которых я пока даже не знал. Деньги не становились законными только потому, что их оставил бессмертный человек, а рассказ о встрече с Агасфером вряд ли убедил бы чиновников. Я надеялся, что Габриэль действительно займётся и этой проблемой: после его обещаний было бы странно рассчитывать на меньшее.
— Это Швейцария, — заметила Светлана. — Здесь автомобили обычно не вскрывают, особенно в Иллнау.
— Хотелось бы верить, что даже воры у нас уважают национальные традиции, — отозвался я.
Мы вышли из дома и направились к Audi A6 Avant, оставленной неподалёку. Ночная прохлада сразу пробралась под одежду, и я невольно поёжился. После напряжённой схватки и разговора с Габриэлем тело наконец напомнило о себе: мышцы ныли, в висках ощущалась тяжесть, а усталость навалилась так внезапно, будто всё это время держалась на одном только страхе и адреналине. Бетти открыла машину и пропустила вперёд Светлану с Валентиной. Сёстры устроились на заднем сиденье, продолжая вполголоса обсуждать произошедшее, а я сел рядом с Бетти. В салоне сохранился едва заметный запах кожи и её духов, и знакомая обстановка неожиданно успокоила меня сильнее, чем любые слова.
Бетти пристегнулась, повернула ключ, и двигатель мягко ожил. Приборная панель осветила её лицо приглушённым светом, а фары выхватили из темноты дорогу перед автомобилем.
— Едем ко мне, — сказала она, проверяя зеркала. — Там отдохнёте. Габриэль сам разрешит ваши проблемы.
Я посмотрел на неё, но не стал уточнять, откуда она знает, что именно он собирается делать и насколько далеко простираются его возможности. В последнее время каждый ответ немедленно порождал три новых вопроса, и сил разбираться со всеми у меня уже не осталось. Мы выехали на дорогу, оставив позади дом Агасфера и тайну его последнего пристанища, а вскоре присоединились к потоку машин, двигавшихся в сторону кантона Цюрих.
Пока мы ехали, я думал о Бетти, о Лилит, о Габриэле, об Иисусе Христе и о наконечнике, который каким-то образом оказался в нашей семье и теперь превратил мою жизнь в нечто совершенно невообразимое. Я всё ещё был тем же Марком Симменом, человеком, привыкшим доверять фактам и логике, но прежняя картина мира рассыпалась на глазах. Ангелы оказались реальными, бессмертный Агасфер наконец умер, а древняя реликвия, которую я прежде счёл бы музейным предметом, могла оказаться одним из важнейших артефактов в истории человечества. И где-то за пределами моего понимания находился Бог, существование которого я отрицал большую часть жизни, хотя теперь сама мысль о том, что Его нет, уже не казалась мне такой простой и убедительной.
С заднего сиденья доносились голоса Светланы и Валентины. Сёстры перебирали события последних двадцати четырёх часов, спорили о том, что следовало записать в первую очередь, и возвращались к подробностям, которые каждая из них запомнила по-своему. Казалось, они пытались словами распутать клубок, который мы все ещё не могли удержать в руках целиком. Впрочем, я понимал их желание: если не разложить всё по порядку, то вскоре произошедшее начнёт казаться невероятным даже нам самим.
Бетти молчала, сосредоточенно глядя на автобан. Машина уверенно держала полосу, и в свете приборной панели её лицо казалось спокойным, почти задумчивым. По другую сторону разделительной полосы навстречу нам двигались автомобили. Их фары возникали из ночной мглы маленькими белыми точками, стремительно разрастались в острые иглы света, скользили по дорожному полотну и на мгновение заливали салон ярким сиянием, прежде чем исчезнуть за спиной. Встречные машины проносились мимо, оставляя после себя короткий гул шин и быстро затихающий шум двигателей. За окнами темнели поля и редкие силуэты деревьев, а над дорогой висела огромная Луна, круглая и жёлтая, похожая на блин, только что вынутый из печи. Её тусклый свет ложился на влажный асфальт, отражался в дорожных знаках и придавал ночному пейзажу странную, почти нереальную ясность.
Я долго смотрел на Луну, слушал ровный шум двигателя и думал о том, как сильно изменился мир вокруг меня. И вдруг у меня возник вопрос, который в других обстоятельствах я никогда бы не задал. Более того, ещё совсем недавно он просто не мог бы появиться в моей голове: я был атеистом и не видел смысла рассуждать о том, что считал выдумкой. Но теперь я знал, что Бетти прожила миллионы лет, видела то, о чём люди могли только читать в священных книгах, и, возможно, знала ответы на вопросы, которые человечество задавало себе с самого начала.
— Ты Его видела? — тихо спросил я.
Бетти вздрогнула и повернула ко мне голову. Ей не понадобилось уточнять, о ком я говорю: она поняла меня сразу. Несколько секунд она молчала, словно решая, как рассказать о том, для чего человеческий язык, возможно, вообще не был предназначен.
— Да, — наконец ответила она. — Миллионы лет. Он всегда был с нами. Мы чувствовали Его повсюду.
Я невольно подался к ней, стараясь не отвлекать от дороги.
— Как Он выглядит, Бетти? Так, как Его описывают в Библии? По образу и подобию?
На её губах появилась лёгкая улыбка.
— В Библии Его описывают так, чтобы человек мог хоть как-то представить Его себе. Но каждый видит Его так, как хочет и как способен. Он предстаёт перед каждым в образе, который тот может принять. Только внешность здесь совершенно не главное, Марк. Главное — то, что исходит от Него. Огромная энергия любви и спокойствия. Когда Он рядом, это чувствуют все. К Нему тянет, и сопротивляться этому почти невозможно. Его любовь обволакивает тебя целиком, и ты чувствуешь благодать, тепло, милосердие... Тебе кажется, что всё, что было в тебе неправильного, может наконец успокоиться. Ты больше не боишься, не сомневаешься, не пытаешься доказать, что чего-то стоишь. Ты просто знаешь, что тебя любят. Без условий, без требований, без необходимости заслуживать эту любовь.
Она ненадолго замолчала, подбирая слова, и я заметил, что даже её привычная уверенность уступает место чему-то более личному.
— Короче, у меня нет слов, чтобы описать это по-настоящему. Всё, что я скажу, будет лишь жалкой попыткой передать то, что невозможно сравнить ни с чем знакомым тебе.
Я задумался над её словами. Мне всегда казалось, что религия держится на страхе, надежде и потребности человека найти смысл в том, чего он не понимает. Но Бетти говорила не о страхе перед наказанием и не о желании получить награду после смерти. Она рассказывала о любви, которая не требовала ничего взамен. И если всё было именно так, как она описывала, мне становилось ещё труднее понять, почему ангелы отвернулись от своего Создателя.
— Тогда почему ты отказалась от Его любви? — спросил я. — Почему стала отошедшей? Безразличной?
Улыбка исчезла с её лица. Бетти снова посмотрела на дорогу, и на какое-то время в салоне остался только гул мотора и шелест шин по асфальту.
— Потому что Он давно перестал общаться с нами, — сказала она наконец. — По крайней мере, так мы это воспринимали. Постепенно мы стали забывать, что такое Его любовь, каково это — находиться рядом с Ним и чувствовать, что мы Ему нужны. Когда-то мы были частью Его замысла и знали своё место, но потом всё изменилось. Между нами появились склоки, интриги, борьба за власть. Одни начали считать себя выше других, другие стали завидовать тем, кто занимал более высокое положение. Ангелы, которые должны были служить свету, сцепились между собой, словно забыли, ради чего вообще были созданы.
В её голосе не было ни оправдания, ни злости. Скорее, я слышал в нём старую печаль, которую она слишком долго носила в себе.
— И что сделал Он? — спросил я.
— Ничего, — ответила Бетти. — Или, по крайней мере, мы ничего не увидели. Вместо того чтобы разнять нас, остановить ссоры, напомнить нам о том, кем мы были и что связывало нас с Ним, Он просто... исчез. Мы больше не чувствовали Его так, как прежде. А потом Эдем оказался закрыт.
Я посмотрел на неё, пытаясь осмыслить услышанное. Эдем — место, которое я раньше воспринимал исключительно как библейский образ, — теперь звучал как реальная территория, куда одни существа потеряли доступ, другие были изгнаны навечно, а третьи всё ещё надеялись вернуться.
— Закрыт для всех? — уточнил я.
— Для всех, кто находится за его пределами. Там стоит херувим с пылающим мечом и не пропускает никого. Ни Михаила с его армией, ни Люцифера с падшими ангелами, ни нас, отошедших. Мы ведь не отреклись от Него и не присоединились к мятежникам. Мы просто отказались участвовать в войне, которая, как нам казалось, уже не имела ничего общего с тем, ради чего нас создали. Но Эдем закрыт — и всё. Мы не можем войти туда по собственной воле, как бы сильно ни хотели.
— Но ты говорила, что у вас есть возможность вернуться, — напомнил я.
— Есть. Для нас путь не закрыт навечно. Мы не восставали против Него, не пытались свергнуть Его и не объявляли себя Его врагами. Возможно, когда-нибудь нам позволят вернуться. Но это не значит, что мы можем просто прийти к воротам и потребовать, чтобы нас впустили. Решение не за нами.
— А Люциферу нельзя вернуться?
Бетти покачала головой.
— Его путь туда закрыт навсегда. По крайней мере, так мы считаем. Но он не смирился с этим и не смирится. Он хочет вернуться не для того, чтобы снова быть рядом с Ним. Люцифер хочет вернуть себе власть, а для этого ему нужно свергнуть Его. Он больше не желает быть частью Его замысла. Он хочет, чтобы сам замысел принадлежал ему.
Я вспомнил Лилит, её холодный взгляд, уверенность, с которой она говорила о наконечнике, и ту жестокость, с которой она убила Роберта. Теперь её поступки приобретали ещё более страшный смысл. Речь шла не о власти над людьми и даже не о господстве над землёй. Она и Люцифер стремились добраться до самого основания мироздания, найти слабость в том, что мы считали незыблемым, и использовать её против Создателя.
— Он действительно способен это сделать? — спросил я. — Свергнуть Бога?
Бетти тяжело вздохнула, и в этом вздохе было больше тревоги, чем во всех её предыдущих объяснениях.
— Не знаю, Марк. Здесь я ничего не могу сказать. Даже ангелы не умеют предсказывать будущее.
Я замолчал. За стеклом всё так же проплывала ночная дорога, встречные фары вспыхивали и исчезали, а огромная Луна продолжала сопровождать нас над тёмными полями. Раньше я считал, что Вселенная безразлична к человеку и что никакого высшего замысла не существует. Теперь мне предстояло допустить возможность, что за видимым миром скрывается нечто настолько огромное, что даже ангелы не способны понять, чем закончится борьба, начавшаяся задолго до появления человечества.
Я посмотрел на Бетти. Она вела машину, не отрывая взгляда от дороги, и на мгновение мне захотелось спросить, скучает ли она по Эдему, по той любви, о которой только что рассказывала, и не надеется ли в глубине души однажды вернуться туда без меня. Но я не стал задавать этот вопрос. Впервые за долгое время мне хватало того, что она сидела рядом, держала руки на руле и не отстранялась от меня.
Впереди лежала дорога домой, хотя теперь я уже не был уверен, что понимаю само это слово. Возможно, домом для меня всегда была не страна, не город и не квартира, а место, где я мог доверять человеку рядом с собой. Если Бетти действительно выбрала меня, а не просто исполняла обязанность, мне предстояло научиться верить ей заново — уже не как ангелу-хранителю моей семьи, а как женщине, с которой я хотел прожить свою жизнь.
И всё же в глубине души оставался вопрос, от которого нельзя было отмахнуться: если Эдем закрыт даже для тех, кто не предал Бога, то что именно произошло там, за его воротами, и почему Создатель позволил Своему творению так долго оставаться в одиночестве? Возможно, ответ находился где-то рядом с тайной наконечника. Возможно, он был спрятан в ларце, который ждал меня в банковской ячейке. А может быть, даже Бетти знала далеко не всё.
Я снова посмотрел на дорогу и позволил ночи унести мои мысли вперёд, туда, где нас ждали новые вопросы, новые опасности и, как мне хотелось верить, возможность наконец узнать правду.
И тут я сказал:
— Похоже, не только вы отчаялись в Его любви. Иисус, будучи казнённым, тоже обратился к небу. Разве на кресте он не воскликнул: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?»
Я помнил эти слова из Евангелия, что учил еще в школе как обязательную дисциплину, хотя прежде они казались мне просто частью религиозного повествования. Теперь же, после всего услышанного от Бетти, они приобрели для меня совсем другой смысл. Если даже Сын Божий в последние минуты своей земной жизни почувствовал себя оставленным, то что говорить об ангелах, которые миллионы лет ждали своего Создателя и в конце концов перестали ощущать Его присутствие?
— Да, — подтвердила Валентина, сидевшая за моей спиной. — В Евангелиях описаны его страх и душевные страдания перед смертью. В Гефсиманском саду Иисус молился и просил Отца, если возможно, избавить его от предстоящих мучений. У Матфея сказано: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты». Похожие слова есть и у Марка. А в Евангелии от Луки говорится, что он молился ещё усерднее, и пот его был, как капли крови, падающие на землю. Но в конце концов Иисус принял волю Отца и пошёл на смерть. Даже зная, что его ждёт, он не отступил.
