Проклятые короли. Ночь, когда замолчали Капетинги

Цикл телевизионных передач «Проклятые короли»

Автор цикла: Джахангир Абдуллаев
 Ведущий: Эдвард Мрзинский

Аудиокнига: https://cloud.mail.ru/public/HLwA/TFDZ6yaKg
Аудиоразбор: https://cloud.mail.ru/public/DStP/c43nQSkA6
 

Передача Первая. Ночь, когда замолчали Капетинги

Глава 1: Проклятие, которое умело ждать

Вы слышите этот треск? Этот сухой, безжалостный, пожирающий треск?
18 марта 1314 года. Париж. Вечернее солнце тонет в мутной Сене, окрашивая воду в цвет свернувшейся крови. А на Еврейском острове, прямо напротив собора Нотр-Дам, колышется огромная, ревущая толпа. Сальные лица, разинутые рты, запах пота, дешевого вина и… гари. Горят сухие сучья. О, это непростой костер! На нем медленно, заживо сгорает Жак де Моле — Великий магистр ордена Тамплиеров. Рыцарь Христа, превращенный королевской волей в еретика.
Там, на помосте, в кольце железных стражников, стоит виновник этого зрелища — король Филипп IV. Его называют Филипп Красивый. Железный король! Лицо — как античная мраморная статуя, ни один мускул не дрогнет. Рядом с ним его сыновья — Людовик, Филипп, Карл. Три молодых, сильных принца. Будущее Франции. Династия Капетингов кажется незыблемой, как скала. О чем думает Железный король, глядя на пламя? Он победил. Золото ордена — в его казне. Папа римский Климент V — у него в кармане.
И вдруг… рев толпы смолк. Наступила тишина. Какая-то страшная, гробовая тишина.
Сквозь густой, удушливый дым костра раздался голос. Хриплый, срывающийся, но невероятно отчетливый голос умирающего магистра. Он не просил пощады. Он проклинал!
«Папа Климент! Король Филипп! Не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий! Проклинаю вас! Проклинаю ваш род до тринадцатого колена!..»
Хронисты запишут: Филипп Красивый лишь презрительно усмехнулся. Мистика? Сказки для простолюдинов? Железный король верил только в силу, законы и золото.
Но что говорит нам бесстрастная Клио — муза истории?
Давайте посчитаем. Проходит всего месяц — один месяц! — и Папа Климент V в страшных муках умирает от дизентерии. Ему казалось, что его внутренности выжигает тот самый огонь. Не прошло и года — в ноябре того же 1314 года — здоровый, сорокашестилетний король Филипп Красивый падает с лошади во время охоты. Инсульт? Земля уходит у него из-под ног, и Железный король отправляется вслед за магистром — к праотцам.
Вы скажете: «Ну, хорошо, это совпадение! Но у него же остались три сына! Молодые, здоровые волки!»
О, посмотрите, как умеет ждать проклятие… Оно бьет туда, где больнее всего. По будущему. По престолонаследию.
За считанные месяцы до тамплиерского костра разверзся ад, который историки назовут «Делом Нельской башни». Вы посмотрите на этот позор! Дочь Железного короля, Изабелла, приезжает из Лондона в Париж и обнаруживает страшное. Жены всех трех ее братьев — Маргарита, Бланка и Жанна — тайно, по ночам, изменяют принцам с молодыми рыцарями в Нельской башне, прямо под звуки волн Сены! Честь Капетингов растоптана. Разъяренный Филипп IV устраивает бойню: любовников заживо обдирают, кастрируют и колесуют, принцесс обривают наголо и швыряют в сырые казематы. Кровь Капетингов как будто сама отказывалась продолжаться в чистоте. Отныне законность любого рожденного ребенка отравлена сомнением.
