Рассказ-откровение Дорога в Святую обитель

I.Дорога.

        Мысль о путешествии в Николо-Сольбинскую обитель – Русский Православный женский монастырь, единственный в мире, имеющий сразу три (!) колокольни, так-таки и воплотившаяся в жизнь тринадцатого июля две тысячи двадцать четвёртого года в день праздника Православной церкви – Собор Двенадцати апостолов, отмечаемый на следующий день после празднования памяти первоверховных апостолов Петра и Павла, возникла у меня как-то вдруг – нежданно-негаданно, но не просто так (хотя, это я понял потом, а не сразу, однако, наверняка). Мой одноклассник Павел, с которым мы не встречались чуть ли не со школьного выпускного бала, то бишь уже более сорока годов, пригласил меня на фестиваль колокольного звона в эту самую Святую обитель. Он рассказал, что является соорганизатором этого мероприятия, а кроме того, ещё и примет в нём участие лично, потому как служит звонарём в храме Архангела Михаила, что в селе Загорново Раменского района Московской области, уже много-много лет.
        Нужно, признавшись, упомянуть: сходу благодарно приняв предложение Павла – безусловно интересное и впечатляющее, изучив в дальнейшем различные маршруты и способы перемещения в ту пу;стынь[ «Пу;стынь» – в Православной (Русской, в частности) традиции – келья, скит или монастырь, располагающийся в пустынной, незаселённой местности или значительно удалённый от основного монастырского поселения.] из своего нынешнего пристанища – с противоположенной стороны Московской области, я рассчитал, что на одну только её колёсную составляющую в оба конца – то есть от моего дома до обители и обратно – придётся никак не менее десяти (!) часов. Учтя же, что по дороге мне предстоит сделать двенадцать (!) пересадок с одного вида транспорта на другой, то есть моё путешествие непосредственно привязано к расписанию всяких там автобусов, электричек и маршруток, мне вменяется также принять и следующее неизбежное: она – дорога – назначает время моего выхода на неё на рассветные 04:00 и приводит стрелки часов возвращения в мои пенаты к циферблатному апогею – к полу;ночным 24:00. Значит, всё моё путешествие займёт без малого сутки! Ошалев от такой перспективы и усомнившись, выдержу ли я всё это чисто физически – опасаясь, что мой личный «апогей» наступит раньше циферблатного, я тут же принялся; искать повод для себя и оправдание перед Павлом: как бы так обставиться какими-нибудь «причинами» невозможности выполнения моего обещания «буду обязательно! и – не премину!» – ну, чтобы не ехать.
        Однако, практически накануне колокольного фестиваля, в моей жизни произошло скорбное событие – скоропостижно скончался мой старший двоюродный брат Артур, с которым мы были духовно близки, который помогал мне в делах, да и научил многому. Это и определило: «Каких бы усилий мне это не стоило, но я обязательно посещу то Святое место – и пусть все дорожные препоны и возможные путевые испытания обратятся, как бы, моим паломничеством! А посему, ехать нужно – все-не-пре-мен-ней-ше!» К тому же, моя житейская опытность давно мне доказала, что в миру ничего «просто так» не случается: ни в явлениях, ни в замыслах, ни в поводах или причинах к их непременному воплощению.
        Итак, пошли-поехали.
        Я поставил будильник на три тридцать утра, дабы перед выходом успеть выпить чашечку «ко;фэ», покормить свою кошку и своевременно прибыть в точку начала своего паломничества – автобусную остановку, с которой на дежурном автобусе для сменного персонала окрестных предприятий добраться до железнодорожной станции, находящейся в нескольких километрах от меня. Чтобы уже с неё на первой же электричке отправиться в своё пятисоткилометровое путешествие.
        Проспав всего-навсего-то часа три, меня что-то пробудило ещё до сигнала будильника, сразу же настроив мою нервную систему на взволнованное равновесие, показавшееся мне, впрочем и почему-то, естественным. Ну, хотя бы, наверное, и потому, что накануне я лёг почивать лишь с одной данной себе установкой – «не про-спи!» И вот, открыв глаза и ещё не успев подумать, дескать, «не пора ли вставать?!», заведённый сигнализатор, точно в установленный ему срок, разразился неистовыми воплями: «Встать! Вста-ать! Вста-а-ать!»