Я повернулся к окну. Дорога тянулась перед нами бесконечной тёмной лентой, а свет встречных фар то и дело скользил по лицу Валентины, отражаясь в стекле. Я пытался совместить услышанное с тем, что рассказывала Бетти. Ангелы чувствовали себя покинутыми Богом, Иисус на кресте произнёс слова, которые звучали почти как отчаянный вопрос, и всё же христианская вера утверждала, что его смерть была необходима для спасения человечества.
— Неужели смерть — это то, что Ему нужно? — спросил я. — Если Бог любит своё творение, почему Он требует от него страданий? Почему Иисус должен был умереть, чтобы люди получили возможность быть прощёнными? Разве всемогущий Бог не мог найти другой путь?
Бетти на мгновение отвела взгляд от дороги и посмотрела на меня. В её глазах не было привычной уверенности, с которой она объясняла мне устройство ангельского мира. Она словно сама возвращалась к вопросу, над которым размышляла гораздо дольше, чем я мог себе представить.
— Я не думаю, что Ему нужна смерть сама по себе, Марк. По крайней мере, мне никогда не казалось, что Бог испытывает удовольствие от страданий Своих созданий. Мы привыкли рассуждать так, будто Он нуждается в жертвах, будто Ему необходимо, чтобы кто-то страдал или умирал, иначе Он не сможет простить остальных. Но, возможно, люди просто пытались объяснить то, чего не могли понять. Возможно, Иисус принял смерть не потому, что Отец хотел видеть его мучения, а потому, что он не пожелал отказаться от того, во что верил, даже перед лицом неминуемой гибели.
Она немного помолчала, обдумывая продолжение.
— Представь, что ты знаешь: если пойдёшь вперёд, тебя убьют, но если отступишь, ты предашь тех, ради кого пришёл. Что ты выберешь? Я не могу говорить за Бога, Марк, и не могу утверждать, что знаю Его замысел. Но я видела, как ангелы, обладавшие огромной силой, выбирали власть вместо любви, а потом убеждали себя, что действуют ради высшего блага. Возможно, в этом и заключается разница. Любовь не всегда спасает от боли, но она не должна превращать чужую боль в самоцель. И если Иисус действительно добровольно принял свою участь, то, может быть, главное в этой истории не сама смерть, а то, от чего он не захотел отказаться даже перед лицом смерти.
— Но ведь он всё равно чувствовал себя оставленным, — тихо заметил я.
— Да, — ответила Бетти. — И я не знаю, что он чувствовал в тот момент на самом деле. Возможно, он переживал то же одиночество, о котором я тебе рассказывала. Возможно, эти слова были не обвинением, а криком того, кто до последнего надеялся почувствовать рядом Отца. Или же Иисус произнёс начало псалма, который знали все его соплеменники. Мы можем строить догадки, но я не стану притворяться, будто мне известна истина. Я ангел, Марк, но это не значит, что мне открыто всё. И если бы я знала, почему Бог допустил столько страданий, возможно, мне самой было бы легче понять, почему Он оставил нас за закрытыми воротами Эдема.
После этих слов я не нашёлся с ответом. Мне казалось, что за последние дни я получил достаточно доказательств существования сверхъестественного, чтобы пересмотреть свои убеждения, но вместо ясных ответов передо мной открывался всё более глубокий лабиринт. Если Бог существовал, если ангелы действительно знали Его и чувствовали Его любовь, если Иисус был Его Сыном, то почему в мире оставалось столько боли, а те, кто должен был знать правду, сами задавались вопросами? Может быть, вера и заключалась в том, чтобы продолжать искать ответы, даже когда их не было. Но я никогда не считал себя верующим и не знал, готов ли отказаться от привычки сомневаться.
Я отвернулся к окну и стал смотреть на ночное небо. Вдалеке над тёмной полосой деревьев мелькнул силуэт крупной птицы. Она летела низко, почти не двигая крыльями, и на фоне облаков казалась непропорционально большой. На мгновение её силуэт отчётливо проступил в свете Луны, а затем снова растворился во тьме. Я проводил её взглядом и почувствовал, как внутри неприятно сжалось. «Это Лилит, — подтвердила Бетти, уловив мою тревогу. — Она не оставит нас в покое».
Она сказала это спокойно, не отрывая взгляда от дороги, но я знал, что она не ошибается. Лилит была слишком настойчива, слишком уверена в собственном превосходстве и слишком много поставила на кон, чтобы просто отступить. Она уже убила Роберта, напала на нас и не скрывала, что намерена получить наконечник любой ценой. Теперь, когда у неё появилась возможность следить за нами даже с неба, я не мог рассчитывать, что расстояние или обычные меры предосторожности помогут нам скрыться.
Я тяжело вздохнул. Встречаться с этой женщиной снова мне совершенно не хотелось. Впрочем, если бы кто-нибудь несколько недель назад сказал мне, что я буду опасаться женщины, способной превращаться в огромную птицу, я бы посоветовал ему меньше читать фантастики. Теперь же фантастикой казалась моя прежняя жизнь, в которой самым серьёзным поводом для беспокойства были рабочие отчёты, счета и очередная поломка автомобиля.
И именно в этот момент, как это часто бывает в самых неподходящих обстоятельствах, мои мысли перескочили на совершенно другую тему. Я посмотрел на Бетти, на её руки, спокойно лежавшие на руле, и вдруг задумался: а могут ли у ангела и человека родиться дети?
Я помнил, что где-то читал о нефилимах — загадочных существах из библейской традиции, появившихся, согласно одной из трактовок Книги Бытия, от союза «сынов Божиих» с дочерьми человеческими. Вокруг этих строк существовало множество толкований: одни считали «сынами Божиими» ангелов, другие видели в них людей из определённого рода или сословия. Но после того, что я узнал о Бетти, подобные споры перестали казаться отвлечёнными богословскими рассуждениями. Меня интересовало совсем другое: если ангел может любить человека, может ли он создать с ним семью в самом обычном, человеческом смысле?
Причём в нашем случае всё было как будто перевёрнуто наоборот. В библейской истории речь шла об ангелах мужского пола и земных женщинах, а я был мужчиной-человеком, который полюбил женщину-ангела. Имело ли это значение? Были ли мы биологически совместимы? Существовали ли у ангелов органы и процессы, необходимые для зачатия, или их тела лишь внешне напоминали человеческие? А если Бетти могла при желании подавлять своё сияние, если у неё были кожа, волосы, дыхание и губы, которые я только что целовал, означало ли это, что её тело устроено так же, как моё, или сходство было лишь видимостью, удобной для общения с людьми?
Я поймал себя на том, что мысленно пытаюсь рассматривать собственную девушку как научную загадку, и мне стало немного стыдно. Но любопытство никуда не исчезало. Если у нас когда-нибудь появится ребёнок, будет ли он человеком или кем-то совершенно новым? Унаследует ли он от Бетти крылья, которые она могла скрывать от человеческих глаз? Появится ли у него нимб, и если да, то какого цвета? Станет ли он бессмертным, как ангелы, или проживёт обычную человеческую жизнь? А главное, будет ли у него душа?
Последний вопрос оказался самым трудным. Я привык считать душу религиозным понятием, которым люди обозначают внутренний мир, совесть, память, чувства и то, что не умеют объяснить с помощью науки. Но теперь я знал, что Бетти различала человеческую душу и ангельскую природу, что сами ангелы могли любить, страдать, ревновать и бояться, хотя их существование было устроено иначе. Если ребёнок родится от нас обоих, что он унаследует? Будет ли он обладать человеческой душой, ангельской сущностью или соединит в себе то и другое? И если у него окажется сила, которой нет у обычных людей, сможет ли он контролировать её, или с самого детства ему придётся скрывать свою природу?
Я старался отогнать эти мысли, убеждая себя, что мы ещё даже не разобрались с Лилит, Габриэлем и наконечником, а я уже мысленно выбираю имя нашему будущему ребёнку. Однако вопросы возвращались снова и снова. Сами посудите: если я действительно собирался прожить с Бетти всю жизнь, если мы говорили о браке и она не оттолкнула меня, когда я обнял её, то разве мог я не задумываться о том, что будет дальше? Любовь — это ведь не только поцелуи и обещания оставаться рядом. Это ещё и совместное будущее, дом, возможно, дети, ответственность за кого-то, кто будет зависеть от нас. И теперь мне предстояло понять, возможно ли всё это, если один из нас человек, а другая — существо, которое существовало задолго до появления человечества.
Я искоса посмотрел на Бетти, пытаясь угадать, догадывается ли она о моих мыслях. Её лицо оставалось сосредоточенным, а взгляд был прикован к дороге. Я мог бы спросить её прямо, но почему-то не решился. Наверное, боялся услышать ответ, который разрушит мои надежды, или, наоборот, получить подтверждение, после которого мне пришлось бы всерьёз задуматься о том, чего я хочу от нашей жизни. Поэтому я снова отвернулся к окну и попытался думать о чём-нибудь другом, хотя прекрасно понимал, что надолго от этой темы мне не уйти.
Мы уже приближались к Винтертуру, когда Бетти неожиданно перестроилась и свернула с автобана на заправку. Я решил, что ей пора заправить бак, но она направила Audi к парковочным местам у здания, где за большими окнами ярко горел свет. Здесь, среди ночи, всё выглядело почти обыденно: несколько машин стояли у колонок, возле входа горели фонари, а внутри работал небольшой магазин с едой, напитками и дорожными мелочами. После пережитого эта будничная картина казалась странно успокаивающей. Мир продолжал жить по привычному расписанию, даже если в небе за нами следила Лилит, а где-то в глубине человеческой истории скрывались тайны, способные изменить всё, во что мы верили.
— Нам нужно что-нибудь съесть, — сказала Бетти, выключая двигатель. — Мы слишком долго ничего не ели, а впереди ещё дорога.
Только после её слов я понял, насколько проголодался. Последние часы я жил на одном адреналине, и организм, кажется, просто забыл напомнить мне о самых обычных потребностях. Мы вышли из машины и направились к магазину. Автоматические двери раздвинулись перед нами, впуская в ночную прохладу улицы тепло и запах свежего кофе. Внутри было светло и тихо, если не считать негромкого гула холодильников и редких звуков со стороны кассы. На полках лежали шоколад, печенье, чипсы, бутылки с водой и газировкой, а в охлаждаемой витрине были выставлены готовые сэндвичи в прозрачных упаковках.
Мы прошлись вдоль рядов, выбирая еду почти механически, словно обычная покупка могла на несколько минут вернуть нас в прежнюю жизнь. Я взял пару сэндвичей и бутылку колы, Бетти выбрала себе что-то перекусить, а Светлана направилась к кофейному автомату. Валентина прихватила ещё несколько упаковок еды, решив, что нам может понадобиться запас на дорогу. Никто не торопил нас и не задавал лишних вопросов; для остальных посетителей мы были просто компанией уставших людей, остановившихся перекусить по пути домой.
Мы заняли столик у окна. Светлана вернулась с большим стаканом кофе, от которого поднимался тонкий ароматный пар, и осторожно поставила его перед собой. Валентина сняла упаковку сэндвича и сразу же принялась есть, а я открыл колу и сделал несколько жадных глотков. Холодная сладкая жидкость приятно освежила горло, и только тогда я почувствовал, как постепенно отступает напряжение. Бетти сидела рядом со мной, и её плечо время от времени касалось моего. Это простое прикосновение напоминало мне, что, несмотря на все тайны и опасности, между нами оставалось что-то настоящее.
Несколько минут мы ели молча, наслаждаясь редкой возможностью просто посидеть за столом и не ждать нападения. За стеклом проезжали машины, на мокром покрытии парковки отражались огни заправки, а где-то за ними, в темноте, продолжалась ночь. Я смотрел на свою колу, на оставшийся в упаковке сэндвич и невольно думал, что ещё недавно считал такие остановки скучной частью поездки. Теперь же обычная еда, тёплый свет и возможность поговорить без необходимости спасать друг другу жизнь казались почти роскошью.
— Итак, — сказала наконец Валентина, допив немного воды и посмотрев на нас поверх стола, — раз уж мы всё равно остановились, может быть, попробуем разобраться хотя бы в части вопросов, которые у нас накопились? Потому что, если честно, после всего, что произошло, я уже не уверена, с чего завтра начинать свои хроники.
Я невольно улыбнулся. Вопросов у нас действительно хватало. И, судя по всему, теперь они касались не только прошлого моей семьи и происхождения наконечника, но и будущего, которое я прежде даже не мог вообразить.
И вдруг, сам того не ожидая от себя, я спросил:
— А где находится райский сад?
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что даже Валентина оторвалась от своего сэндвича и посмотрела на меня.
— Эдем? — переспросила она. — Я помню, что об этом говорится в Священном Писании. В Книге Бытия есть довольно подробное описание. Там сказано, что Бог насадил сад в Эдеме, на востоке, и поселил там человека, которого создал. А из Эдема выходила река для орошения рая, которая затем разделялась на четыре рукава. Первый называется Фисон, второй — Гихон, третий — Хиддекель, а четвёртый — Евфрат. Последний, насколько я помню, можно отождествить с современной рекой Евфрат. Поэтому исследователи веками пытались определить, где именно находился Эдем, связывая его с Месопотамией, Междуречьем и землями древнего Ближнего Востока.
— Всё верно, — кивнула Бетти. — Только вы пытаетесь найти его не там.
Она улыбнулась, заметив наше недоумение.