И начинается страшная, безжалостная чехарда смертей.
Старший сын, Людовик X Сварливый. Правит всего два года. Выпивает холодного вина после игры в мяч, ложится в постель и… засыпает навеки. Его вдова рождает мальчика — Иоанна I Посмертного. Вы только вдумайтесь в эту трагедию! Король, которому пять дней от роду! Пять дней Франция молилась на этот крошечный сверток. И вдруг — крик кормилицы в ночи. Младенец мертв. А за дверью уже стоит его дядя, Филипп, с готовой улыбкой соболезнования… и короной в кармане. Ходили упорные, зловещие слухи: не булавка ли это, отравленная во время крещения?
Этот дядя становится королем Филиппом V Длинным. Умница, реформатор, законодатель. Но проклятие не заигрывает с умом. Проходит шесть лет. Внезапная лихорадка, страшные боли в желудке — и Филиппа нет. У него не осталось сыновей.
Круг сужается до предела. На престоле оказывается последний из братьев — Карл IV Красивый. Самый тихий, самый блеклый из сыновей. Он отчаянно, судорожно пытается родить наследника. Меняет жен: одна заперта за блуд, вторая умирает родами вместе с младенцем, третья приносит лишь дочерей.
И вот мы подходим к нашей черте. К февралю 1328 года.
Природа как будто кричала о грядущей катастрофе! Зима 1328 года была аномально свирепой, зловещей. Хроники зафиксировали: во Франции замерзали вековые виноградники, волки от голода заходили в пригороды Парижа, а небо над Сеной по вечерам окрашивалось в пугающий, кроваво-красный цвет. И над всем этим — вечный, сводящий с ума колокольный звон.
Королевский замок Венсен. За окнами свистит зимний ветер, бьется в витражные стекла. В темной, душной опочивальне, окруженный шепчущими врачами, хрипит Карл IV. Ему всего тридцать три года! Боже мой, его звали «Красивый» — а теперь посмотрите на него. Лицо покрылось трупными пятнами, глаза провалились, тело иссохло от загадочной, съедающей изнутри болезни. Земля буквально выталкивала последнего прямого Капетинга.
Он лежит на смертном одре и знает: его молодая жена Жанна Эврё беременна. Опять! Последний призрачный шанс. Карл хрипит, бредит, он едва удерживает слабеющей рукой распятие. Он успевает прошептать приближенным: «Если родится сын — он ваш король. А если дочь…» Он не договорил. Придворный врач наклоняется к его губам. Дыхания нет. 1 февраля 1328 года Карл IV испускает последний вздох.
Великая династия, которая триста лет — три века! — собирала Францию по кусочку, сделала ее величайшей державой Европы, рухнула в бездну. Жак де Моле забрал их всех. во Франции наступило страшное безвременье.
В ту же секунду, когда остывает тело короля в Венсене, в Париже, в Лондоне, в Наварре сотни жадных, амбициозных глаз устремляются на пустующий трон. Корона Франции лежит на бархатной подушке. Она ждет хозяина. Но кто посмеет ее взять, если на ней все еще блестит невидимый пепел тамплиерского костра? Фигуры на великой шахматной доске истории начинают свое движение.