        Пропуская подробности щепетильных сборов в дальний путь, а также нюансы многократно за многие годы проделанного мною пути – от моего пристанища до города Сергиев Посад, продолжу с того момента, когда я уже прибыл на его железнодорожный вокзал. И даже чуть дальше: начну с того, что я, заняв своё место во вполне комфортабельном автобусе межрайонного сообщения, отправился с городского автовокзала до села Нагорье. Кстати, в том селе есть чему подивиться. К тому же, оно находится всего-то в сорока пяти километрах (против пятисот, к преодолению которых я уже приступил) от города Переславль-Залесский, входящего в Золотое кольцо России. В Нагорье мне следовало «поменять колёса» ещё раз, чтобы на маршрутке местного значения уже через каких-то двадцать – двадцать пять мнут прибыть в пункт моего устремления – Николо-Сольбинскую киновию[ «Киновия» – монастырь с общежительной формой проживания послушников (в отличии от келии и скита), которым руководит игумен/игуменья.].
        Да, замечу, в этот день чрезвычайно повезло с погодой: ясное небо с небольшими перистыми облачками, щекочущими глаза своею утреннею девственностью, сбивающимися то там, то сям в скромные венчики, не бросающие при этом и пятнышка тени ни на что, а лишь придающие шарм лазуревой вышине над головой, подчёркивали его бесконечность, чистоту и непредвзятость. Хотя гидрометцентр и назначил погоде быть сегодня переменчивой, ничто не давало и капли сомнения, что эта поездка не останется не запечатленной во мне на долгие годы, а коли сподобиться, то и навсегда.
        С автовокзала Сергиева Посада мы отправились точно по расписанию. Избегая центральные улицы, всегда заполненные туристическими шараханьями и светофорными оправданиями, обходя их по старинным улочкам и переулочкам, пережившим на своём веку не одну смуту и нашествие, наш полупустой автобус уже через каких-то пятнадцать минут и без особой натуги выбрался из городской застройки за её черту. Урбанистическая архитектура и мирская суета скрылись долой и из глаз моих, и из водительского зеркала заднего вида, как будто бы всего того – каждодневного человеческого бытия – в них и небывало, очистив взоры для постижения и принятия иной красы.
        Мы въехали в другой мир: волшебный своим безмятежным спокойствием, как будто бы полной чашей и бескрайней радостностью. Так всегда представляется гостям чужая жизнь: мол, сплошь чудеса природные, да нерукотворные, обустроенность ладная, за так кем-то данная, заполненная манной небесной, да беззаботье всех и каждого в абсолютном счастье.
        Мчались мы по этому счастливому новому для нас миру без толчков и привередливостей, миру сказочных полей и лесов, холмов и болот, время от времени, вежливо и без каверз перемежающихся между собой и меняющимися друг с другом местами. Правда, иногда, ну так – для разнообразия, чудесная сказка за окном притормаживала, спотыкаясь о свои небольшие, порою древние веси[ «Весь» (уст.) – деревня, селение.], чаще всего проскакивающие мимо нас почти незамеченными, потому как автобус, чуть пригашая свою скоростную удаль, останавливался буквально на минутку только в некоторых из них, да и то лишь «по требованию».
        В остальном же – звенящая чистыми колокольцами да бубенцами получуждая нам нарочитость. Приставка «полу» к слову «чуждая» оставалась неотъемлемой по всей дороге нашего следования: и не только потому, что нас везли по закатанной в асфальт трассе с артикулом 46К-8400, с преднамеренно понатыканными на всём пути вменяющими знаками и указующими билбордами – на заграничном, «прибамбашенном»[ «Прибамбашенный» (от «прибамбасы» (сленг) – не является литературным словом) – что-либо, дополненное какими-либо дополнительными функциями, аксессуарами.]  всяческими новомодными гаджетами «сэконхенде»[ «Секонд-хенд» (сленг) – от английского словосочетания «second hand» (дословно «вторая рука»): термин, обозначающий вещи бывшие в употреблении у других.]; однако же – отечественной и, почти, без перекрёстных помех.