— Эдем находится не на Земле. Просто в те времена люди ничего не знали о других мирах и не имели представления о масштабах Вселенной. Для них Земля была центром мироздания, Солнце вращалось вокруг неё, а само небо представлялось чем-то вроде свода, под которым находился весь известный им мир. Некоторые народы считали, что Земля плоская и покоится на слонах, китах или других мифических существах. Они описывали окружающую действительность так, как позволяли их знания и воображение. Разве можно было ожидать от древнего человека, что он поймёт устройство космоса, если даже сегодня ваши учёные далеко не во всём разобрались?
Бетти сделала небольшой глоток воды и продолжила, словно решила воспользоваться нашей остановкой, чтобы наконец рассказать то, о чём раньше предпочитала умалчивать.
— В действительности Эдем представляет собой отдельный мир, существующий параллельно вашему. Вы уже начинаете изучать структуру Вселенной, исследуете гравитацию, тёмную материю, чёрные дыры, пытаетесь понять, что происходило в первые мгновения после возникновения пространства и времени. У вас появляются разные гипотезы о множестве вселенных. Пока это только теории, математические модели и предположения, но некоторые из них гораздо ближе к истине, чем вы думаете.
Мы сидели молча и слушали. Светлана обхватила ладонями стакан с кофе, время от времени осторожно отпивая, а Валентина отложила сэндвич и теперь смотрела на Бетти с таким выражением, будто перед ней оказался редчайший источник сведений, ради которого стоило бы провести в библиотеке всю жизнь. Я же пытался представить себе мир, который нельзя найти ни с помощью телескопа, ни на самой подробной карте звёздного неба.
— Мультивселенная, — продолжала Бетти, — это гипотеза о том, что наша Вселенная может быть не единственной. В некоторых физических моделях допускается существование множества вселенных с разными начальными условиями, а возможно, и с другими физическими законами. В других теориях предполагается, что существуют дополнительные измерения, которые вы пока не способны наблюдать напрямую. Есть модели, в которых отдельные вселенные напоминают пузыри в гораздо более обширной структуре, и есть предположения, связанные с квантовой механикой. Всё это разные идеи, не одна общепринятая теория, и вы пока не знаете, какая из них, если вообще какая-либо, верна.
Она посмотрела на меня, словно проверяя, не потерял ли я нить рассуждений.
— Но я могу сказать вам одно: Эдем существует в одном из миров, которые недоступны вашим обычным способам наблюдения.
— То есть это планета? — спросил я.
— Нет, Марк. Это не планета и даже не место в том смысле, в каком вы привыкли понимать это слово. У него нет привычных вам границ, нет края, до которого можно добраться на корабле, и нет поверхности, которую можно обойти по кругу. Он простирается...
Бетти замолчала. Я заметил, как её взгляд беспокойно метнулся сначала к окну, затем к нам. Она словно пыталась найти подходящие слова, но всякий раз отбрасывала их, едва начинала говорить.
— Я не знаю, как вам это объяснить, — призналась она наконец. — У вас не хватит математических знаний, чтобы представить структуру Эдема, а мне трудно перевести собственный опыт на язык, который не выходит за пределы четырёх измерений. Вы привыкли мыслить тремя пространственными измерениями и временем, которое воспринимаете как отдельную последовательность событий. Но в некоторых физических теориях людьми рассматривается пространство с большим числом измерений. Например, теория струн и связанные с ней модели допускают дополнительные измерения, а теория М-струн предполагает одиннадцать измерений пространства-времени. Однако даже это не даёт вам готового описания Эдема. Он устроен иначе, чем вы можете вообразить, и я не уверена, что человеческий мозг способен представить его целиком. Это для вас также непонятно, как то, что находится за границей Вселенной, которая расширяется, и для человека на 93 миллиарда световых лет.
— Ладно, пролетели, — махнул я рукой. — Я понял, что Эдем не находится где-то за Луной и что координаты в навигатор я вбить не смогу. Достаточно для начала.
Бетти рассмеялась, и напряжение, возникшее во время её объяснения, немного ослабло.
— Не обижайся. Я просто пытаюсь донести до вас, насколько ограничены ваши представления о мироздании. В этой Вселенной существует множество форм жизни, о которых вы даже не подозреваете, и всё это — Его творение. От существ, которые показались бы вам ужасными чудовищами, до тех, кого вы сочли бы прекраснейшими созданиями. Вы знаете только углеродную жизнь, основанную на знакомых вам биохимических процессах, но теоретически рассматриваете и другие варианты. В фантастике вы иногда придумываете формы жизни на основе кремния, хотя реальность куда разнообразнее ваших книг. Есть существа, которые существуют в условиях, где вы не смогли бы прожить и нескольких секунд, а есть такие, чью природу вы вообще не распознали бы как живую. И всё это не обязательно связано с тем, что вы называете привычной материей.
Я невольно подумал, что после ангелов, бессмертного Агасфера и женщины, способной превращаться в огромную птицу, меня уже не должно было удивлять ничто. И всё же мысль о том, что известная нам Вселенная может быть лишь крошечной частью чего-то гораздо большего, заставляла почувствовать себя песчинкой на берегу бесконечного океана.
— А что находится в Эдеме? — спросила Светлана, отодвигая пустой стакан. — Если это не планета и не обычный мир, то что там вообще есть?
— Многое из того, что вы считаете мифом, — ответила Бетти. — Но главное там — Дерево познания и жизни. Оно не просто растение, каким вы представляете его себе. Это часть устройства самого Эдема, нечто, связывающее жизнь, знание и возможность существования. Вы привыкли думать о деревьях как об организмах, которые растут из почвы, поглощают воду и солнечный свет, производят кислород и со временем умирают. Но Дерево жизни нельзя свести к биологии. Оно имеет отношение к самой природе живого и к тому, что вы называете бессмертием. И оно напрямую связано с Ним.
— То самое дерево, с которого Ева сорвала яблоко? — спросила Валентина.
— Яблоко — это уже ваше образное представление, — улыбнулась Бетти. — В Библии, если быть точной, плод вообще не назван яблоком. Это стало частью позднейшей традиции. На самом деле всё произошло иначе. Людям было проще услышать историю о женщине, которая сорвала плод с дерева и тем самым нарушила запрет, чем понять сложное объяснение того, что произошло с сознанием Евы. Попробуйте представить, что вам вдруг открыли доступ к объёму знаний, который многократно превосходит возможности вашего мозга. Вы получаете информацию о мире, его устройстве, о причинах и последствиях, о жизни и смерти, о том, что до этого оставалось за пределами вашего понимания. Сознание пытается вместить всё сразу, и привычные границы восприятия рушатся.
Она на секунду замолчала, подбирая слова.
— Ева получила знание, к которому не была готова. Она не просто узнала что-то новое, как человек, прочитавший книгу или окончивший университет. Её сознание столкнулось с тем, что было предназначено для существ другого уровня. Она попыталась присвоить себе способность понимать мир так, как понимали его ангелы. В результате произошло то, что вы называете грехопадением. Но это было не просто нарушение приказа. Это был разрыв между тем, кем человек являлся, и тем, что он внезапно попытался собой сделать.
— И за это Он изгнал её вместе с Адамом на Землю, — закончила Валентина. — Добрый, однако, наш Господь!
Бетти резко подняла голову. Её глаза гневно сверкнули, и на мгновение я увидел в ней не мою любимую женщину, сидевшую рядом со мной за столиком на заправке, а древнее существо, которое помнило времена, когда человеческой цивилизации ещё не существовало.
— Не смей судить о том, чего не понимаешь, — сказала она жёстко. — Ты смотришь на произошедшее глазами человека, который знает только последствия, но не представляет себе, с чем именно столкнулись Адам и Ева. Да, их изгнали из Эдема. Но ты считаешь, что любовь обязана означать отсутствие любых последствий? Что любящий родитель должен позволить ребёнку сделать всё, что тот пожелает, даже если это уничтожит его?
Валентина нахмурилась, но не перебила её.
— Представь, что ребёнок открывает дверь в помещение, где находится устройство, способное разрушить его сознание, — продолжала Бетти. — Он не понимает опасности и тянется к нему, потому что хочет знать, что находится внутри. Если ты оттащишь его и запретишь входить, он решит, что ты жесток и не хочешь делиться с ним знанием. Но если ты позволишь ему продолжить, последствия могут оказаться необратимыми. Разве запрет в таком случае означает, что ты его не любишь?
— Но ведь можно было просто объяснить им опасность, — возразил я. — Если Бог всемогущ, Он мог найти способ, который не требовал бы изгнания. Мог подготовить их, дать им время, ограничить доступ к знаниям постепенно. Зачем было создавать ситуацию, в которой они неизбежно должны были ошибиться?
Бетти перевела взгляд на меня, и гнев в её глазах немного утих. Похоже, мой вопрос она считала более серьёзным, чем колкость Валентины.
— Возможно, — признала она. — Я не стану утверждать, что знаю все причины Его решения. Но есть одна вещь, которую вы часто упускаете, когда рассуждаете о Боге. Вы хотите, чтобы Он создал существ, способных мыслить самостоятельно, принимать решения и развиваться, но при этом требуете, чтобы Он заранее устранил любую возможность ошибки. Однако свободный выбор без возможности выбрать неправильно превращается в иллюзию. Если бы Адам и Ева не могли нарушить запрет, если бы каждое их решение было заранее предопределено, разве можно было бы назвать их поступки свободными?
Она положила ладонь на стол и посмотрела сначала на Валентину, потом на меня.
— Я не говорю, что изгнание было единственным возможным решением или что человек обязан считать его справедливым. Я говорю, что мы не знаем всего, что произошло, потому что я, к примеру, не была в этот момент в Эдеме. Возможно, Бог хотел оградить их от последствий знания, которое они не могли вынести. Возможно, после случившегося прежнее состояние уже нельзя было восстановить, и Эдем перестал быть безопасным местом для них. А возможно, в этой истории есть смысл, который люди до сих пор понимают неправильно. Но превращать её в доказательство того, что Бог жесток, — значит заранее решить, что ты знаешь Его намерения.
— Получается, ты Его защищаешь? — спросила Валентина.
Бетти на мгновение опустила глаза. Когда она снова посмотрела на нас, в её лице уже не было прежнего гнева, но появилась усталость, которой я раньше не замечал.
— Я защищаю не Его, а право не делать выводов на основании неполного знания. Не думай, что я забыла, каково это — ждать Его и не получать ответа. Я сама ушла от остальных ангелов, сама отказалась участвовать в их борьбе, и я тоже не понимаю, почему Он позволил всему этому произойти. Я не знаю, почему Эдем закрыт даже для нас, почему Михаил и Люцифер продолжают готовиться к войне и почему Бог не остановил их. Я задаю те же вопросы, что и вы. Но то, что я не понимаю Его решений, ещё не означает, что я могу объявить Его злым.
В её голосе звучала такая искренность, что никто не попытался возразить. Даже Валентина, которая обычно не стеснялась высказывать своё мнение, теперь молчала, задумчиво вращая стакан между ладонями.
Я посмотрел на Бетти и вдруг понял, что её вера совсем не похожа на ту, которую я привык представлять. Она не была слепой уверенностью, будто всё происходящее непременно правильно и любое страдание можно оправдать высшим замыслом. В ней жили сомнение, обида и тоска по тому, что она потеряла. Но, несмотря на это, Бетти не хотела делать вид, будто знает больше, чем знала на самом деле. Возможно, именно поэтому я всё больше ей доверял.
— Значит, ты сама не знаешь, почему Он закрыл Эдем? — тихо спросил я.
— Не знаю, — ответила она. — И, возможно, это одна из причин, по которым я до сих пор не вернулась к остальным ангелам. Я не хочу выбирать сторону только потому, что кто-то обещает мне власть, безопасность или возвращение в рай. Если однажды я снова окажусь в Эдеме, то хочу попасть туда не потому, что победила в войне или подчинилась чьим-то приказам, а потому, что сама буду готова встретиться с Ним и услышать ответ.
Я ничего не сказал. За окном проехал грузовик, на мгновение закрыв свет заправочных фонарей, а затем снова открыл ночную парковку нашему взгляду. На столе лежали пустые упаковки от сэндвичей, кола почти закончилась, а кофе Светланы давно перестал дымиться. Мы пришли сюда просто перекусить перед дорогой домой, но вместо этого сидели и обсуждали устройство Вселенной, природу Бога и причину изгнания первых людей из рая.
Я подумал, что Валентина непременно включит этот разговор в свои хроники. Возможно, однажды кто-то прочтёт её записи и решит, что мы были безумцами, которые сочинили невероятную историю, чтобы объяснить собственные страхи. Или, напротив, наши слова станут свидетельством того, что за привычной картиной мира скрывалось нечто, о чём человечество даже не подозревало.
Но сейчас меня волновало другое. Я всё ещё хотел узнать, что написано в той записке в ларце моего отца, возможно, там есть пояснение, почему наконечник связан с кровью Иисуса и зачем он понадобился Лилит. А ещё я хотел понять, кем Бетти станет для меня завтра, через год, через десять лет — и возможно ли вообще будущее для человека и ангела.
Я посмотрел на неё. Она заметила мой взгляд и слегка улыбнулась, словно поняла, что я снова о чём-то думаю, но на этот раз не стала спрашивать. И я был ей благодарен. Некоторые вопросы ещё не созрели для того, чтобы произнести их вслух. Но теперь я знал, что однажды всё равно задам их — и, возможно, Бетти попробует ответить.

Глава 18. Десять миллионов франков

— И за это пространство Люцифер готов биться вечно? — спросила Валентина. — Разве он сам не может создать мультивселенную?