Глава 2. За закрытыми дверями: Шепот пэров и Салический закон

Они заперлись. Вы слышите, как тяжело захлопнулись дубовые двери залы заседаний в Париже?
Февраль 1328 года. Король мертв, но корона не может долго оставаться ничьей. Королевство беременной вдовы Жанны Эврё замерло в ожидании. Назначен регент — кузен покойного короля, граф Филипп Валуа. О, посмотрите на него! Высокий, статный, великолепный наездник, любимец рыцарей, завсегдатай турниров. Он уже чувствует на лбу тяжесть золота. Он уверен: вдова родит девочку (и она действительно родит девочку, хроники это подтвердят!), и тогда трон — его. Абсолютно, законно его! За его спиной стоит грозный исполин Робер Артуа — лучший интриган королевства, который шепчет Филиппу: «Ты будешь великим королем, кузен. Я сделаю тебя королем…»
Но в зале заседаний Совета баронов и пэров Франции почему-то пахнет не триумфом. Пахнет липким, удушливым страхом.
Потому что на столе перед епископами и законниками лежит письмо. Письмо из Лондона. От кого? О-о-о… от нее. Изабелла. Французская волчица. Дочь Филиппа Красивого, родная сестра трех последних покойных королей! И она пишет Conseil — Совету Франции: «Мои венценосные братья умерли, не оставив сыновей. Но я — жива! И мой сын, Эдуард, пятнадцатилетний лев, внук Железного короля по прямой линии — ваш законный государь. Отдайте Англии то, что принадлежит ей по праву крови!»
Бароны цепенеют. Вы понимаете их ужас? По законам престолонаследия, которые действовали до сих пор, Изабелла права! Кровь Эдуарда III — чистейшая, королевская кровь Капетингов. А Филипп Валуа? Он всего лишь ветвь. Боковая ветвь!
И вот тут начинается самое интересное. То, что я назвал бы «великим закулисным подлогом».
Бароны начинают шептаться. О, этот трусливый, шуршащий, спасительный шепот!
«Не хотим англичанина! Стыд! Позор! Как это — Лилии Франции окажутся на гербе в Лондоне? Чтобы нами правил мальчишка из-за моря?» Но как отказать? Нужен закон! Нужен юридический щит, железный аргумент, который разобьет притязания Изабеллы. И вот законники-легисты, эти бледные, надутые крючкотворы в черных мантиях, начинают судорожно рыться в пыльных сундуках. Ищут прецедент. Ищут хоть что-то!
И они находят. О, чудо! Из темноты веков, из эпохи полудиких франков короля Хлодвига — восемьсот лет назад, господа! — они вытаскивают пожелтевший пергамент. Салический закон.
Там латынью написано буквально следующее: «Земля Салическая не должна доставаться в наследство женщине…» Речь шла о шкурах, коровах и куске земли дикого племени! Но юристы торжествующе поднимают палец: «Вы видите? Женщина не может наследовать! А раз не может наследовать сама, то не может передать право своему сыну! Мальчик в Лондоне — никто! Голосование, господа!»
Они ликуют. Они уверены, что обманули и Изабеллу, и саму судьбу. Салический закон объявлен священным столпом Франции. Филипп Валуа победно улыбается, глядя на Робера Артуа. Все решено. Завтра Совет подпишет протокол, закрепив корону за Валуа.
Они думали, что спасли Францию от чужеземца. Но они не знали… Боже мой, они даже не догадывались, что именно в эту ночь история приготовила им капкан.
Потому что в моей ночи… протокол Совета так и не будет подписан. В самый последний момент, когда чернила на пере уже почти высохли, в зале заседаний Совета раздастся шаги. Тяжелые, уверенные шаги человека, который решил сорвать эту великую шахматную партию.