        Впрочем, вся эта се;рвисная приземлённость не умаляла, не коробила восторженных без пафоса, как детская искренняя непосредственность, впечатлений. А скорее наоборот: подчёркивала на контрасте то, что дорога наша – праведная, что всё это и есть наша жизнь – не горделивых, а достойных, что это – наша страна, прокладывающая свой истовый путь и истово же по нему идущая. И все мы – и в ней, и на этом пути – ни гости, ни попутчики, ни мухи на возу[ «Муха на возу» - фразеологический оборот: человек, хвастающийся чужими трудами так, словно в них он принимал или принимает значительное участие.], отнюдь; но! – резиденты, то есть граждане своей – нашей страны России на все сто. И это едино и всецело! А ещё и то, что всё наносное и скверное – сгинет в свой срок и изыдет[ «Изыйти» (уст.) – выйти наружу, из себя.] из нашей жизни, провалится в тартарары. Но наступит это благословенное время лишь тогда, когда мы наконец-то обретём должные знания, разумения и силы, чтобы перестать обманывать себя и ближних, прекратим лукавить и корыствоваться[ «Корыствоваться» (уст.) – пользоваться чем-либо в своих корыстных целях, извлекать выгоду нечестным путём.], поймём и примем своё и наше предназначение.
       Я алкал красоты Смоленско-Московской возвышенности, упивался ими и не мог насладиться ни вдоволь, ни на чуть. Она поражает своей непохожестью на какие-либо другие физико-географические автономии. Здесь и высокие холмы, они же низкие горы – где-то абсолютно лысые, где-то заросшие всем чем угодно, и бескрайние урочищные равнины с лесами и перелесками, с полями и лугами, с бесчисленными речками и речушками, с непроходимые болотами и марями[ «Марь» – болото, с выросшими на нём деревьями.], трясинами и топями. В летний зной равнина представляется то ухоженными полями или разноцветными лугами, то выжженной степью, разрезаемыми лесными клиньями и перелесочными клинками. Всё пока;занное она постепенно уводит за черту горизонта или же упирает в трепещущую в дальнем мареве лесную ленточку, больше похожую на горную гряду или же на мираж на столь неизмеримом на глазок расстоянии. Или заменяет их долготу на поднимающиеся перед глазами до небес непроглядные боры и чащи. Время от времени странствующий оказывается то на дне лощинной долины, то, как будто бы, на вершине лобного плоскогорного плато. Оттуда – с вершины – пред его взором распахиваются наши бескрайние просторы, сравнимые, разве что, с природными широтой и открытостью души русского человека.
        Феерическое буйство полевых и луговых цветов, окультуренных злаков и целебного к приятию разнотравья – люпина, пижмы, ромашек, рапса, сурепки, ковыля, репешки, репейника, всеми своими цветами и оттенками белого, розового, красного, фиолетового, лилового, зелёного, золотого, жёлтого – являлось повсеместно. Разноцветья, уж я и не знаю – каким образом и по чьему повеленью, то сбиваясь полковыми коробками, как на праздничном параде – по видам и родам войск, то смешиваясь друг с другом, как по команде «вольно, разойдись», или же как трудящиеся на первомайской демонстрации – то кучкующиеся, то разбредающиеся, встречали и провожали нас на всём пути, приветливо и без надменности гордясь собой, наполняя наши глаза и души белой завистью к их слаженной и одновременно не поло;нной[ «Поло;нный» (устар) – от «поло;н»: плен, неволя.] жизни. Издали эти поля походили на лоскутные одеяла с калейдоскопическими в своей неповторимости и замысловатости узорами, которые когда-то шили мои бабушка и мама.