— Нет. Он ограничен в своих возможностях. Планету — да. Звезду — да. Галактику — тоже. Чёрную дыру — нет. Мультивселенную — тем более, — чётко произнесла Бетти. — Он обладает огромной силой, но сила ещё не означает, что ты способен создавать всё что угодно. Люцифер может изменять существующее, создавать миры в пределах доступных ему возможностей, однако саму основу мироздания ему не изменить. Но если он овладеет божественным кодом и воспользуется Древом познания и жизни, то сможет заполнить недостающую треть до семёрки. Тогда он встанет на один уровень с Ним. И...
— Что значит «и»? — Мы все невольно подались вперёд, затаив дыхание.
Бетти посмотрела на нас так, словно уже пожалела, что начала этот разговор.
— Тогда начнётся война, по сравнению с которой Большой взрыв, породивший вашу Вселенную, покажется новогодней хлопушкой. Вы даже не представляете, что произойдёт, если два существа, обладающих такой силой, решат уничтожить друг друга. Речь пойдёт не о судьбе одной планеты или даже одной Вселенной. Под угрозой окажется само устройство реальности.
— Нет, хватит, не рассказывай! — решительно поставил я точку. — Хватит нам историй про Небеса. Мы живём на Земле, и у нас есть обычные земные заботы. Мне ещё предстоит объясняться с полицией, разбираться с деньгами Агасфера и выяснять, что находится в ларце моего отца. По-моему, этого более чем достаточно для одного человека.
К моему удивлению, Бетти и обе сестры сразу согласились.
— Всё, тема закрыта! — объявила Валентина. — Поговорим о чём-нибудь более земном. Желательно, о чём-нибудь, что не грозит уничтожением мироздания.
Мы закончили трапезу, собрали упаковки и покинули заправку. Продавец за стойкой махнул нам рукой на прощание, даже не подозревая, что его ночные посетители только что обсуждали возможность войны, способной уничтожить Вселенную. Я поймал себя на мысли, что со стороны мы, вероятно, выглядели совершенно обычно: четверо уставших людей, перекусивших в дороге. И это было, пожалуй, самым странным во всей нашей истории. Мир вокруг продолжал жить по своим правилам, пока мы пытались привыкнуть к тому, что за его привычной оболочкой скрывалось нечто необъятное.
Бетти снова села за руль, я устроился рядом, а Светлана с Валентиной заняли места сзади. Двигатель Audi A6 Avant негромко заработал, и мы выехали с парковки, направляясь дальше, в сторону Винтертура. После разговора о Люцифере никто не захотел продолжать беседу. Мы ехали молча, каждый погружённый в собственные мысли, и я был этому только рад. Мне нужно было хоть немного побыть наедине с собой, не пытаясь осмыслить очередную порцию сведений, которые переворачивали мои представления о мире.
В районе Обервинтертура мы съехали с автобана на городскую дорогу и покатили в сторону жилых кварталов. После скоростной трассы городские улицы казались непривычно тихими. Здесь старые дома с покатыми черепичными крышами и небольшими садами соседствовали с современными жилыми комплексами, в которых большие окна отражали свет фонарей. Между зданиями тянулись узкие дорожки, за невысокими оградами темнели палисадники, а возле подъездов стояли велосипеды и припаркованные автомобили. Где-то попадались дома с фасадами, потемневшими от времени, где-то — аккуратные новостройки со светлой штукатуркой, стеклянными балконами и строгими геометрическими линиями. В этом районе не было ни городского шума центра, ни полного безмолвия деревни: он словно находился посередине между старым швейцарским укладом и современной жизнью, которая постепенно меняла привычный облик города.
Мы свернули на Tegerlooweg и вскоре остановились у трёхэтажного дома. Бетти выключила двигатель, и внезапная тишина после долгой дороги показалась почти оглушительной.
— Всё, приехали, — сказала она.
Мы вышли из машины, забрали самое необходимое и направились к дому. Дальше всё происходило настолько быстро и буднично, что мне даже нечего было добавить к этому воспоминанию. Мы вошли внутрь, сняли верхнюю одежду, кое-как устроились и практически сразу рухнули спать. Ни разговоров, ни обсуждения планов на завтра, ни попыток ещё раз разобраться в случившемся. Усталость последних суток наконец взяла своё, и я провалился в сон, словно меня выключили одним нажатием кнопки.
Я не знаю, что снилось остальным, но мне снился Эдем.
Нет, это был не тот райский сад, который обычно рисуют на старинных гравюрах и изображают в детских книжках: залитый солнцем остров с пальмами, банановыми деревьями, весёлыми крабами на песчаном берегу и разноцветными попугаями, перекликающимися в густой листве. Мой Эдем был совершенно иным. Там было светло, но я не видел ни Солнца, ни какого-либо другого небесного светила. Свет существовал словно сам по себе, равномерно заполняя пространство, не отбрасывая привычных теней и не указывая на то, откуда он исходит. Над головой не было облаков, не виднелось ни звёзд, ни Луны, однако вокруг простиралась настоящая земля, покрытая травой и тонким слоем снега. Вдали росли деревья, очертаниями напоминавшие знакомые мне растения, но при ближайшем рассмотрении они оказывались совсем другими. Их стволы изгибались под невозможными углами, словно застывшие потоки воды, а ветви ветвились так сложно, что напоминали переплетённые узоры на старинных витражах. Листья переливались оттенками зелёного, серебряного и синего, причём цвета менялись, стоило мне перевести взгляд. На некоторых ветках висели плоды, похожие одновременно на яблоки, прозрачные камни и крошечные светильники, внутри которых медленно перемещались искры.
С неба медленно падал снег. Снежинки были крупными, почти невесомыми, и вели себя вопреки законам природы, к которым я привык. Они не просто опускались на землю, а кружились на одном месте, поднимались вверх, задерживались в воздухе, словно прислушивались к невидимой музыке, а затем снова начинали спускаться. Некоторые соединялись в небольшие вихри, другие описывали причудливые петли, прежде чем мягко коснуться травы. И даже тогда они не всегда оставались на месте: снежинки могли приподняться над землёй, ещё раз повернуться в воздухе и лишь после этого раствориться в тонком белом покрове. Всё происходило так плавно и согласованно, будто весь этот мир двигался под звуки мелодии, которую я не слышал, но каким-то образом ощущал всем телом.
В Эдеме было тихо и спокойно. Не слышалось ни ветра, ни птичьих голосов, ни шелеста листвы, однако тишина не казалась мёртвой. Напротив, в ней присутствовало что-то живое, словно само пространство дышало, а растения и снег были частями единого существа. Я брёл по мягкой траве, покрытой тонким слоем снега, и оставлял позади отпечатки своих туфель. Следы получались чёткими, тёмными на белом фоне, и я почему-то был уверен, что они останутся там надолго, хотя не понимал, как в мире, где всё подчинялось незнакомым законам, могло вести себя обычное снеговое покрытие.
Я остановился и огляделся. Ни людей, ни животных, ни существ, которых можно было бы принять за ангелов, поблизости не было. Вокруг тянулись странные деревья, уходили вдаль невысокие холмы, а светлое пространство казалось бесконечным.
— Эй, есть кто-нибудь? — крикнул я.
Мой голос прозвучал неожиданно громко. Он ушёл вдаль, растворился среди деревьев, а через мгновение вернулся ко мне эхом.
— Эй, есть кто-нибудь?.. Эй, есть кто-нибудь?.. Эй, есть кто-ни... есть кто-о...
Эхо постепенно менялось. Сначала оно точно повторяло мои слова, затем отдельные слоги растягивались, теряли первоначальное звучание и будто распадались на несколько голосов, говоривших одновременно. Последнее «кто-нибудь» ещё долго перекатывалось по пространству, хотя я уже замолчал. Потом звук исчез, и тишина снова сомкнулась вокруг меня, ровная и глубокая, словно мой голос никогда здесь не звучал.
Никто не появился. Никто не откликнулся. Никто не смотрел на меня из-за деревьев и не приближался издалека. Я был один в Эдеме.
Это одиночество ощущалось особенно остро, потому что я знал: передо мной место, где когда-то жили первые люди, где, согласно рассказам Бетти, находилось Дерево познания и жизни, где ангелы могли чувствовать присутствие своего Создателя. И всё же сейчас здесь не было никого, кто мог бы объяснить мне, куда я попал и почему мне приснился именно этот мир. Я не знал даже, действительно ли это был сон или каким-то образом моё сознание сумело коснуться пространства, о котором человеческие науки пока ничего не могли сказать.
Я продолжил путь, стараясь не удаляться слишком далеко от собственных следов. Вскоре среди деревьев впереди появилось странное свечение. Сначала оно казалось небольшим пятном света, но по мере приближения я понял, что оно исходит от огромного сооружения, возвышавшегося над окружающим ландшафтом. Оно напоминало гигантский стол, поставленный вертикально, или исполинскую плиту, уходившую вверх настолько высоко, что взгляд не мог охватить её целиком. Поверхность сооружения светилась изнутри, и по ней медленно двигались тонкие линии, складывавшиеся в узоры, которые напоминали одновременно письмена и математические формулы. Я не мог понять, из какого материала оно сделано: он не был похож ни на камень, ни на металл, ни на стекло, хотя в нём присутствовали свойства всех трёх.
Я остановился. Меня неудержимо тянуло подойти ближе, но вместе с этим возникало необъяснимое чувство опасности, словно я оказался у края территории, куда мне не следовало заходить. Я не знал, что представляет собой это сооружение, но вспомнил слова Бетти: «Там стоит херувим с пылающим мечом и не пропускает никого».
Я не имел ни малейшего желания встречаться с ним. Даже во сне я прекрасно понимал, что не смогу справиться с существом, которое охраняло вход в Эдем от ангелов, способных создавать звёзды и уничтожать целые миры. Если оно действительно существовало, то для меня, обычного человека, разговор с ним мог закончиться ещё до того, как я успел бы произнести первое слово. Поэтому я отвернулся от сияющего сооружения и пошёл в другую сторону, стараясь больше не смотреть туда, где свет становился всё ярче.
Я двигался медленно, разглядывая растения и пытаясь запомнить хотя бы часть увиденного. Одно дерево росло почти горизонтально, а его ветви, достигнув определённой высоты, изгибались обратно к земле, образуя сложные арки. Под другим деревом лежали крупные прозрачные листья, внутри которых переливались капли жидкости, хотя поблизости не было ни ручьёв, ни водоёмов. В траве попадались крошечные цветы, раскрывавшиеся и закрывавшиеся в такт едва заметным колебаниям пространства. Я не мог понять, какие из этих растений были обычными обитателями Эдема, а какие существовали лишь в моём сне. Но чем дольше я шёл, тем сильнее убеждался, что этот мир не был похож ни на одно место на Земле.
Наконец впереди показались врата. Они возвышались над землёй, образуя огромную арку, по краям которой тянулись узоры, похожие на переплетённые корни и языки пламени. За ними не было видно ни дороги, ни строений, ни даже продолжения пейзажа. Там словно начиналось нечто другое, скрытое от моего взгляда. Я не знал, были ли эти врата настоящим входом, порталом или лишь символом, который моё сознание выбрало для обозначения границы между мирами. Но для меня они выглядели именно вратами, за которыми должно было находиться что-то важное.
Двери были закрыты. Я подошёл ближе и увидел, что на их поверхности нет ни ручек, ни замков, ни каких-либо механизмов, с помощью которых можно было бы попытаться открыть створки. Они казались частью самой реальности, неотделимой от пространства вокруг. Я протянул руку, но остановился, не решившись коснуться поверхности. Мне вдруг показалось, что если я прикоснусь к вратам, то они узнают, кто я такой, и произойдёт что-то, чего я не смогу ни понять, ни остановить.
Я стоял перед закрытым входом в Эдем, не зная, как сюда попал и что должен сделать, чтобы вернуться. За моей спиной лежал странный, прекрасный мир, в котором никто не откликнулся на мой зов. Передо мной были врата, которые не желали открываться. А где-то вдали продолжало сиять огромное сооружение, возле которого, возможно, находился тот самый херувим с пылающим мечом. Я хотел позвать ещё раз, но не успел.
...Так как проснулся.
Несколько секунд я лежал неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Перед глазами ещё сохранялись очертания светящихся деревьев и закрытых врат, а в ушах будто звучало эхо моего собственного голоса. Потом я различил потолок комнаты, знакомые очертания мебели и свет, падавший из окна. Никакого снега, никаких фантастических растений — только обычная комната в доме Бетти.
Я повернул голову к часам. Девять утра.
— Ох, спал немного, — пробормотал я, поднимаясь с дивана и потирая лицо ладонями.
В ответ раздался смех Валентины. Она сидела за столом, пила кофе и с аппетитом ела круассаны, словно ничего необычного за последние сутки не произошло. На кухне хлопотала Бетти, готовившая мне яичницу с помидорами, луком и грибами — именно так, как я любил. От сковородки поднимался аппетитный запах, и мой желудок немедленно напомнил, что после долгого сна пора бы позавтракать.
— Милый, ты спал сутки, — сказала Бетти, обернувшись ко мне с улыбкой.
— Сутки? — ошарашенно переспросил я. — О боже! Я опоздал на работу!
Я вскочил, едва не задев ногой стоявший рядом столик, и принялся искать взглядом свою одежду. Мысль о том, что я мог пропустить рабочую смену, мгновенно вытеснила из головы все рассуждения о мультивселенной, Эдеме и херувимах. Я всё ещё оставался почтовым служащим из Винтертура, и никакие древние тайны не отменяли того факта, что начальство вряд ли обрадовалось бы моему исчезновению без предупреждения.