Глава 3. Точка бифуркации: Тень в плаще и предательство Робера Артуа

Тишина. Слышите, как скрипит перо архиепископа Реймсского?
Последняя строчка. Чернила почти высохли. «…и ввиду Салического закона признать графа Филиппа Валуа единственным…» Еще секунда — и Франция подпишет себе смертный приговор на следующие сто десять лет. Ей уже грезятся сполохи пожаров Креси и Азенкура, крики пытаемых пленных, нищета и кровь. Исторический коридор сужается. Филипп Валуа уже мысленно примеряет мантию. Он смотрит на присутствующих с царственной, ленивой снисходительностью.
И вдруг… Бум! Бум!
Вы слышите этот страшный, глухой удар? Дверь залы заседаний не просто распахивается — она слетает с петель, с грохотом падая на каменный пол. Стражники у порога отлетают в стороны. На пороге в клубах ворвавшегося морозного ночного тумана стоит колосс. Исполин.
Робер Артуа!
Тот самый человек, который в реальной истории выгрызал эту корону для Валуа. Тот самый кузен, который должен был сейчас подойти и первым преклонить колено. Но посмотрите на его лицо! О, на нем нет покорности. Его глаза горят безумным, торжествующим блеском. На нем тяжелый темный плащ, покрытый каплями ночной измороси. Он идет к столу, и каждый его шаг отдается гулким эхом в гробовом молчании зала.
Филипп Валуа бледнеет, его рука невольно ложится на эфес кинжала: «Робер?.. Что это значит? Ты пьян? Совет окончен, закон принят!»
«Закон?!» — этот громовой хохот Артуа заставляет задрожать пламя факелов на стенах. — «Вы называете законом эту фальшивку, вытащенную из свиного корыта старых франков? Вы хотите обмануть Бога, бароны? Вы хотите обмануть Волчицу в Лондоне?»
Артуа резко, с размаху бьет кулаком по дубовому столу — чернильницы подпрыгивают, заливая пергамент Салического закона черной, маслянистой жижей. Архиепископ в ужасе крестится.
«Смотрите на него!» — Робер указывает своим огромным пальцем прямо в лицо ошеломленного Филиппа Валуа. — «Вы хотите отдать Лилии Франции этому… любителю запеканок и турниров? Вы думаете, мальчишка Эдуард в Лондоне смирится? Вы думаете, его мать забудет обиду? Я скажу вам, что будет завтра! Завтра английские корабли закроют порты Фландрии! Наши ткачи взбунтуются от голода! Завтра железный лев переплывет Ла-Манш, и ваши сыновья будут гнить в полях, пока этот "король" Филипп будет прятаться в своих замках!»
По залу проносится ропот. Бароны переглядываются. Страх перед англичанами, который они только что пытались заглушить Салическим законом, вспыхивает с новой, непреодолимой силой. Артуа попал в самую больную точку.
«Но у нас нет выбора, Робер!» — кричит старый граф Булонский. — «Мы не можем присягнуть бабе Изабелле! Это позор!»
«Вы присягнете не бабе!» — Артуа со зловещей улыбкой лезет под плащ и… швыряет на залитый чернилами стол тяжелый, запечатанный сургучом свиток. — «Это договор. Из Лондона. Тайный вестник доставил его мне час назад. Королева Изабелла отказывается от регентства во Франции! Ее любовник Мортимер… о, он больше не у дел. Пятнадцатилетний Эдуард III взял власть в свои руки. И он предлагает нам не рабство. Он предлагает… Империю!»
Вы понимаете, что сейчас происходит? Вы чувствуете, как воздух в зале становится горячим?
Артуа разворачивает пергамент. На нем — подпись юного Эдуарда III.
