В сайгонской таверне

   Кто из бывавших в Сайгоне в середине 1860-х годов не посещал дом богатого китайского дельца Ван-Тая на берегу канала Шарне?! Официально он считался купцом, но не меньшую славу приобрёл как хозяин довольно-таки приличного по местным меркам трактира. Также о нём ходила слава как о ловком посреднике, и не было такого дела, за которое он не был бы готов взяться. Если вам нужно пополнить экипаж, можете смело обращаться к нему. Если даже он сам не приведёт к вам тех, кто готов за определённую мзду отправиться в плавание, то уж точно укажет на того, кто сумеет это сделать.
   Наш корабль в плавании потерял трёх человек, умерших от тропической лихорадки, и капитан поручил мне подыскать замену, назидательно перечислив требования к кандидатам. За те деньги, что мы были в состоянии платить, это было непросто, но я взялся за дело. Рассчитывал отыскать необходимое пополнение среди матросов, отставших от своих кораблей.
   Слуга показал мне отдалённый столик, и я занял место под широкими пальмовыми ветками на террасе, выходящей на канал с мутной жёлтой водой, в которую рискуют окунаться лишь местные жители.
   Неожиданно на террасе появился мужчина необычного вида. Одет он был безукоризненно: светлые брюки, белая рубашка. Но к этому нужно добавить нерасчёсанную, с проседью бороду и шевелюру, к которой более всего подходило слово «грива». Но сильнее всего бросалось в глаза то, что он был пьян — и это в одиннадцать утра!
   Мужчина широкими шагами направился ко мне. Походка тут же выдала моряка: так шагать привыкли те, у кого под ногами обычно качающаяся палуба. Он почти грохнулся на стул напротив меня и тут же бесцеремонно ткнул в меня пальцем:
— Что ты можешь предложить мне?
   Я не торопился с ответом. В таверне Ван-Тая простых матросов и случайных людей не бывает. Он моряк и не мог не заметить офицерских нашивок на моей рубашке. Значит, из тех, кто привык не церемониться даже с офицерами.
— Пересесть на другой стул, подальше от меня, — медленно ответил я.
   Я был готов к вспышке гнева, которую часто позволяют себе перебравшие алкоголя, независимо от положения в обществе. Но он оставался невозмутим и  некоторое время обдумывал мой ответ.
— Полагаете, если я немного выпил, со мной можно разговаривать как с простым матросом? — поразил он меня своей выдержкой.
— Боюсь, месье, мы по-разному понимаем, что такое «немного».
Он снова помедлил с ответом.
— Наша беседа меньше всего похожа на начало делового разговора. Поэтому коротко: вам есть что предложить мне?
— Я уже сказал: единственное, что я могу предложить вам, — это пересесть за соседний столик. Мне не доставляет удовольствия аромат вашего дыхания.
— А вы грубы, месье. Если бы вы не были офицером, я бы задал вам трёпку.
— Спасибо, — сдержанно ответил я.
Он некоторое время изучал меня, словно что-то диковинное.
— У меня здесь встреча с агентом по найму моряков, — наконец сказал он. — Могу я узнать, а что вас привело сюда?
   Вот оно что! Ван-Тай не мелочится. Назначил встречу сразу нескольким просителям. Действительно, зачем агенту приходить несколько раз? Подобно фокуснику, он будет вытаскивать из рукава имена оставшихся без работы моряков, быстрыми мазками — подобно уличному художнику — расписывать их достоинства, а затем выяснять, кто даст больше за такое сокровище.
— Меня привело сюда то же самое.
Он весело хмыкнул:
— Так мы коллеги по несчастью? Но вы не похожи на капитана.
Я проникся сочувствием к судну и экипажу, которым командует такой капитан.
— Второй помощник. Большие у вас потери?
   Отвечать он не торопился. Повернулся в сторону входа — словно проверял, нет ли там кого, затем откинулся на спинку плетёного стула.
— Четыре человека. Но если попадутся толковые, я готов ограничиться и меньшим пополнением.
— Что случилось у вас?
   Он не ответил, а снова повернулся к двери, ведущей на террасу. Словно от этого взгляда, она открылась, и мы увидели слугу. Мой собеседник тут же подозвал его выразительным жестом:
— Принеси бутылку «Зелёной феи» и два стакана.
   Горький абсент под таким романическим названием был популярен в Сайгоне. Знающие люди уверяли, что экстракты, содержащиеся в нём, защищают от малярии, дизентерии и прочих «миазмов» тропического климата. Я относился к подобным рассказам с некоторой долей скепсиса, но придерживался убеждения, что дыма без огня не бывает.
— Вам странно видеть капитана корабля, которого качает без всякого шторма уже с утра? — он пристально посмотрел на меня.