— Успокойся, — засмеялась Валентина. — Сегодня воскресенье. Твоя почта закрыта.
Я остановился и посмотрел на неё, чувствуя, как напряжение постепенно отступает.
— Точно... воскресенье.
После пережитых событий дни и ночи окончательно перепутались у меня в голове. Казалось, что прошла целая неделя, хотя на самом деле всё началось совсем недавно. Я провёл рукой по волосам, зевнул и направился к кухне, откуда Бетти уже несла тарелку с завтраком.
— А где Светлана? — спросил я, оглядывая комнату.
— Она ушла. Её вызвали в кантональную полицию, — ответила Валентина.
Я сразу насторожился. Воспоминания о нападении в Иллнау, смерти Агасфера и подозрениях, которые могли возникнуть у следователей, вернулись с такой силой, что я даже забыл о голоде.
— В полицию? Зачем? Что они от неё хотят?
Валентина заметила моё беспокойство и поспешила меня успокоить.
— Нет, не волнуйся. Думаю, там всё будет нормально. Габриэль обещал уладить её проблемы в Центре судебной экспертизы, помнишь? Возможно, ей нужно просто ответить на вопросы и прояснить некоторые обстоятельства. Во всяком случае, пока нет причин считать, что случилось что-то плохое.
Я сел за стол и посмотрел на горячую яичницу, которую Бетти поставила передо мной. Запах жареных грибов, лука и помидоров был настолько привычным, что на мгновение я почувствовал себя обычным человеком, вернувшимся домой после тяжёлой рабочей недели. Но стоило мне вспомнить сон, как спокойствие снова сменилось тревогой.
Эдем. Закрытые врата. Светящееся сооружение. И странное ощущение, что я оказался там не просто так.
Я взял вилку, но не сразу приступил к еде. Если всё это было обычным сном, почему я так ясно помнил каждую подробность? И если Эдем действительно существовал в параллельном мире, могло ли моё сознание каким-то образом попасть туда? Или же кто-то показал мне этот мир намеренно?
Я поднял глаза на Бетти. Она заметила мой задумчивый взгляд, но ничего не спросила, лишь мягко улыбнулась и села рядом. Я решил пока не рассказывать ей о сне. Сначала мне следовало самому разобраться в том, что я видел, и понять, почему закрытые врата Эдема оставили во мне такое сильное чувство, будто я стоял перед ними не впервые в жизни..
— О чём ты задумался? — спросила меня Бетти, внимательно наблюдая за моим лицом.
Я немного помедлил, но решил, что скрывать от неё больше нечего, и рассказал о сне, который видел минувшей ночью. О странном, незнакомом мире, залитом мягким светом, о невидимом источнике этого сияния, о растениях, которых не встретишь ни на одной земной широте, и о снежинках, медленно танцевавших в безмолвном воздухе. Особенно я запомнил исполинские ворота, которые возникли передо мной в конце пути. Они были закрыты, и я так и не решился приблизиться к ним.
— Да, ты видел то, что действительно существует в Эдеме, — заключила Бетти, выслушав меня.
— Но как я мог увидеть то, чего никогда раньше не видел? — удивился я. — Откуда моему сознанию взять такие образы? Или кто-то внушил мне этот сон?
Бетти пожала плечами, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Не я, — ответила она.
— Ладно, забудем! — Я махнул рукой, хотя на самом деле забывать ничего не собирался. Просто мне не хотелось с самого утра погружаться в новые загадки, которых в моей жизни и без того накопилось больше, чем я мог переварить. Ещё недавно я считал себя обычным почтовым служащим, который исправно ходит на работу, платит налоги и старается не нарушать закон. Теперь же выяснилось, что моя семья хранит реликвию, связанную с кровью Иисуса Христа, моя невеста — ангел, а я, возможно, видел во сне место, куда не ступала нога ни одного человека. При таком раскладе даже самые невероятные предположения уже не казались совершенно невозможными.
Из гостиной доносился голос телевизионного ведущего. По новостям обсуждали очередное заявление Дональда Трампа, президента Соединённых Штатов, которое вызвало бурную реакцию по обе стороны Атлантики. Трамп выступил с громкими угрозами в адрес союзников, вновь поставил под сомнение прежние договорённости и заявил, что Америка не обязана бесконечно оплачивать безопасность тех, кто привык полагаться на её военную мощь. Вслед за этим последовали комментарии политиков, срочные совещания, заявления европейских дипломатов и привычный поток возмущённых публикаций в социальных сетях. Одни обвиняли президента в разрушении международного порядка, другие утверждали, что он лишь заставляет партнёров считаться с американскими интересами. Телевизионные эксперты наперебой рассуждали о последствиях для НАТО, мировой экономики и отношений между крупнейшими державами.
Я слушал вполуха. Всё это казалось мне важным лишь до тех пор, пока я не узнал, что за пределами человеческой истории существует другая, гораздо более древняя борьба, а в кармане у меня лежит предмет, способный изменить её исход. Что может сделать даже президент ядерной державы, обладающей колоссальной военной, политической и экономической мощью, по сравнению с тем, кто владеет наконечником копья Лонгина, сохранившим следы крови Иисуса Христа? У Трампа были армии, ракеты, разведывательные службы и влияние на судьбы миллионов людей. У меня — небольшой металлический предмет, происхождение которого не смог объяснить ни один учёный, и тайна, способная оказаться куда опаснее любого политического кризиса. Мы находились в совершенно разных весовых категориях, да и место в истории человечества нам, похоже, предназначалось разное. Правда, я вовсе не стремился к историческому бессмертию. Мне вполне хватило бы возможности прожить свою жизнь рядом с Бетти, не позволяя ни ангелам, ни демонам распоряжаться ею по собственному усмотрению.
— Какие планы на воскресенье? — спросила Бетти, выключив телевизор.
— Зайду в банк, — ответил я.
Валентина, которая до этого листала что-то в телефоне, удивлённо подняла голову.
— Но сегодня выходной.
— Я собираюсь в отделение, где хранится отцовский ларец. Доступ к индивидуальным сейфовым ячейкам организован круглосуточно, так что выходной мне не помешает.
— Зачем тебе туда? — спросила она.
— Верну наконечник на место.
Я нащупал его в кармане, вынул и положил на ладонь. Даже при обычном комнатном освещении металл казался необычным: он не блестел так, как блестят сталь или серебро, и не отражал свет привычным образом. Поверхность словно удерживала его в себе, оставляя лишь едва заметное мерцание на гранях. Я ещё раз внимательно осмотрел реликвию, вспоминая слова Роберта Магуайра и результаты его исследований. Унбибий — металл, неизвестный современной науке, материал, которому не нашлось места ни в одной привычной классификации. Возможно, когда-нибудь учёные сумеют объяснить его природу, но сейчас я не собирался им помогать.
Я слишком хорошо понимал, что произойдёт, если сведения о наконечнике попадут в чужие руки. Его начнут изучать, делить между лабораториями, засекречивать, пытаться воспроизвести и использовать в интересах тех, кто сочтёт себя вправе распоряжаться его силой. А вслед за исследователями появятся военные, политики и люди вроде Лилит, для которых любая тайна — всего лишь инструмент достижения власти. Нет, пусть унбибий пока останется загадкой. Мир ещё не созрел для подобного открытия, а я не хотел становиться человеком, который невольно распахнёт перед ним дверь в очередную катастрофу.
— Я поеду с тобой, — твёрдо сказала Бетти. — Тебе не помешает защита. Не забывай, Лилит всё ещё здесь, и мы не знаем, что она задумала.
Валентина только вздохнула, словно ей надоело напоминать нам о вещах, которые мы и сами прекрасно знали.
— Тебе ещё нужно забрать свой Volkswagen Golf, который ты оставил в Илльнау, — сказала она. — Там ведь лежат твои десять миллионов франков.
Я посмотрел на неё, потом на Бетти и невольно хлопнул себя по лбу.
— Ах да, деньги! Совсем забыл.
Впрочем, забыть о такой сумме было не так уж трудно, когда за тобой охотилась бессмертная первая жена Адама, твоя невеста умела сражаться с ангелами и демонами, а в семейном ларце хранился предмет, способный изменить судьбу мира. Десять миллионов франков в этой компании выглядели почти бытовой мелочью, хотя я отлично понимал, что для обычного человека подобное состояние могло бы стать главным событием всей жизни. Но мне эти деньги не принадлежали, и я собирался выяснить, зачем Агасфер оставил их в моей машине, а заодно убедиться, что они не превратились в ещё одну ловушку.
Примерно через час мы вышли из дома и сели в автомобиль Бетти. Утро постепенно вступало в свои права, и после долгого сна я наконец почувствовал себя человеком, способным принимать решения, а не только реагировать на очередные сверхъестественные неприятности. Первым делом мы отвезли Валентину домой. Она жила в поселке Элгг, в уютном доме, который теперь, судя по всему, предстояло превратить в штаб-квартиру летописца нашей маленькой компании.
Едва мы остановились у её дома, Валентина попрощалась с нами и почти бегом направилась внутрь. Мы с Бетти успели только переглянуться: библиотекарь уже торопилась к компьютеру, где её ждал новый документ, которому она, несомненно, собиралась посвятить ближайшие часы. Позже она объяснила, что намерена вести хронику всех произошедших событий, не полагаясь на память и не позволяя важным деталям затеряться среди последующих приключений. Так начиналось её новое «Евангелие от Борща» — история нашей скромной жизни, которая, как ни странно, всё больше напоминала летопись борьбы за судьбу мира.
Я не возражал против самой идеи. Если уж кому-то предстояло рассказать обо всём, что произошло, то лучше Валентине, чем журналистам, полицейским или тем, кто впоследствии постарается представить нас преступниками. Но у меня имелась одна просьба.
— Только, пожалуйста, не делай из меня героя, — сказал я ей перед тем, как мы уехали. — Я не спасал мир, не побеждал армии и вообще большую часть времени просто пытался понять, что происходит.
— Ты удивишься, сколько героев именно так и выглядят, — заметила Валентина, не отрывая взгляда от экрана.
— А я удивлюсь, если ты меня послушаешь.
— Я обещаю быть объективной, — ответила она с таким выражением лица, которое не внушало мне полной уверенности.
Бетти, стоявшая рядом со мной, тоже решила внести свой вклад в литературный процесс.
— И не забудь о скромности, — сказала она. — Особенно когда будешь описывать наши подвиги.
— Ваши подвиги? — Валентина наконец повернулась к нам. — А кто тогда будет описывать, как вы вдвоём целовались в доме Агасфера, пока вокруг происходило нечто совершенно невероятное?
— Это не подвиг, — невозмутимо ответила Бетти. — Это личная жизнь.
Я предпочёл промолчать. По моему опыту, спорить с библиотекарем, которая уже мысленно расставила события по главам и разделам, было бесполезно. Валентина не обещала, что наша хроника получится скромной, зато заверила, что постарается быть честной. На том мы и расстались, оставив её наедине с компьютером, заметками и собственным представлением о том, какие подробности достойны войти в историю.
До отделения Kantonal Z;rcher Bank мы добрались без приключений. В воскресенье улицы выглядели непривычно спокойными: многие магазины были закрыты, на перекрёстках почти не скапливались автомобили, а редкие прохожие неспешно шли по своим делам, наслаждаясь тёплым сентябрьским утром. Воздух был прозрачен, солнце мягко освещало фасады домов, и ничто вокруг не напоминало о том, что в нескольких километрах отсюда могли скрываться существа, помнившие начало человеческой истории. Швейцария жила своей привычной жизнью, аккуратной и размеренной, словно мир по-прежнему подчинялся банковскому расписанию, правилам дорожного движения и воскресным часам работы магазинов.
В банковском отделении нас встретили только сотрудники охраны «Секуритас». Я предъявил документы и сообщил, что имею законное право доступа к ячейке номер 2901. Охранник внимательно сверил данные, после чего слегка поправил кобуру на поясе. В ней находился итальянский револьвер Chiappa Rhino калибра .357 Magnum, оружие с характерным угловатым корпусом, которое я хорошо знал по редким посещениям стрелкового клуба. Я не был профессиональным стрелком, но несколько раз держал такую модель в руках и помнил её необычную конструкцию.
— Да, проходите, — сказал охранник и указал на проход.
Затем он перевёл взгляд на Бетти и поднял ладонь, останавливая её.
— А вы, мадам?
— Это моя невеста, — ответил я.
Бетти спокойно предъявила удостоверение личности. Охранник проверил документ, вернул его и пропустил нас обоих. Мы прошли через металлодетектор, и тот не издал ни звука. Я невольно замедлил шаг и посмотрел на прибор, затем на карман, где лежал наконечник. Металлодетектор не заметил даже унбибий. Это было странно, хотя после всего, что я узнал о реликвии, удивляться её необычным свойствам следовало бы уже не так сильно.
Мы спустились в помещение с сейфовыми ячейками. Здесь было тихо и прохладно, а ровные ряды металлических дверец казались частью механизма, созданного для того, чтобы надёжно скрывать от посторонних всё, что люди считают ценным. Посетителей больше не было. И всё же я знал, что мы не одни: камеры наблюдения фиксировали каждый наш шаг, а где-то за пределами этого помещения сотрудники охраны следили за мониторами. Таковы были правила, и я не собирался их нарушать.