«Он клянется на Библии!» — гремит Артуа. — «Париж останется столицей! Парламент останется французским! Все ваши земли, все ваши привилегии — неприкосновенны! Но взамен… Лилии Франции и Львы Англии сливаются. Мы станем единым телом. Великим Альбионом и Великой Галлией. Посмотрите за окно, бароны! Там — Фландрия, там — Германия, там — богатства всего мира! Если мы объединимся, кто остановит нас? Римский Папа? Да мы продиктуем ему свою волю! Филипп Валуа обещает вам защиту, но принесет войну. Эдуард Английский предлагает вам войну, которая принесет нам весь мир!»
Филипп Валуа вскакивает, его стул с грохотом падает: «Предатель! К оружию! Стража, взять его!»
Но стража… стража не двигается. Начальник королевской стражи смотрит на Робера Артуа, затем на побледневшего Валуа, затем — на золото, которое, как шепчутся хроники, люди Артуа уже раздавали в казармах последние три дня.
В зале наступает страшная, удушливая пауза. Секундная стрелка истории замерла. Бароны смотрят на две чаши весов. На одной — гордость и неминуемая, долгая, кровавая война с непредсказуемым исходом. На другой — сытая, мощная, невиданная в истории Империя под властью юного, амбициозного гения, в чьих жилах течет кровь их собственного Железного короля.
И первым ломается архиепископ. Он смотрит на залитый чернилами Салический закон, затем медленно переводит взгляд на свиток Артуа. Его дрожащая рука тянется к перу…
Всё. Рок свершился. Филипп Валуа понимает, что проиграл. Столетняя война… была убита в эту самую секунду, в полумраке парижской залы, под тяжелым взглядом Робера Артуа.
О нет, не выпускайте его из этой залы! Давайте всмотримся в это лицо. Посмотрите, как краска стыда и ярости медленно заливает щеки Филиппа, а потом уступает место мертвенной, известковой бледности. Это же агония несостоявшегося величества!
Вы слышите, как бешено стучит его сердце в этой звенящей, предательской тишине?
— Стража! — Голос Филиппа срывается на фальцет. Он кричит, а в зале… тишина. Только факел затрещал. Только капля чернил тяжело шмякнулась с края стола на сапог архиепископа. — Стража! Ко мне! Юристы! Вы же легисты короля! Скажите ему! Это же измена! Оскорбление величества! На плаху его!
Филипп Валуа делает шаг вперед, его рука судорожно дергает рукоять кинжала, но тяжелые золотые ножны цепляются за край сукна. Боже мой, какая трагикомическая деталь! Хроники часто опускают такие мелочи, но мы-то с вами видим: будущий «король турниров» запутался в собственной роскоши!
А Артуа… Артуа даже не шелохнулся. Он стоит, скрестив свои пудовые руки на груди, огромный, как скала, и смотрит на кузена с этой невыносимой, уничтожающей жалостью. С такой улыбкой смотрят на ребенка, который бьет кулачками каменную стену.
— Какого величества, Филипп? — тихо, почти шепотом спрашивает Робер. И этот шепот страшнее грохота. — Твоего величества? Но ты еще не король. Ты всего лишь регент. Ты… сторож при пустой постели. А истинный хозяин постели прислал свои требования.
— Я Капетинг! — Филипп бьет себя кулаком в грудь, в расшитый шелком лилейный колет. — В моих жилах кровь королей! Мой отец — Карл Валуа, брат Железного короля! Я француз! А кто он? Мальчишка, который не умеет говорить на чистом анжуйском? Сын шлюхи и убийцы своего отца?! Бароны Франции, вы слышите меня?! Вы отдадите трон Хлодвига и Святого Людовика выродку Мортимера?!
О, это был сильный удар! Филипп бьет наотмашь, он напоминает им о грязном слухе: будто юный Эдуард — вовсе не сын покойного английского короля, а нагулянный Волчицей ребенок от ее полюбовника, мятежника Роджера Мортимера.