        С бесподобием лугов и полей конкурировали лишь соль же чудотворные величественные лесные чащи. Мы влетали с открытых просторов в густые кущи как-то вдруг – без приле;сковых прелюдий: р-р-р-аз – и мы уже там, как в детском фильме – «Сказка о потерянном времени»[ Художественный фильм-сказка, 1964г., режиссёр-постановщик Александр Птушко.]. Световая ярость в одно мгновение оборачивалась вечерними сумерками: с непривычки от такой резкой перемены глазам казалось, что свету пришёл конец, что его вмиг вырубили. Обратный процесс – выезд из чащобы – происходил столь же стремительно: вр-р-р-аз за окнами автобуса вновь являлся озарённый праздник – как будто бы по какому-то чародейскому мановению в кромешной темноте начиналась яркая, сочная, откровенно контрастная круговая кинопанорама.
        Дорога то плавно поднималась, то полого спускалась. На двух или трех её отрезках она взмывала вверх, а потом стремглав бросалась вниз, да так, что при подъезде подъем был виден за километр, а при спуске – о его конце невозможно было и догадаться. Несколько мест напомнили мне езду по горному серпантину: с крутыми поворотами на краях холмов перед глубокими оврагами, заросшими непроглядной и неразборной дурниной[ «Дурнина» – 1) сорная и/или неухоженная растительность, в частности – трава, непригодная для корма животных; 2) непроходимые заросли.], на дне которых всегда поджидают и непроходимые балки, и зати;неные болота.
        По пути мы пересекли множество малоприметных, а иногда картинно живописных водных артерий и «капилляров» с самоговорящими названиями – Дубна, Шустра, Чёрная, Берёзовка, Волинка, Каменка, Мечка. Некоторые уречья[ «Уречье» – береговая полоска вдоль реки.] местами были обустроены незатейливыми, но удобно обихоженными песчаными пляжами. Самой широкой предстала река Нерь или по-другому – Нерь Клязьминская, что означает «лей», впадающая в Волгу. Саму же Нерь питает речка Сольба, на берегу которой и устроилась та самая обитель, куда я держал своё посольство.
        Кстати, название реки – «Сольба» этимология[ «Этимология» – наука, раздел лингвистики, занимающийся историко-структурным происхождением слов.] относит, как один из вариантов, к угро-финским корням и растолковывает, как «живая вода». Или же, как «посольство», то есть «посещение» кого-либо или «прибытие» куда-либо.
        Взгляд кидался слева направо и обратно, стараясь разглядеть и объять и запечатлеть всё, до чего он дотягивался, к чему прикасался, что никак нельзя было пропустить. Не исчезающий, явственный восторг от всего этого зрелища и поминутное желание взять, да и умолить водителя замедлить ход, а лучше и вовсе остановиться, чтобы вырвавшись из автобуса, смешаться самому с этим трепещущим, блаженным разноцветьем, дабы поближе, повнимательнее рассмотреть и тактильно ощутить все его краски. А ещё б лучше – с разбега бухнуться в это блаженство всем своим телом, сознаньем и душой, которые уже в унисон вопияли: «Ты ищешь смысл?! Он – в гармонии!»
        А мы всё ехали и ехали. Душа плыла по волнам блаженственного созерцанья. Тогда мне вдруг захотелось, чтобы эта дорога к храму не кончалась никогда. И как потом окажется, с такой же жаждой я пожелаю не покидать ту Святую обитель, до которой всё-таки доберусь точно и в срок.
        Это был просто какой-то абсурд, ну, в лучшем случае, сюрреализм – одновременные и стройность, и хаотичность всего творившегося и вокруг, и внутри меня. И лишь по причине спёршегося в зобу дыханья, да ещё и из-за того, что мы всё ж таки ехали в рейсовом автобусе, шедшем строго по расписанию, утверждённому местным АТП, ни я, никто-либо другой так и не решились принудить водителя прервать его беспрестанную монотонность – профессиональное выполнение им своей работы, дабы, раскрыв чакры, познать налаженную кем-то прелесть окружающего нас мира.
        Наивысшей же точкой на пути нашего следования – на стошестидесятисемиметровой высоте над уровнем моря – стало село Нагорье, где я сделал ещё одну пересадку – на маршрутку. И уже менее чем через полчаса предстал перед вратами охранной белокаменной стены многовекового пристанища, естественно расположившегося посреди южно-таёжного соснового бора, наполненного памятными для меня запахами Балтийского взморья.