Я подошёл к ячейке 2901, набрал код и осторожно открыл дверцу. Внутри лежал отцовский ларец, тот самый, который привёл меня к тайне моей семьи и навсегда изменил мою жизнь. Я вынул его и поставил на столик. Бетти молча наблюдала за мной, не задавая вопросов и не пытаясь поторопить. Она, должно быть, понимала, что мне нужно самому завершить то, что началось с отцовской записки.
Я открыл крышку и достал листок, который в первый день прочитал не до конца. Бумага была старой, края слегка потемнели, но чернила по-прежнему оставались различимыми. Я развернул её и снова прочёл латинские строки, на этот раз медленно, стараясь не упустить ни одного слова:
«A sanguine ad sanguinem... Fili mi, posteri sumus illius ipsius Longini, centurionis Romani. Sanguis Iesu super corpus eius cecidit, et illuminatus est atque in Filium Dei credidit. Nunc igitur in venis nostris particula Iesu fluit. Memento atque scito hoc. Atque memento nos semper inimicos habituros esse, eos qui Luciferum sequuntur. Custodi cuspidi hast; — iure nostro ad nos pertinet». «От крови к крови... Сын мой, мы являемся потомками того самого Лонгина, римского сотника. Кровь Иисуса попала на его тело, и он просветлел, поверил в Сына Божьего. И теперь в наших жилах течёт частица Иисуса. Помни и знай это. И помни, что у нас всегда будут враги — те, кто следует за Люцифером. Храни наконечник копья: он принадлежит нам по праву».
Я перечитал последнюю фразу и почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Светлана Фойерштайн предположила ещё в лаборатории, что я могу быть потомком Лонгина, но тогда это оставалось лишь гипотезой, пусть и подкреплённой странными результатами анализа. Теперь передо мной лежало прямое свидетельство, оставленное моим отцом. Не легенда, не предположение и не чужая теория, а признание человека, который знал правду и решил передать её сыну.
Значит, это действительно было так. Моя семья происходила от римского сотника, который стоял у креста Иисуса, пронзил его бок копьём и увидел кровь, после чего уверовал в Него. И если верить отцовским словам, эта кровь оставила след не только в истории, но и в нашей родословной. Я не знал, как именно понимать выражение «частица Иисуса» и можно ли вообще объяснить его с научной точки зрения. Возможно, речь шла о наследственном следе, который современная наука только начинала обнаруживать. Возможно, в этом заключалась причина, по которой Лилит так отчаянно охотилась за наконечником. Но одно я понимал совершенно ясно: наша семья не просто случайно оказалась хранителем древней реликвии. Мы были связаны с ней с самого начала, и эта связь, вероятно, была куда глубже, чем я прежде мог представить.
Меня охватило странное чувство, в котором смешались страх, гордость и неожиданное воодушевление. Всю жизнь я считал себя обычным человеком, не отличавшимся ни особым происхождением, ни выдающимися способностями. Я не был ни богат, ни знаменит, ни одарён чем-то таким, что выделяло бы меня среди окружающих. А теперь выяснялось, что за моей фамильной историей стоит событие, которому уже две тысячи лет, и что от решения моего предка, сделанного у креста, тянется нить к сегодняшнему дню. Это не делало меня лучше других людей и не давало права распоряжаться чужими судьбами, но помогало понять, почему отец так бережно хранил ларец и почему, даже умирая от неизлечимой болезни, не захотел воспользоваться наконечником ради собственного спасения.
— Ты как ни крути связан с библейской историей, — тихо сказала Бетти.
Я поднял на неё глаза и улыбнулся.
— Удивительно другое: я связан с ангелом.
Я привлёк её к себе и поцеловал. Бетти ответила на поцелуй, положив ладонь мне на плечо. Если охрана наблюдала за нами через камеры, пусть не смущается: в конце концов, мы не собирались делать ничего предосудительного. И после всего пережитого у меня было полное право хотя бы на несколько секунд забыть о тайнах, угрозах и древних распрях, чтобы просто побыть рядом с женщиной, которую любил.
Затем я осторожно завернул наконечник в ткань и уложил его обратно в ларец. На мгновение задержал руку над открытой крышкой, словно хотел убедиться, что действительно готов отпустить эту часть своей жизни хотя бы на время. Потом закрыл ларец, поместил его в ячейку и запер дверцу. Щелчок замка прозвучал неожиданно отчётливо. Мне показалось, будто я поставил точку в одной истории, хотя прекрасно понимал, что на самом деле это лишь временная передышка.
— Всё, уходим, — сказал я.
Мы поднялись обратно и покинули банк. На улице стоял тёплый сентябрьский день. Солнце освещало фасады, в кронах деревьев ещё держалась зелень, лишь кое-где тронувшаяся золотистыми оттенками, а лёгкий ветер приносил запах сухой листвы и тёплого асфальта. Воскресенье располагало к прогулкам, и всё же людей было немного: несколько пар неспешно шли по тротуару, мужчина выгуливал собаку, у кафе за углом сидели посетители, наслаждавшиеся кофе и редким ощущением свободного дня. Город казался спокойным и безопасным, и на какое-то мгновение мне захотелось поверить, что так будет продолжаться всегда.
Но стоило нам свернуть за угол, как я заметил ярко-жёлтую Lamborghini, припаркованную у края дороги. Низкий кузов блестел на солнце, подчёркивая резкие линии машины, а её цвет был настолько вызывающим, что автомобиль казался чужеродным пятном среди сдержанных швейцарских фасадов. За рулём сидела Лилит. Она держала в пальцах длинную курительную трубку, и густой дым лениво поднимался из открытого окна, растекаясь по воздуху сизыми клубами. Лилит выглядела так, словно приехала не следить за нами, а на светский приём: безупречная одежда, уверенная осанка и выражение лица человека, привыкшего получать всё, что ему хочется. Роскошь она любила ничуть не меньше Габриэля, хотя у каждого из них был свой способ демонстрировать превосходство над окружающими. Габриэль предпочитал дорогие костюмы, сигары и внушительные автомобили, а Лилит выбирала вещи, которые невозможно было не заметить.
Она повернула голову и посмотрела прямо на нас. В её взгляде не было ни удивления, ни раздражения — только холодная уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не денется.
Бетти тоже заметила её. Лицо моей невесты сразу изменилось, улыбка исчезла, а взгляд стал жёстким. Она остановилась, и я почувствовал, как напряглись её плечи.
— Вот прилипла! — сердито произнесла она. — Может, пойти и набить ей морду? Наша схватка ещё не закончена.
По тону было понятно, что она не шутит. Бетти уже дралась с Лилит и знала, насколько опасна её противница. Но ещё лучше она знала собственные силы и не собиралась отступать только потому, что вокруг находились люди и камеры.
— Подожди, — сказал я, осторожно взяв её за руку. — Конечно, эта история ещё не закончена, и вы наверняка успеете подраться снова. Но давай не сегодня. Давай хотя бы один день посвятим нам двоим, а не древним войнам, пророчествам и бесконечным попыткам нас убить.
Бетти продолжала смотреть на Лилит, и я видел, как ей трудно было отвести взгляд. Та, в свою очередь, не спешила выходить из машины. Она лишь затянулась трубкой и выпустила в окно новую порцию дыма, будто давала понять, что никуда не торопится и прекрасно знает, какое впечатление производит.
— Она специально нас провоцирует, — процедила Бетти.
— Разумеется. И если ты сейчас бросишься к ней, она получит именно то, чего хочет. Не доставляй ей такого удовольствия.
Бетти наконец повернулась ко мне. Несколько секунд она изучала моё лицо, словно решала, стоит ли прислушиваться к голосу разума или всё-таки позволить себе закончить начатую схватку. Потом напряжение немного отпустило её плечи, а в глазах появилась знакомая мне мягкость.
— Ладно, — сказала она. — Сегодня будет твой день. Но только сегодня.
— Договорились, — ответил я и поцеловал её руку.
Мы пошли дальше, не удостоив Лилит ни словом, ни жестом. Я старался не оглядываться, хотя прекрасно чувствовал, что она продолжает следить за нами. Возможно, ей казалось, что она уже победила, раз сумела снова появиться на нашем пути и напомнить о себе. Но на этот раз я не собирался позволять ей распоряжаться нашим временем. Впервые за долгое время у нас появилась возможность провести день так, как хотели мы сами, и я намеревался воспользоваться ею сполна.
Пусть Лилит ждёт. Пусть ангелы продолжают спорить о воле Бога, а древние пророчества остаются в своих книгах. Сегодня я хотел быть просто Марком Симменом, человеком, который держит за руку любимую женщину и надеется, что хотя бы несколько часов мир оставит их в покое.
Потом мы поехали в Илльнау, чтобы забрать мой Volkswagen Golf и наконец разобраться с деньгами, которые Агасфер каким-то образом оставил в моей машине. По дороге Бетти старалась поддерживать непринуждённый разговор, словно мы отправились за покупками в соседний городок, а не возвращались к одному из самых странных эпизодов нашей жизни. Я был ей благодарен за это. После всего, что произошло за последние дни, мне хотелось хотя бы ненадолго почувствовать себя обычным человеком, у которого есть автомобиль, квартира и финансовые заботы, пусть даже последние измерялись десятью миллионами швейцарских франков.
Дома у Светланы никого не оказалось. Я позвонил в дверь, подождал, затем ещё раз проверил телефон, но никаких новых сообщений от неё не было. Я надеялся, что она уже вернулась из кантональной полиции и смогла спокойно заняться своими делами, однако оставалось только гадать, что там происходило. На автостоянке, к счастью, стоял мой Golf. Машина выглядела совершенно обычно, словно в ней не было ничего, что могло бы привлечь внимание полиции, журналистов или охотников за древними реликвиями. Я открыл дверь и заглянул в салон. Мешки с деньгами лежали на прежнем месте.
Я перенёс их в багажник, стараясь не привлекать лишнего внимания, а затем мы с Бетти погрузили их в её Audi и отправились ко мне домой. Свой авт омобиль я пока оставил на стоянке с надписью Besucher. Пересчитывать деньги я не стал. Агасфер назвал сумму, и у меня не было причин полагать, что он солгал. Да и что изменилось бы, если бы я обнаружил, что там не десять миллионов, а девять с половиной или, наоборот, десять с небольшим? Сама по себе эта сумма была настолько огромной, что несколько купюр погоды не делали.
Настоящая проблема заключалась в другом: я совершенно не представлял, что делать с таким количеством денег.
Когда мы занесли мешки в квартиру, я поставил их посреди гостиной и некоторое время смотрел на них, словно надеялся, что они сами подскажут мне решение. В обычной жизни подобная находка могла бы показаться невероятной удачей, но мне она приносила скорее головную боль. Деньги принадлежали Агасферу, хотя он и не объяснил, почему решил оставить их именно мне. Возможно, это была плата за то, что я должен был сделать, возможно, попытка загладить вину за какие-то давние поступки, а возможно, очередная часть его плана, смысл которого откроется значительно позже. Но после смерти Агасфера спросить было уже не у кого.
— И что ты собираешься с ними делать? — спросила Бетти, присаживаясь на диван и бросая взгляд на мешки.
— Если бы я знал! — Я развёл руками. — Я могу отнести их в банк, но там неизбежно возникнут вопросы. Десять миллионов наличными — не та сумма, которую можно просто положить на счёт и спокойно пойти домой. Откуда у меня эти деньги? Почему они находились в машине? Кто такой Агасфер и на каком основании он решил передать мне состояние? Мне придётся объяснять всё это людям, которым я не могу рассказать даже половины правды.
— Для ангелов деньги не имеют ценности, — спокойно сказала Бетти. Она безразлично смотрела на купюры. Как дети на осенний листок на асфальте.
Я взглянул на неё с любопытством. До сих пор мы говорили преимущественно о небесных войнах, иерархии, Эдеме и существах, способных одним движением руки изменить ход человеческой жизни. Но экономика ангелов, как ни странно, меня заинтересовала не меньше. Я всё-таки получил образование в области экономики и права, а потому не мог не задуматься о том, как устроено общество, в котором деньги вообще не нужны.
— Совсем никакой ценности? — переспросил я. — Даже золото?
— Золото существует в природе, как и другие металлы. Оно может обладать определёнными физическими свойствами, но само по себе не делает своего владельца важнее остальных. В Эдеме нет экономики в человеческом понимании, нет страхового рынка, банковских и почтовых услуг, денежных купюр и привычной вам системы собственности. Никто не покупает пищу, потому что не нуждается в ней так, как люди, никто не страхует своё жилище от пожара, никто не копит капитал на старость. И нет эксплуатации в том виде, в каком вы её знаете.
— То есть у вас коммунизм? — Я вспомнил кое-что из экономической теории, которую изучал в университете, и имена мыслителей, пытавшихся представить общество без частной собственности и классового неравенства. — Маркс, Энгельс, Ленин могли бы обрадоваться, узнав, что их идеи в каком-то смысле уже воплощены на небесах.
Бетти задумалась, а затем кивнула.
— Хм… Если говорить об отсутствии денег, частного накопления и борьбы за материальные ресурсы, то можно провести такую аналогию. Но не торопись делать выводы. Ваши теоретики представляли себе общество людей, а люди обладают телами, потребностями, желаниями и ограниченным временем жизни. Мы устроены иначе. У нас нет необходимости распределять хлеб, жильё или медицинскую помощь, потому что большинство подобных проблем просто не существует. Поэтому называть наш порядок коммунизмом можно разве что в очень условном смысле.
Она ненадолго замолчала, и её лицо стало серьёзнее.