Бароны зашевелились. Старый герцог Бургундский, верный вассал, поднимает голову:
— Артуа… Королевская кровь не должна быть запятнана блудом. Если этот мальчик — бастард…
Но тут Робер Артуа делает то, чего Филипп ожидать не мог. Он не спорит. Он… делает шаг назад и уступает место человеку, который все это время тихо стоял в тени за его спиной. Человек сбрасывает капюшон.
Боже мой, посмотрите на это бледное, испитое лицо с фанатичными глазами! Это епископ Бове — Пьер Кошон. Да-да, тот самый Кошон, который в нашей старой, забытой реальности через двадцать лет сожжет Жанну д’Арк! Но здесь, в этой зале, у него совсем другая роль.
— Кровь Эдуарда III чиста, — тихо, но отчетливо произносит Кошон, и его голос режет тишину, как бритва. — Нам явлены тайные признания покойного короля Эдуарда Второго, данные им перед смертью в замке Беркли под исповедью. Святой Престол в Авиньоне уже уведомлен. Мальчик — законный внук Филиппа Красивого. А Салический закон… — Кошон смотрит на залитый чернилами пергамент на столе, — …Салический закон — это грех гордыни. Вы хотите расколоть церковь? Вы хотите, чтобы Англия ушла в раскол, как сто лет назад?
Филипп Валуа смотрит на епископа и понимает: церковь его продала. Бароны его продали.
Он оборачивается к своим друзьям, к тем, с кем еще вчера пил вино и делил земли будущих конфискованных английских поместий в Гаскони. Граф Алансонский опустил глаза. Граф де Фуа внезапно увлекся разглядыванием узоров на своем перстне. Они все… отвернулись. Рыцарство Франции сдалось без единого удара мечом. Их купили. Купили страхом перед мощью Лондона и обещанием невиданных богатств новой Империи.
Филипп Валуа тяжело, со стоном опускается обратно на свой стул. Его плечи поникли. Мантия, которая казалась такой величественной, теперь выглядит как шутовской наряд.
— Вы… вы все пожалеете, — хрипит он, глядя в пустоту. Губы его дрожат, на них выступает горькая пена. — Вы впускаете волка в овчарню. Этот мальчик… он сожрет вас всех. Вас, Бургундия! Вас, Артуа! Он не оставит от Франции ничего. Вы будете лизать сапоги английским йоменам…
— Ну полно, кузен, — мягко, почти ласково говорит Робер Артуа, подходя к нему и кладя свою тяжелую длань на его поникшее плечо. — Не нужно желчи. Ты останешься графом Валуа. Первым пэром новой Империи. Великим коннетаблем объединенных армий! Мы еще поскачем вместе на восток, Филипп. Земли Германии ждут наших лошадей. Ну же… подпиши. Будь благоразумен.
Филипп смотрит на протянутое перо. Архиепископ Реймсский держит его, и рука старика дрожит.
Вы понимаете всю бездну этого падения? Человек, который должен был стать Филиппом VI, основателем династии Валуа, великим королем Франции… сейчас держит в руке перо, чтобы навсегда вычеркнуть свое имя из списков монархов.
Скрип. Слышите этот тонкий, жалкий скрип пера? Это Филипп Валуа ставит свою подпись под актом признания Эдуарда Английского.
Он швыряет перо на пол, резко встает и, не глядя ни на кого, шатающейся походкой идет к выходу. Бароны расступаются перед ним, как перед зачумленным. Двери закрываются. Филипп Валуа уходит в темноту истории — просто графом, чьи потомки никогда не увидят Лувра.
А в зале… в зале Артуа поднимает залитый вином и чернилами кубок:
— Известите Лондон! Волчица может выть от радости. Путь на Париж открыт.