        Вдруг, на мгновение задержавшись под его арочным входом с иконой святителя Николая и с частицей его мощей над ним, оглядевшись по сторонам, словно чего-то ища – то ли, чтобы не оставить своё, то ли чтобы найти иное, не знаю уж чего или кого – силы в себе или чью-то поддержку, перед моими глазами в один миг промчалась история всей моей прошлой разнообразной жизни, а я в ней – и герой и зритель, и ведущий и ведомый. Тогда я ещё не знал, не разбирал, а от того и не понимал, насколько же необъяснимо схоже моё прошлое в переломах моей судьбы с историческими претерпе;ниями этого Святого прибежища.
        Я перешагнул порог. И вошёл в обитель.

II.История монастыря.

        История зарождения Николо-Сольбинского женского монастыря берёт своё начало в глубокой древности и исходит от мужской пу;стыни святителя Николая, появившейся на реке Сольбе на Быльцыном поле в четырёх километрах от нынешнего своего месторасположения. Точной даты её возникновения не известно. Но в писцо;вых книгах[ «Писцовые книги» – делопроизводственная документация, которая составлялась в России в XV-XVII веках в ходе и по результатам писцовых описаний земельных угодий, городской и сельской недвижимости, данных о составе населения и возложенных на него податях и повинностей.] первой половины XVI века имеются сведения о её наличествовании и сельскохозяйственной деятельности, по которым возможно сделать вывод о том, что в конце XV века Святая пу;стынь уже существовала.
        В 1506–1511гг. там же на Быльцыном поле зарождается Николаевский пустынный монастырь на Сольбе, который, по определённым косвенным обстоятельствам, возможно связать с самим преподобным Сергием Радонежским. В Смутное же время[ «Смутное время» – период истории государства Российского с 1598 по 1613 годы, начавшийся со смены царской династии Рюриковичей и завершившегося воцарением на Русский Михаила Фёдоровича – первого правителя Руси из династии Романовых. На этот период приходится и правления Бориса Годунова, и приходы Лжедмитриев, и польско-литовская и шведские интервенции, и освободительный подвиг Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, и крестьянское восстание Болотникова, и интриги бояр Шуйских. ], примерно в 1609 году, оба монастыря были полностью уничтожены польскими захватчиками.
        Второе рождение обители произошло в 1710 году, когда по прошению архимандрита Варлаама (в миру – Высоцкий)[ Родился в 1665 году в селе Домодедово Подольского уезда Московской губернии, скончался 25.07.1737г. и захоронен в Свято-Троицкой Приморской пу;стыни.] – духовника Императриц Екатерины I и Анны Иоанновны, земли разрушенных монастырей были переданы во ведение Борисоглебскому Песоцкому монастырю. Варлаам всю свою жизнь имел особую заботу о Сольбинской пу;стыни. Его трудами и на его личные средства там были построены каменный Успенский храм и деревянная Никольская церковь с приделом великомученицы Варвары. После пожара 1725 года Никольская церковь под попечением отца Варлаама была вновь отстроена и им же освящена: он продолжил обеспечивать монастырь необходимой утварью и всячески его поддерживать вплоть до своей кончины.
        Но в конце XIX-ого века монастырь пришел в полный упадок. Поэтому в 1903 году он был преобразован из мужского в женский. Настоятельницей была назначена игуменья Макария (в миру – Скудина), при которой киновия достигла подлинного расцвета: здесь подвизалось более 100 сестер, имелось обширное хозяйство, приносящее немалый достаток.
        В начале прошлого века очередная смута, а затем – Первая мировая война (1914-1918гг.), революции семнадцатого года и последующее на ними гражданское братоубийство (Гражданская война 1918-1922гг.), вновь круто изменили смиренный уклад Святой обители. Так в декабре 1918 в помещениях монастыря обустроилась коммуна. Там же расположился ещё и детский дом.