— Кроме того, не думай, что отсутствие денег означает отсутствие противоречий. У нас бывают мятежи, расколы, борьба за влияние и споры о том, кто имеет право принимать решения. Существует иерархия, а сами ангелы далеко не одинаковы. Кто-то обладает большей силой, кто-то — более глубоким пониманием устройства мироздания, кто-то стоит ближе к Нему, если вообще можно говорить о близости в таком смысле. И, конечно, далеко не все согласны с тем, как устроен наш мир.
— Значит, у вас всё-таки есть неравенство, — заметил я. — Просто оно не измеряется деньгами.
— Именно. Ты начинаешь понимать. Материальные богатства не имеют для нас прежнего значения, но это не означает, что все существа равны по возможностям или положению. Ангел низшего чина не может просто объявить себя равным архангелу, как человек не может одним желанием стать сильнее, мудрее или могущественнее. Впрочем, среди ангелов нет единого мнения о том, справедлива ли сама иерархия. Одни считают её естественным порядком, другие уверены, что она превратилась в инструмент власти. И если ты думаешь, что мятеж Люцифера возник только из-за его гордыни, то всё несколько сложнее.
Я сел рядом с Бетти, стараясь не смотреть на мешки. Мне было трудно представить общество, в котором не существовало бы денег, но сохранялась борьба за положение. На Земле материальные ресурсы во многом определяли власть, однако человеческая история показывала, что даже после устранения одного источника неравенства на его месте нередко возникал другой. Если убрать деньги, останутся влияние, происхождение, способности, доступ к знаниям и право принимать решения. И, судя по словам Бетти, небесный мир не был исключением.
— А внешне вы тоже отличаетесь друг от друга? — спросил я. — Или все ангелы выглядят примерно так же, как ты, Габриэль и остальные, кого я видел?
Бетти рассмеялась.
— Ты бы удивился, если бы увидел некоторых херувимов. Не все они похожи на людей с крыльями. Есть такие, рядом с которыми даже персонажи ваших фильмов ужасов показались бы милыми и безобидными. А серафимы могут иметь множество крыльев и облик, который человеческое сознание едва способно воспринять: львиные или орлиные головы, необычные пропорции, несколько лиц, если вообще уместно называть их лицами. Вы привыкли изображать ангелов в виде прекрасных мужчин и женщин с белыми крыльями, потому что так вам проще их представить. Но это лишь один из возможных обликов, и далеко не самый распространённый.
— А те существа, которых в Библии называют Престолами? — вспомнил я. — Они тоже выглядят так необычно?
На этот раз Бетти не засмеялась. Она посмотрела куда-то поверх моего плеча, словно пыталась подобрать слова для описания того, что человеку трудно понять даже в теории.
— Престолы вообще находятся за пределами привычных представлений о живых существах. Некоторые описания древних пророков довольно близки к тому, что можно увидеть, но человеческий язык всё равно слишком ограничен. Ты можешь представить колесо, сияние, множество глаз, движение, которое одновременно происходит в нескольких направлениях, — и всё равно это будет только попытка перевести увиденное на язык земных образов. Престолы не столько передвигаются в пространстве, сколько существуют в иной связи с ним. Они ближе к Нему, чем большинство других ангельских чинов, и выполняют задачи, о которых я не могу рассказать тебе во всех подробностях.
— Ты говоришь так, словно даже ангелам не всё известно об устройстве Эдема.
— Конечно, не всё. Ты почему-то решил, что если мы существуем дольше людей и обладаем большими возможностями, то знаем абсолютно всё. Это не так. Мы не всеведущи. Мы можем видеть то, что недоступно вам, перемещаться между мирами, воспринимать время иначе, чем люди, но это не делает нас равными Ему. Даже самые могущественные из нас не знают всех замыслов Творца. А некоторые из ангелов, кстати, предпочитают притворяться, будто знают.
Последние слова Бетти прозвучали с такой выразительной интонацией, что я сразу подумал о Габриэле. Тот действительно производил впечатление существа, которое считало собственное мнение окончательной истиной, а любые возражения — досадной помехой. Возможно, подобная уверенность и помогала ему сохранять высокое положение. Или, наоборот, была следствием власти, которой он обладал слишком долго.
— Так расскажи мне подробнее, — попросил я. — Как вообще устроена ваша иерархия? Я знаю о херувимах, серафимах и архангелах, но всё это пока выглядит как набор названий из религиозных книг.
Бетти устроилась поудобнее и начала объяснять, а я слушал её с тем вниманием, с каким когда-то слушал университетских преподавателей, когда они разбирали сложную систему, где каждый элемент зависел от остальных.
Она рассказала, что привычная людям классификация ангельских чинов лишь приблизительно отражает устройство небесного мира. В человеческой традиции обычно выделяют девять чинов, объединённых в три триады. К высшей триаде относят Серафимов, Херувимов и Престолы; к средней — Господства, Силы и Власти; к низшей — Начала, Архангелов и Ангелов. Но, по словам Бетти, такая схема была создана людьми, которые пытались систематизировать увиденное и услышанное, используя собственные представления о власти и порядке. Она не являлась исчерпывающим описанием всего, что существовало в Эдеме.
Серафимы, объяснила она, были связаны с непосредственным созерцанием Божественного присутствия. В человеческих текстах их часто описывали как огненных существ, потому что сияние вокруг них было настолько интенсивным, что свидетели воспринимали его как пламя. Херувимы обладали иной природой: они были хранителями знания, границ и тайн, а некоторые из них исполняли обязанности стражей мест, куда нельзя было допускать посторонних. Вспомнив закрытые ворота из своего сна, я невольно подумал о херувиме с огненным мечом, охраняющем путь в Эдем, но пока не стал перебивать Бетти.
Престолы, продолжала она, представляли собой совершенно особую категорию существ, через которые проявлялись порядок и устойчивость мироздания. Они не занимались управлением в человеческом смысле и не отдавали приказы, как военачальники. Их существование было связано с теми основами реальности, которые люди лишь начинали пытаться описывать с помощью математики и философии. По словам Бетти, даже среди ангелов далеко не каждый мог приблизиться к ним, а попытки представить их в человеческом облике были столь же бесплодны, как попытки изобразить музыку в виде географической карты.
Среднюю триаду составляли Господства, Силы и Власти. Названия звучали так, словно речь шла о различных подразделениях одной огромной администрации, и я не удержался от замечания, что небесная бюрократия, судя по всему, не уступает земной в любви к должностям и званиям.
— Не совсем, — возразила Бетти. — Господства отвечают за координацию и поддержание порядка в тех областях, которые им поручены. Силы связаны с противодействием разрушительным воздействиям, которые могут нарушить равновесие миров. Власти стоят на границах между порядком и хаосом, если тебе так проще понять. Но не представляй себе их в виде чиновников, которые сидят за столами и заполняют отчёты. Их деятельность может охватывать целые миры, а иногда даже такие процессы, которые люди не способны заметить.
Низшая триада была ближе всего к тому образу ангелов, который сложился у людей. Начала наблюдали за развитием отдельных народов и обществ, хотя это вовсе не означало, что они управляли каждым событием или решали за людей, кому жить, а кому умереть. Архангелы руководили крупными задачами и военными силами, когда возникала необходимость вмешательства. Обычные ангелы выполняли самые разные поручения, в том числе те, что касались людей, — от передачи сообщений до наблюдения за теми, чья жизнь по каким-то причинам оказывалась связана с небесными событиями.
— Значит, ты была одним из тех ангелов, которых посылают к людям? — спросил я.
— Да, хотя слово «посылают» не всегда означает приказ в привычном смысле. Иногда это поручение, иногда добровольный выбор, иногда решение, которое принимается на основании обстоятельств. Моя история немного сложнее, чем ты думаешь. Но давай не будем сейчас возвращаться к ней.
Я кивнул. Я знал, что между нами оставалось немало вопросов, на которые Бетти пока не хотела отвечать, и не собирался превращать наш разговор в допрос. Она и так рассказала мне больше, чем я мог представить ещё неделю назад.
— А Михаил? — спросил я. — Он занимает высшее положение среди архангелов, верно?
— Михаил командует небесным воинством и обладает огромной властью, — ответила Бетти. — Но не путай военное командование с абсолютным превосходством над всеми существами. Его положение очень высоко, однако оно не делает его равным Творцу. Михаил привык, что ему подчиняются, и порой забывает, что власть — это обязанность, а не доказательство личного совершенства.
Я вспомнил её рассказы о том, как Михаил обращался с ангелами низших чинов, и понял, что за строгой иерархией Эдема скрывались те же проблемы, которые встречались в человеческих армиях и государственных учреждениях. Разница заключалась лишь в масштабах: если земной командир мог отправить солдат на гибель ради победы, то небесный военачальник, по словам Бетти, распоряжался существами, чья жизнь измерялась не годами, а эпохами.
— И Люцифер когда-то стоял рядом с Богом? — спросил я.
— Он занимал исключительно высокое положение и был одним из самых могущественных существ. Именно поэтому его мятеж оказался таким опасным. Он знал устройство небесного порядка, понимал, как работают его механизмы, и обладал достаточной силой, чтобы увлечь за собой огромную часть ангелов. Но он не был равен Богу, как бы сам ни хотел в это верить. Его трагедия в том, что он перестал различать могущество и право. Он решил, что если способен бросить вызов Творцу, значит, имеет на это право.
— А остальные ангелы? Они просто выбрали сторону?
— Не все. Кто-то последовал за Люцифером из убеждения, кто-то из страха, кто-то потому, что был недоволен существующим порядком. Некоторые решили, что Михаил прав, другие предпочли остаться в стороне. Ты уже знаешь, что я принадлежу к тем, кто не захотел участвовать ни в мятеже, ни в войне Михаила. И поверь, это тоже имело свою цену. Когда общество раскалывается на два лагеря, нейтралитет редко устраивает обе стороны.
Бетти говорила без горечи, но я чувствовал, что за её спокойствием скрывались долгие годы одиночества и разочарования. Она не стремилась ни к власти, ни к признанию, однако её отказ выбирать между двумя воюющими сторонами сам по себе был выбором, за который пришлось заплатить.
Я снова посмотрел на мешки с деньгами. Они по-прежнему лежали посреди комнаты, громоздкие и неуместные, словно реквизит из чужой жизни. Ещё недавно десять миллионов франков могли показаться мне ответом на множество человеческих проблем. Теперь же, после рассказа Бетти, я видел в них скорее символ того, насколько различными могут быть представления о ценности.
— Занятно, — произнёс я. — Получается, что франки в Эдеме совершенно бесполезны. А что же там действительно ценно?
Бетти посмотрела на меня так, словно ответ был настолько очевиден, что мне следовало догадаться самому.
— Любовь! — сказала она. — Любовь Его к нам — вот высшая ценность. Всё остальное вторично. Сила, знание, положение, способность создавать звёзды или перемещаться между мирами — всё это не имеет смысла, если ты не чувствуешь Его любви и не понимаешь, что она означает. Именно ради этой любви среди ангелов и идёт борьба. Не классовая и не расовая, не за деньги и не за земли. Каждый хочет быть ближе к Нему, хочет чувствовать, что Он видит его, что он не забыт, что он по-прежнему нужен Творцу.
Она произнесла это с такой искренностью, что я не сразу нашёлся с ответом. В её голосе не было ни привычного высокомерия Габриэля, ни яростной уверенности Лилит. Только тоска по чему-то, что она когда-то знала, а теперь, возможно, потеряла. Я вдруг понял, что для Бетти небесная история была не просто рассказом о древнем мятеже. Это была её собственная жизнь, растянувшаяся на немыслимое количество времени, наполненная ожиданием, надеждой и разочарованием.
— У людей это называется «борьбой за место под солнцем», — заметил я. — И мне кажется, что сама идея могла прийти к нам от вас, ангелов. Мы тоже стремимся к признанию, хотим, чтобы нас любили, чтобы нас замечали и считались с нами. Только вместо Божественного света у нас деньги, карьера, власть и общественное положение. Мы часто убеждаем себя, что хотим богатства, хотя на самом деле хотим доказать, что чего-то стоим.
— Да, возможно, — тихо ответила Бетти. — Возможно, вы унаследовали от нас не только стремление к любви, но и страх её потерять.
Она взяла меня за руку, и я переплёл свои пальцы с её пальцами. В комнате стало тихо. За окном продолжалась обычная воскресная жизнь, машины проезжали по улице, кто-то разговаривал с соседями, а в моей гостиной лежали десять миллионов франков, которые я не знал куда деть. Но впервые за долгое время я подумал, что, возможно, проблема не в деньгах и даже не в том, кому они принадлежат. Проблема была в том, что люди слишком часто принимали средство за цель, а власть — за доказательство любви.
Я не знал, действительно ли стремление к Божественному свету стало прообразом человеческой борьбы за место под солнцем. Возможно, Бетти просто искала объяснение тому, что связывало мир людей с миром ангелов. Но мне нравилась эта мысль. Она позволяла взглянуть на привычные человеческие слабости иначе и напоминала, что даже за самыми громкими конфликтами порой скрывается простое желание быть замеченным и не остаться в одиночестве.
Я повернулся к Бетти и улыбнулся.
— Что ж, если любовь и вправду ценнее всего остального, то мне, пожалуй, повезло больше, чем Агасферу с его десятью миллионами.
— Почему? — спросила она, хотя по её улыбке было видно, что ответ она уже знает.
— Потому что у меня есть ты.
Бетти ничего не сказала, только придвинулась ближе и поцеловала меня. А мешки с деньгами так и остались лежать посреди гостиной, ожидая, когда я наконец решу, что с ними делать.