Глава 4. Вспышка в Лондоне: Изабелла торжествует

Перенесемся за пролив. Вы слышите этот вечный, глухой, яростный шум прибоя у берегов Дувра?
Март 1328 года. Лондон. Вестминстерский дворец. Над Темзой висит густой, тяжелый, промозглый туман — истинно английская сырость, которая въедается в кости. В залах замка темно, сквозняки колышут тяжелые гобелены, изображающие охотничьи сцены. Но в личных покоях королевы-матери жарко. Камин полыхает, бросая багровые отсветы на стены.
И посреди этой комнаты у окна стоит она. Изабелла. Французская волчица!
О, посмотрите на нее в это мгновение. Ей тридцать три года — возраст Христа, господа! Она в самом соку своей хищной, ослепительной красоты. Тонкие губы, точеный нос, бледная кожа и глаза… глаза, в которых горит холодный, безжалостный ум. Ее презирали во Франции, ее выдали замуж в Англию как заложницу мира, ее муж — покойный Эдуард II — предпочитал ей общество своих фаворитов-миньонов. Ее унижали! Ее пытались растоптать! Но Волчица показала зубы. Она сбежала во Францию, собрала армию, вернулась, свергла мужа и… о, хроники до сих пор стыдливо умалчивают, как именно погиб несчастный Эдуард II в подземельях замка Беркли. Говорили о раскаленном железном пруте… Какая страшная, осязаемая жестокость века!
И вот она стоит, впившись длинными пальцами в каменный подоконник. Рядом с ней — ее любовник, могущественный Роджер Мортимер. Он что-то шепчет ей на ухо, пытается обнять ее за плечи, но она резко, раздраженно ведет плечом. Она ждет не его. Она ждет вестей из Парижа.
Вдруг — топот копыт во дворе! Гулкий, частый. Грохот дверей внизу.
По лестнице, гремя шпорами, взбегает гонец. Он вваливается в покои, падает на колени прямо в дорожной грязи, тяжело дыша. На его плаще — засохшая соль Ла-Манша и парижская копоть. Он протягивает кожаный тубус с печатями Робера Артуа и архиепископа Реймсского.
Мортимер бросается вперед, вырывает свиток, ломает сургуч, пробегает глазами строчки… и его лицо вытягивается от изумления:
— Боже мой… Изабелла… Филипп Валуа подписал отказ. Бароны… они присягнули твоему сыну. Салический закон разорван!
Вы понимаете, что произошло с ней в эту секунду?
Хронист пишет, что Изабелла не вскрикнула, не заплясала. О нет! Она издала тихий, почти звериный, глубокий вздох облегчения. Словно колоссальная глыба, которую она тащила на плечах всю жизнь, рухнула. Она медленно повернулась к зеркалу. Она смотрела на свое отражение и шептала: «Они думали, что избавились от меня. Они думали, что Салический закон защитит их от девки Капетингов… Ну что, кузен Филипп? Кто теперь узурпатор?» Вся ее жизнь — все унижения, все ночи, полные страха и заговоров — все было ради этого мартовского утра. Она вернула себе родину. И не просто вернула — она забирает ее всю, целиком, к ногам своего рода!
— Где Эдуард? — резко оборачивается она к Мортимеру. — Где мой сын?
А молодой король… Посмотрите на этого мальчика.
Пятнадцатилетний Эдуард III сидит в малом молельном покое Вестминстера. Перед ним — раскрытая старинная Библия и тяжелый, фамильный меч его деда, великого Эдуарда Длинноногого — того самого, что крушил шотландцев. Мальчик бледен, у него длинные золотистые волосы и ясные, почти прозрачные глаза. Но в этих глазах уже нет детской мягкости. Он вырос среди убийств, переворотов и шепота матери. Он знает цену верности.
Дверь распахивается. Входит Изабелла. Она идет к нему — величественная, сияющая, — падает перед собственным сыном на королеве-матери не положено, но сейчас она делает это! Она берет его руки в свои:
— Встань, мой мальчик. Встань, мой лев. На твоем гербе отныне не только три английских леопарда. Хранитель печати уже переплавляет матрицу. Отныне там расцветут золотые лилии Франции. Ты — король. Двух миров!
Эдуард медленно встает. Хроники зафиксировали этот момент: юный король подошел к окну и долго смотрел на туманную Темзу, которая несла свои воды к морю. Туда, за Ла-Манш. К его новому, бескрайнему, бурлящему королевству.
Вы чувствуете, какая лавина мыслей проносится в этой юной голове?
Он ведь готовился к войне! Он собирал деньги, он тренировал лучников, он думал, как будет отбивать Гасконь у французов. И вдруг — война отменена. Ему, мальчишке, на блюде принесли величайшее государство Европы. Париж, Руан, Реймс, Бордо — все это его! Без единого выстрела из лука. Без единой сожженной деревни.
Но вместе с этим осознанием приходит и другое. Ледяное, взрослое понимание.
«Властелин двух миров…» — тихо произносит Эдуард, и его голос звучит удивительно твердо для пятнадцати лет. — «Но эти два мира ненавидят друг друга, матушка. Английские бароны не захотят платить налоги на содержание парижских дворцов. А французские пэры… о, они будут искать любую возможность всадить мне нож в спину, как только я повернусь к ним лицом. Робер Артуа купил их сегодня. Но чем я буду платить им завтра?»
Эдуард III оборачивается к матери, и на его губах появляется та самая жесткая, фамильная улыбка Плантагенетов — улыбка людей, которые привыкли брать свое железом.
— Вы дали мне две короны, матушка, — говорит он, беря со стола тяжелый меч деда. — Но чтобы удержать их на одной голове, мне понадобится очень много крови. Если французы и англичане больше не могут воевать друг с другом… я должен дать им общего врага. Слышишь, Мортимер? Объявите баронам: мы не распускаем армию. Мы лишь меняем направление похода. Франция теперь наша тыловая база. Наш взор обращен на тех, кто посмеет оспорить величие новой Империи.
Волчица смотрит на сына и с ужасом… и с восторгом понимает: она вырастила тирана. Великого, гениального тирана, который перешагнет через нее саму (и действительно, всего через два года Эдуард III арестует Мортимера и казнит его, а мать запрет в монастыре!).
Но сейчас, в марте 1328 года, они торжествуют. Корабль новой Империи расправляет паруса. На мачтах развеваются невиданные доселе штандарты — четвертованные гербы, где лилии и львы сплелись в вечном, хищном объятии. Европа еще не знает, что чудовище родилось.