        Однако, уже в 1923 году все эти мирские образования на территории монастыря прекратили своё существование. Хотя монахини и продолжали посещать его Успенский храм, в 1937-ом помещения монастыря всё же были закрыты. Но несмотря на это, игумен Игнатий (в миру – Савочкин), настоятель Успенской церкви с 1923 по 1937 годы, продолжал духовно окормлять[ «Духовно окормлять» (церк.) – 1) Пастырское попечение о спасении, заключающееся в духовном наставничестве и молитве, 2) Духовное наставничество вообще.] прихожан, включая и полторы дюжины сестёр послушниц: община принимала новых членов, отец Игнатий совершал тайные постриги.
        Усилившиеся же гонения на веру привели к полному изничтожению паствы и разгону монахинь, две из которых – Анна Никитина и Агриппина Кукушкина – попали в заключение. А 20 августа 1937 года игумен Игнатий был расстрелян. Вместе с ним казнили иеромонаха Паисия (в миру – Елисеев), проведшего в храме всего две службы. Место их захоронения не известно до сих пор.
        В самом конце 1930-х годов монастырь вновь стал пристанищем для социально не защищённых: в нём открыли Сольбинский детский дом. Через десять лет там же расположили ещё и интернат для инвалидов Великой Отечественной войны.
        В 1954 году детский дом ликвидировали. Спустя семь лет таже участь постигла интернат. А на их месте была создана психиатрическая больница. Через четверть века закрыли и её. Полуразрушенные же и изуродованные строения монастыря возвернули в лоно Русской Православной Церкви.
        26 января 1999 года настоятельницей Николо-Сольбинского женского монастыря была назначена монахиня Еротиида: первого февраля она прибыла туда с тремя послушницами. Во многих лишениях, но с истовой верой они приступили к возрождению и восстановлению Святой обители…
        С тех пор трудами, стараниями и верой игумении Еротииды, сестер обители и других добрых людей Святая пу;стынь обрела новую жизнь. Ныне в монастыре построено и достраивается 12 храмов (храм святителя Спиридона Тримифунтского, храм святителя Николая, Успенский храм, храм блаженной Ксении Петербуржской, храм преподобного Сергия Радонежского, храм мученицы Валентины и другие), часовня, купальня на одном из природных источников реки Сольбы, жилые и хозяйственные помещения, рукодельные мастерские, создан медицинский центр; при обители открыты детский приют, общеобразовательная школа и профессиональный колледж, детский сад и ясли. Воспитанницы школы и колледжа получают всестороннее – и духовное, и светское образование, обучаются музыке и пению, живописи и иконописи, различному рукоделию, театральному искусству, кулинарии.
        Настоятельница Николо-Сольбинского женского монастыря игумения Еротиида (в миру – Гаджу Елена Михайловна) родилась в городе Кишинёве в 1965 году 18 октября. В 2015-ом матушка Еротиида удочерила девочку из дома малютки. А теперь у матушки уже семь удочерённых ею деток, старшей из которых девять лет. Первого июня 2021 года матушка Еротиида получила высокую общественную награду – нагрудный знак Первой степени «Мать-героиня».
        Возрождение Николо-Сольбинского монастыря могло случится и случилось лишь благодаря истовой Православной Вере, беззаветному усердию, праведному труду и служению многих людей: и тех, кто обрёл себя в обители, и тех, кто к сему, поведанному выше, оказался неравнодушным.
*
        От чего и почему жизнь и судьба монастыря, словно человека, приключилась именно так, как произошло?.. Почему я… здесь?! не крещёный, невоцерко;вленный, не отшельный – с трепетом в сердце и ураганным стремлением ума. Но при этом – без надсады спокойный и, даже, как будто бы одухотворённый. Ну, не здравого же сознания лишившийся я, в конце-то концов! «Почему» – вот задача!

III.Обитель.

        И вокруг – в воздухе, и внутри меня – в сознании и душе, завитало что-то малопонятное, а потому еле уловимое ощущение. Хотя, оно же, вроде бы как и знакомое, но почему-то позабытое, а ныне вдруг всколыхнувшееся чувство – чувство благостного удовлетворения и успокоения. Нежданная безмятежность, словно караулившая и ожидавшая меня, как будто бы давно уверенная в моём непременном приходе, объявилась враз и уж не покидала меня.