Эпилог. Возвращение

Светлана Фойерштайн никогда не считала себя человеком, способным поверить в чудо. По образованию она была медиком, по профессии — криминалистом, а по складу ума оставалась исследователем, привыкшим доверять фактам, результатам анализов и воспроизводимым экспериментам. Даже после встречи с ангелами, после невероятных событий, в которых ей довелось участвовать, она не перестала верить в науку. Напротив, теперь она понимала, насколько мало человечество знает о природе жизни и насколько узки границы привычного ему знания.
Всё началось с фрагмента ДНК, который она обнаружила при исследовании наконечника копья. Светлана понимала: перед ней нечто уникальное. Генетический материал, связанный с человеком, жившим две тысячи лет назад, сам по себе представлял величайшую научную загадку. Но если верить тому, что рассказал Габриэль, и тому, что она видела собственными глазами, речь шла не просто о древнем человеке. Этот материал принадлежал Иисусу Христу.
Мысль о том, что однажды можно будет восстановить живой организм на основе столь древнего генетического материала, казалась безумной. Однако Светлана была не только криминалистом, умевшим извлекать и анализировать биологические следы, но и медиком, знакомым с клеточными процессами. Она разработала собственную методику, которая, как ей казалось, позволяла внедрить сохранившийся фрагмент ДНК в живую клетку и использовать её для начала развития нового организма. Ей пришлось решать множество сложнейших задач, проверять расчёты, пересматривать гипотезы и снова возвращаться к лабораторным записям. Она знала, что даже малейшая ошибка способна перечеркнуть всю работу.
Светлана никому не рассказывала о своих намерениях, даже в Центре криминалистических исследований. Слишком многое поставлено было на карту, слишком невероятным выглядел сам замысел. Она не знала, удастся ли ей добиться успеха, и не могла даже представить, какие последствия повлечёт за собой её эксперимент. Но в глубине души она чувствовала, что не вправе оставить открытие, способное изменить представления человечества о жизни, лежать забытым в памяти компьютера. И всё же, когда настал момент решиться, ею двигало не только научное любопытство. Ей хотелось узнать, что именно скрывалось в генетическом коде, который, по словам ангелов, был связан с самой природой Бога.
Эксперимент удался. Когда Светлана узнала, что беременна, она долго сидела неподвижно, глядя на результаты анализов. Она проверила их снова, затем ещё раз, словно надеялась найти ошибку, которая объяснила бы происходящее привычным и безопасным образом. Но ошибки не было. Её методика сработала, хотя она не могла до конца понять, почему всё произошло именно так и какую роль в этом сыграл тот самый фрагмент ДНК.
Беременность протекала без серьёзных осложнений. Светлана наблюдала за изменениями собственного организма с вниманием исследователя и одновременно переживала всё то, что переживает любая женщина, ожидающая ребёнка: тревогу, надежду, страх перед неизвестностью и тихую радость, которая с каждым месяцем становилась всё сильнее. Иногда ей казалось, что она совершила поступок, последствия которого не в силах предвидеть. В такие минуты она старалась не думать о копье, об ангелах и о том, что могло скрываться в генетическом коде её будущего ребёнка. Она просто клала ладонь на живот и прислушивалась к едва ощутимым движениям новой жизни.
Светлана продолжала работать, хотя постепенно сократила нагрузку в Центре и научилась позволять себе отдых, прежде казавшийся пустой тратой времени. Иногда она встречалась с Валентиной Борщ, которая по-прежнему собирала записи о событиях, связанных с наконечником копья Лонгина, и время от времени интересовалась, как идут дела. Валентина не пыталась расспрашивать Светлану о том, о чём та не хотела говорить, но однажды, когда они сидели за чашкой кофе, внимательно посмотрела на неё и заметила, что она стала какой-то другой.
— Ты словно всё время прислушиваешься к чему-то, — сказала Валентина.
— Наверное, потому, что теперь я не одна, — ответила Светлана и положила ладонь на живот.
Валентина улыбнулась, но не стала задавать новых вопросов. Возможно, она вспомнила всё, что им довелось пережить, и решила, что некоторые вещи лучше оставить без комментариев. В конце концов, после знакомства с ангелами и древними реликвиями даже самая невероятная догадка переставала казаться совершенно абсурдной. Но ни одна из них не могла предсказать, каким окажется ребёнок Светланы и что однажды он сделает.
Сын родился ранним утром, когда над городом только начинал рассеиваться туман. Роды были тяжёлыми, и первые часы Светлана почти не запомнила: голоса врачей, яркий свет, усталость, короткие вопросы, на которые она отвечала с трудом. Потом всё стихло, и ей положили на руки младенца, завёрнутого в белое одеяло.
— Поздравляю, у вас мальчик, — сказала акушерка.
Светлана осторожно приподняла край одеяла и посмотрела на сына. Он был крошечным, с тёмными волосами, мягкими чертами лица и крепко зажмуренными глазами. Его кожа была покрасневшей после рождения, нос казался слишком маленьким, а пальцы, сжимавшие её руку, были тонкими и удивительно цепкими. Он тихо пошевелился, сморщил лоб и открыл глаза.
Светлана замерла. Она не могла бы объяснить, что именно её поразило. Возможно, дело было в форме глаз, в выражении лица или в том, как внимательно младенец смотрел на неё, словно пытался не просто различить свет и тень, а понять, кто перед ним. Это длилось всего несколько секунд. Ребёнок моргнул, отвернулся и снова закрыл глаза, совершенно равнодушный к потрясению матери. «Глупости», — сказала себе Светлана.
Она слишком хорошо знала, как человеческое сознание ищет закономерности даже там, где их нет. Уставшая мать может увидеть в лице младенца черты отца, деда или кого-то из далёких предков. Воспоминания способны изменить восприятие, а сильные эмоции заставляют придавать значение самым обычным деталям. Нельзя делать выводы по одному взгляду новорождённого, тем более если речь идёт о предположении, которое невозможно проверить обычными методами.
Она поцеловала сына в лоб и прижала его к себе.
— Ты мой, — прошептала она. — Что бы ни случилось, ты мой сын.
Она назвала мальчика Даниэлем. Ей нравилось это имя — спокойное, ясное, не слишком редкое и в то же время обладавшее древней историей. Она не хотела давать ребёнку имя, которое сразу привлекло бы к нему ненужное внимание или заставило бы окружающих искать особый смысл там, где его могло не быть. Даниэль должен был расти обычным мальчиком, ходить в детский сад, учиться читать, задавать бесконечные вопросы и однажды самостоятельно решать, кем ему стать.
В первые месяцы Светлана старалась не искать в сыне ничего необычного. Она наблюдала за тем, как он растёт, как учится держать голову, следит глазами за движущимися предметами, улыбается ей и тянется к её рукам. Она убеждала себя, что, несмотря на невероятные обстоятельства зачатия, перед ней обычный ребёнок, которому нужны забота, любовь и защита. И, возможно, именно так всё и было — по крайней мере, до тех пор, пока Даниэль не начал проявлять характерные черты, которые Светлана не могла объяснить ни наследственностью, ни особенностями раннего развития.
Особенно странным было его лицо. С возрастом в нём всё отчётливее проступали черты, знакомые по древним изображениям и реконструкциям жителей Галилеи первого века. Тёмные глаза, форма носа, очертания скул, выражение лица — всё это казалось Светлане одновременно знакомым и невозможным. Она ловила себя на том, что подолгу рассматривает сына, а затем сердито одёргивала себя: внешнее сходство ничего не доказывало. Она была учёным и прекрасно знала, насколько обманчивыми могут быть совпадения.
Но однажды, когда Даниэлю исполнилось три года, произошло нечто, после чего она больше не смогла прятаться за привычными объяснениями. В тот день они гуляли в небольшом парке неподалёку от дома. Стояла тихая осень, деревья уже сбросили большую часть листвы, а влажная земля пахла дождём. Светлана шла по дорожке, погружённая в мысли, пока сын не остановился возле кустов. На земле лежал воробей. Его маленькое тельце было неподвижным, крылышки прижались к бокам, а открытый клюв казался почти чёрным. Птица была мертва.
— Мамочка, он спит? — спросил Даниэль.
Светлана присела рядом и осторожно посмотрела на воробья.
— Нет, милый. Боюсь, он умер.
Мальчик нахмурился. Он не заплакал и не стал задавать новых вопросов. Просто протянул руку, бережно поднял птицу с земли и прижал её к ладоням. Светлана хотела остановить его, объяснить, что мёртвое уже не может ожить, но слова застряли у неё в горле. В поведении сына было что-то необыкновенно серьёзное, словно он не собирался мириться с тем, что увидел.
Даниэль склонился над воробьём и тихонько подул на него. Всё произошло почти незаметно. Сначала Светлане показалось, что птица просто дрогнула от движения воздуха. Затем её крошечная грудка едва заметно поднялась. Воробей открыл глаза, встряхнул головой и забился в ладонях мальчика. Через мгновение он расправил крылья, вырвался на свободу и взлетел к голым ветвям дерева.
Светлана застыла. Она смотрела вслед птице, пока та не исчезла за крышами домов. Потом медленно перевела взгляд на сына. Даниэль улыбался — просто, спокойно, как улыбается ребёнок, которому удалось помочь кому-то, кто нуждался в помощи. Он не выглядел удивлённым и не ждал похвалы. Для него случившееся было естественным, словно он не совершил ничего особенного.
— Ты его вылечил? — едва слышно спросила Светлана.
— Он больше не хотел спать, — ответил мальчик и взял её за руку.
Она не нашла слов.
В тот вечер, уложив сына спать, Светлана долго сидела в темноте возле его кровати. Она вспоминала фрагмент ДНК, что выделила из анализа, наконечник копья, рассказы ангелов о божественном коде, способном раскрыть тайны самого Творения. До этого дня она могла убеждать себя, что её эксперимент привёл к созданию необычного, но всё же человеческого организма. Теперь подобное объяснение рассыпалось. Она видела то, чему не могла найти научного обоснования: её трёхлетний сын вернул жизнь существу, которое умерло.
И вдруг Светлана поняла то, чего прежде боялась даже предположить. Возможно, в живую клетку попал не просто фрагмент генетического материала. Возможно, вместе с ним в новый организм перешло нечто, что нельзя было измерить приборами, описать формулами или свести к последовательности нуклеотидов. Что-то, выходящее за пределы самой природы человека.
Она посмотрела на спящего Даниэля. В полумраке его лицо казалось лицом ребёнка, жившего в другой эпохе, среди пыльных дорог, оливковых рощ и каменных домов далёкой Галилеи. Светлана вспомнила изображения, которые изучала, и впервые позволила себе произнести про себя то имя, которое прежде казалось ей слишком невероятным.
Иисус. Не клон в привычном научном понимании. Не копия, созданная ради эксперимента. Не просто мальчик, в чьих клетках сохранился древний генетический код. Она не знала, каким образом это могло произойти и можно ли вообще объяснить случившееся словами человеческой науки. Но теперь она была уверена: в её сыне присутствовало нечто большее, чем наследие человека, умершего две тысячи лет назад.
За окном поднимался ветер. Ветки деревьев тихо постукивали по стеклу, а далёкие огни города мерцали в ночной темноте. Светлана осторожно накрыла сына одеялом и поцеловала его в лоб. Он пошевелился во сне, что-то пробормотал и снова затих.
Она не знала, что ждёт его впереди. Не знала, узнает ли кто-нибудь о случившемся, придут ли однажды ангелы и что скажут те, кто веками ждал возвращения Спасителя. Она понимала лишь одно: её эксперимент завершился совсем не так, как она представляла. Она хотела разгадать тайну древней ДНК, но вместо этого стала свидетельницей события, которое могло изменить судьбу всего человечества.
Две тысячи лет назад он пришёл в мир, чтобы принести людям надежду. Теперь он родился вновь — ребёнком, которому предстояло прожить собственную жизнь, в мире, изменившемся до неузнаваемости.
И никто, кроме Светланы, пока не знал, что Иисус вернулся. Хотя сова, что сидела на ветке напротив дома, по ночам заглядывала в окно.
(13 октября 2026 года, Винтертур)

Содержание:
ПО ТУ СТОРОНУ СИГНАЛА, мистический рассказ
НАКОНЕЧНИК ЛОНГИНА, мистическая повесть
Пролог. Три волхва
Глава 1. Копье
Глава 2. На почте
Глава 3. Книга
Глава 4. После тренировки
Глава 5. Смерть Христа
Глава 6. Банковская ячейка
Глава 7. Металл, которого нет
Глава 8. Библиотекарь Борщ
Глава 9. Сова
Глава 10. ДНК из прошлого
Глава 11. Лилит и Агасфер
Глава 12. Бегство
Глава 13. Откровения Светланы
Глава 14. Фиолетовый нимб
Глава 15. Вечный Жид
Глава 16. Габриэль
Глава 17. Эдем
Глава 18. Десять миллионов франков
Эпилог. Возвращение

Аннотация

Древняя реликвия, тайны которой способны изменить представление о жизни, смерти и самой природе Бога. Обычный почтовый служащий Марк Симмен неожиданно оказывается втянут в опасную игру, где переплетаются древние легенды, научные загадки и силы, существование которых невозможно объяснить. Ангелы и бессмертные, тайны прошлого и угрозы будущего — у каждого своя цель, и не все готовы раскрыть правду.
Но почему именно Марку доверена судьба загадочного артефакта? И какую цену придётся заплатить тому, кто осмелится прикоснуться к тайне, пережившей тысячелетия?