Глава 5. Финал главы: Рождение Чудовища

И вот он — финал первого акта нашей драмы. Вы слышите этот грандиозный, оглушительный гул колоколов Реймса?
Май 1328 года. Солнечный весенний день. Воздух прозрачен, пахнет молодой листвой, цветущими садами Шампани и… конским навозом. Тысячи, десятки тысяч людей запрудили улицы древнего города. Весь цвет рыцарства двух величайших христианских народов съехался сюда. Французские бароны в бархатных плащах, расшитых золотыми лилиями, сидят на конях бок о бок с угрюмыми, обветренными английскими лордами, от которых пахнет элем и морем. Еще вчера они презирали друг друга. Еще вчера они точили мечи, мечтая пустить кровь соседу за проливом. Но сегодня… сегодня они замерли в каком-то противоестественном, восторженном оцепенении.
Давайте зайдем под своды великого Реймсского собора. Посмотрите, как солнечные лучи, проходя сквозь вековые витражи, рассыпаются по каменным плитам пола кроваво-красными и пронзительно-синими пятнами. На алтаре горит сотня массивных свечей.
И вот к алтарю медленно идет он. Пятнадцатилетний мальчик. Король. Эдуард III.
Но посмотрите на подушку, которую несет впереди него архиепископ Реймсский! О, боже мой, посмотрите на эту подушку! На ней лежат не одна, а две короны. Тяжелый, усыпанный рубинами и сапфирами венец Святого Людовика Французского и строгая, литая золотая корона Святого Эдуарда Исповедника Английского.
Архиепископ дрожащими руками поднимает первый венец. Скрип металла о металл. Возглас: «Vivat Eduardus, Rex Franciae!» И следом, без паузы, звучит латынь английского обряда. Короны опускаются на золотые волосы мальчика одна за другой. Две короны на одной голове! Две великие державы, слившиеся в один хищный, колоссальный организм.
Вы понимаете, что произошло в этот майский полдень?
Одним росчерком пера и одним предательством Робера Артуа ход мировой истории был сломан навсегда.
В нашей старой, забытой реальности Столетняя война выжжет Францию дотла. Миллионы крестьян погибнут от голода и мечей, чума довершит разгром, а в тишине деревушки Домреми маленькая девочка Жанна услышит голоса архангела Михаила, призывающие ее спасти несчастного, трусливого дофина Карла. Но в этой, новой реальности… Жанна д’Арк родится в тихой, сытой французской провинции единой Империи. Она никогда не возьмет в руки меч, не наденет мужские латы и не взойдет на костер в Руане — потому что спасать Францию больше не нужно! Франция не погибла. Она стала сердцем огромного, невиданного доселе монстра — Англо-Французской Империи.
Гербовщики уже рисуют новые щиты: львы и лилии сплелись в вечном, удушающем объятии. Родилось геополитическое Чудовище.
Вы спросите меня: вздохнула ли Европа с облегчением, когда призрак Столетней войны растворился в воздухе Реймса? О, не торопитесь! Не будьте наивными! Великие армии не создаются для того, чтобы пахать землю. Французские тяжелые рыцари и английские йомены-лучники больше не убивают друг друга. Они встали в один железный, несокрушимый строй. Куда потечет эта лавина? Куда устремит свой взор юный, жадный до побед Эдуард III, подгоняемый своей яростной матерью Изабеллой?
Посмотрите на карту Европы 1320-х годов. Затаив дыхание, на новый колосс смотрят соседи. Содрогается Священная Римская империя — ведь ее раздробленные немецкие княжества теперь кажутся лишь легкой добычей для объединенной англо-французской железной конницы. С ужасом взирает на Ла-Манш Шотландия — ее судьба решена, у нее больше нет союзника на континенте, Волчица сожрет ее за один присест. Папа Римский в Авиньоне судорожно перебирает четки — отныне он не духовный отец Европы, а заложник новой сверхдержавы.
А далеко-далеко на Востоке, за польскими лесами и литовскими болотами, лежит раздробленная, стонущая под татарским игом Русь, где молодой князь Иван Калита только-только начинает собирать вокруг Москвы первые гроши… Они еще не знают, что железный поток, рожденный в эту майскую ночь в Париже, рано или поздно двинется на них.
Но стойте! Оглянитесь! Вы видите эту потрясающую, эту великую рифму времени?
Вспышка! Перенесемся на мгновение из залитого солнцем Реймсского собора 1328 года туда, еще дальше на Восток. В душные, пыльные степи Центральной Азии. Там пока еще тихо. Кочуют племена, правит распадающийся Чагатайский улус, а в тихом оазисе Кеша местный бек Тарагай еще даже не помышляет о том, кем станет его будущий сын…
Пройдет всего восемь лет. Восемь лет, господа! И в юрте у костра раздастся крик новорожденного младенца, который сожмет в крошечном кулачке сгусток запекшейся крови. Тимур! Железный Хромец! Тамерлан! Человек, который построит империю от Самарканда до Волги, который сожжет Золотую Орду, растопчет османского султана Баязида и заставит содрогнуться всю Азию.
В нашей старой, реальной истории этот восточный колосс и уставшая, обескровленная Столетней войной Европа почти не соприкоснутся. Тамерлан лишь пошлет вежливое письмо французскому королю Карлу VI Безумному: «Приветствую тебя, брат мой...» Они будут слишком далеко друг от друга.
Но теперь? Теперь, когда Столетней войны нет?
Когда Франция и Англия объединили свои мечи, ресурсы, флот и амбиции в один несокрушимый кулак? Посмотрите на Эдуарда III Плантагенета в 1328 году — ему пятнадцать. Посмотрите на Тамерлана, который родится в 1336-м. Это же ровесники! Два величайших военных гения своего века. Два хищника, два строителя мировых империй. Они взрослеют одновременно! Один идет с Запада, сокрушая европейские границы, другой поднимается с Востока, выжигая Азию.
Вы понимаете, к какому страшному, тектоническому сдвигу мы ведем наше исследование? Рано или поздно две эти волны — англо-французский железный прилив и непобедимая туча туменов Тамерлана — должны будут встретиться. Где? На руинах Византии? В степях Руси? Или под стенами Иерусалима в каком-нибудь Новом Крестовом походе?
История затаила дыхание. Первая глава окончена, господа. Но великая, страшная игра новой Империи только начинается…»

Продолжение следует