        Уединив своё сознание, я бродил по песчаным дорожкам обители, дышал откровенным воздухом природы и витающими таинствами истории, пропитанными и пронизанными многовековыми и многочисленными метаниями людских тел и душ, пришедшими в итоге к своему умиротворению, оказывавшихся здесь то ли по собственному желанию, то ли по чужой воле, тут же смирявшихся со своей участью или же бунтовавших до срока – внутри самих себя или на всеведении.
        Я ходил, ходил, ходил – без углов, тупиков и краёв по ковру из песка, за века перетёртому пережитым здесь в бус[ «Бус» – много значений; в настоящем контексте – очень мелкая пыль.]. Было приятно, благостно, трепетно и как-то даже радостно, что внутреннее пространство двора обители не закатано чем-нибудь искусственным и не замощено; булыжником: всё подножье свободно дышало, не мешая общению неба и земли между собой и со мной.
        В какой-то момент мне вдруг захотелось, сбросив ботиночные колодки, пойти босиком. И тут же я почувствовал, что я, вроде бы, бос уже. Благодарно улыбнувшись такому ко мне снисхождению, я с опаской всё ж таки посмотрел на раскрепостившиеся ступни мои. Но они, как и должно было быть, оказались обутыми в дорожные туфли, зашнурованные по края – до узлов с бантиками.
        Странно это, но в ступня;х обреталась малолетняя босоногая лёгкость: как будто бы я, как в детстве – без устали, раскованно, без стеснения перед посторонними и окружающим, в своём же детском образе и теперь безмятежно бегу по дикому узкому пляжу Куршской косы в одних лишь коротеньких штанишках, да белой панамке; а из-за песчаных дюн, поросших съёжившимся кустарником, от туда, где нет колючего, сводящего судорогами сквозного прибрежного ветра, безжалостно пробивающего всё, что становится перед ним, на меня глядят добрые и заботливые глаза моих мамы и папы и моей старшей сестры, с радостью наблюдающие за мной: без тревоги, потому что уверены – ничего скверного со мной не случится.

IV.Фестиваль.

        Колокольный фестиваль прервал мои размышления, начавшись без особо торжественных церемоний и речей: организаторы лишь объявили участников и вкратце поведали гостям об истории монастыря, будничной жизни его послушниц и предстоящем действе, ради которого, собственно говоря, сюда и прибыли приглашённые. Представленные звонари, съехавшиеся из многих городов и весей нашей бескрайней России, разделившись на группы и разом взобравшись на все три монастырские колокольни, уже приготовились и ожидали лишь сигнала ведущего, дабы явить нам и друг другу бередящую душу колокольную музыку. Павел, как главный здесь звонарь и зачинщик фестиваля, начал своё и общее представление. В след за ним и поочерёдно, чтобы не было путаницы и хаоса, и другие звонари огласили свои трезвоны.
        Все гости, разбредшиеся по всему двору монастыря, застыли на своих местах, на которых их застали первые же звуки главного колокола. Закинув головы за плечи, все они устремили глаза свои в высь, туда, откуда понеслись по всему монастырю и его округе колокольные голоса. Звонари, сменяя друг друга на колокольных помостах, то с одной колокольни, то с другой, то с третьей, вещали во всеуслышанье разными языками, но понятными всем услышавшим их и слушающим – праведные мелодичные благозвония, вызывающие приятственный трепет в душах внемлющих.
        Я, как и все, задрав голову, навострив слух, как-то машинально переводя свой взор попеременно с одной звонницы на другую, в сопровождении праведных звуков, с благодатью вновь вернулся в свои размышления, пытаясь, как всегда, привести их к разумному порядку и душевной гармонии.
        Вступили колокола звоном, как к Утрене[ «Утрене», от утреня (заутреня) – одно из богослужений суточного круга – церковное общественное богослужение, совершаемое согласно Уставу, утром.]. Затем последовал звон «Яко Твое есть Царство». Он начинается с бла;говеста – одиночных ударов в большой колокол. При этом, в зависимости от звонарской техники, тулово[ «Тулово» – купол колокола.] может либо быть неподвижным, а сам звон зачинается движением его языка – чаще используется в православных храмах, либо раскачиваться, усилиями нескольких звонарей, в количестве достаточном, чтобы надлежаще сладить с колоколом, вес которого может достигать нескольких тонн, дабы выбрать из него нужную тональность и силу звука.
        Далее последовали звоны мелодики, громкость и ритмы которых, каждый звонарь явил свои – на собственные умения и сердечность. Они длились долго: слетевшихся на фестиваль звонарей было много; к тому же, они перебирались с колокольни на колокольню, желая своими дланями[ «Длань» (устаревшее, книжное, поэтическое, церковное, возвышенное) – рука, ладонь.] и слухом постараться распознать душу всех колоколов обители, расчувствоваться самим и удовли;ти[ «Удовли;ти», от удовляти (церковное) – удовлетворять.] восторгом всех слушателей.
        Закончилось представление, как и положено, общим сборным трезвоном – на все благодатные лады и вкусы.
        Но есть у колокольного голоса и ещё одно предназначение – созывный крик, возвещающий о случившейся напасти – пожаре, эпидемии. А ещё – о войне. На протяжении многих веков её приход звонари на всю округу оглашали неистовым гвалтом, называемый набатом, одиночных и раскатистых ударов в разные кампаны[ «Кампан» (церковное) – колокол.], пробуждая в душах праведную ненависть к врагу, наполняя сердца и истовой верой в наших доблестных воинов-защитников, и щемящей скорбью по павшим собратьям нашим. Подобное объявляется видимым тут же: по в миг сжимающимся кулаками и увлажняющимся глазам. Все словно в замок сцепляются друг с другом заруки и смыкают стоический народный строй, как будто бы связываясь крепко-накрепко, воедино, становятся единым целым здесь и сейчас и с нравственным заветом к будущему.

V.Путь.

        День подходил к концу. Ярящее всё время солнце спустилось с небес и утомлённо присело на монастырские кровли. Мой взгляд ненароком упал на мои же руки: солнечная печать – плотный, бордово-коричневый загар – незаметно и неизвестно во сколько объявившись, лежала теперь на них и, по-видимому, на моём лице – благообразно, безболезненно, согревая, без ожога. И это было странным для меня: обычно я сгораю до язвенных волдырей и предобморочного состояния уже через пятнадцать минут солнечной заоблачной непроглядности, будучи сам в это время в каюте с закрытым иллюминатором, находясь при том за полярным кругом в полярную же ночь. А тут и сейчас – в Святой обители (говорю это уже без иронии и ёрничества) никакого покраснения, ни пупырышка; лишь доброе тепло растекается по всему телу, а благодать заполнила всю душу мою.
        Фестиваль закончился. Пришла пора, раскланявшись с благодарностью с гостеприимной Святой обителью, усердно поворачивать восвояси. Но страшно не хотелось прощаться: не всё было спрошено, не всё расслышано, не всё понято…
        Тут я вспомнил, как восторгался и радовался по дороге сюда – к храму, как жаждалось продлить тот путь до нескончаемости.
        И ещё одно. Как глас обрелось и разбежалось во мне, не дав разобраться где; – то ли в душе, то ли в сознании или в них одновременно, одно слово – «почему»: ни вопрос с восклицанием, ни абстракция бессмысленная… «Почему» – как задача: отказаться от решения которой, проигнорировать её или просто про неё забыть – я уже не смогу.
        «Я вернусь. Я – уже в пути! – то ли пообещал, то ли признался я себе в слух. Ведь Дорога к Храму, несомненно, имеет своё начало. Дорога к Храму – неизбежна и не имеет конца своего пути. – Я приду – с мудростью сердца.»
                *
                Всмотрись в себя – признай грехи, огрехи.
                Потребу усмири. От вздора отрешись.
                Не льсти кумирам. Не проси успеха.
                Учись! Трудись! – без каверзной утехи.
                И Мудрость Сердца распознает Высь.
                И ты поймёшь Предназначенья смысл[ Автор стихотворения «Воззрение» – автора рассказа.].

Автор: Юрий Геннадьевич Александров.