   В догадливости и рассудительности ему не откажешь. Но такое поведение капитанов не было редкостью. Не раз мне доводилось видеть, как капитаны по окончании плавания нагружались в портовых кабаках до такой степени, что матросам приходилось уносить их на корабль или в номера на руках. Я считал такое поведение слишком вульгарным и даже позорным. Капитан не должен пить наравне с матросами своего корабля. Как он после совместного бурного застолья будет требовать от них дисциплины?
— Вы давно пришли?
   Появился слуга с абсентом, двумя стаканами и чашей со льдом. Последнее было, на мой взгляд, самым главным. Солнце приближалось к зениту, и влажность была уже такой, что казалось, воду из воздуха можно черпать стаканом.
— Всего неделю.
   Он наполнил стаканы до половины абсентом, взял в руки графин, чтобы разбавить его водой, но остановился, размышляя над тем, сколько добавить.
— Мне столько же воды, сколько и абсента, — поспешно сказал я. — И вам, полагаю, нужно не меньше.
   Он не обиделся на намёк. Наполнил мой стакан, себе же добавил лишь немного. Замер, а затем решительно долил воду, наполнив стакан до краёв.
— Приятно, когда в твоём распоряжении столько хорошей воды, сколько хочется. И не бойтесь за меня, я в норме. Пью от безысходности и страха.
— Страха? — изумился я. Впервые я видел капитана, признававшегося в страхе.
Он хмыкнул:
— Вы не то подумали, месье. У меня другое. Страх того, что это плавание станет для меня последним. И что остаток своих лет я проведу на берегу, в воспоминаниях о том, что у меня было. И как я всё это потерял.
   На вид ему было лет пятьдесят. Отставка в таком возрасте — дело не редкое. Весь вопрос в том, кто инициатор: он сам или судовладелец?
— У вас сложные отношения с судовладельцем?
Он посмотрел на меня так, словно увидел впервые.
— Мой корабль принадлежит мне.
   Теперь я смотрел на него с удивлением. О какой пенсии может идти речь, если он сам себе хозяин?
   Капитан шумно отодвинулся от стола, словно моё соседство вдруг стало ему неприятно.
— Хотите занятную историю? Но при условии, что всё, что вы услышите, останется между нами…
Я кивнул:
— Никто никогда не имел возможности упрекнуть меня в болтливости.
— Так слушайте! — он придвинулся ко мне. — Я имею несчастье быть капитаном, на корабле которого произошёл бунт. И я сейчас разговариваю с вами лишь по милости и снисходительности бунтовщиков, захвативших моё судно. Они не выкинули меня за борт, а, наслаждаясь собственным великодушием, позволили мне доплыть до Сайгона.
— Обратитесь в полицию! — изумился я. — Они знают, как обращаться с бунтовщиками!
— Я дал слово…
— Бунтовщикам?
— Да.
   Он перешёл на то, что считал громким шёпотом:
— Послушайте! Произошло следующее. На пути от Коломбо к Сингапуру мы попали в адский штиль. Десять дней с провисшими парусами. Десять дней в столь раскалённом воздухе, что, казалось, мы у входа в преисподнюю. Палуба накалилась настолько, что по ней было больно ступать, её приходилось поливать водой из океана, но и та была настолько горячей, что кок со злостью говорил: если бы она не была солёной, в ней можно было бы варить кофе без огня! И, в довершение ко всему, стала портиться вода.
   Из корабельных бочек её приходилось переливать в вёдра, куда мы ссыпали золу с камбуза. Вы знаете, зола не хуже древесного угля поглощает гниль и разложение. Затем несколько раз пропускали эту воду через матерчатые фильтры. И, под конец, добавляли в неё кислое вино, которое ещё у нас оставалось.
   От такой воды тошнило, люди начали болеть. Но выхода не было.
   И как только появился ветер, мы двинулись к островам Никобарского архипелага, которые были ближе других.
   Матросы, завидев остров, покрытый лесами, кричали от восторга так, словно открыли ещё одну Америку.
   Нам пришлось пройти несколько миль вдоль западного побережья острова Каморта, пока не увидели поселение и оборудованный причал, который позволял подойти близко к берегу, без опасения напороться на коралловые рифы, которых здесь множество. Мы легли в дрейф в шести-семи кабельтовых от берега, и я приказал спустить шлюпку, отправив с ней лейтенанта, но они открыли по ней огонь из ружей!
   Мы кричали им, сигнализировали флажками, что нам всего лишь нужна вода! Мы готовы принять её прямо в море! Мы обещали щедрую оплату, словно покупали не воду, а вино, но…
   Шлюпке я немедленно приказал возвращаться на корабль, но местные жители продолжали бесноваться на берегу, размахивая британским флагом и обещая убить каждого, кто попробует спуститься на сушу.
   Что это означало — я не знал. Остров не принадлежал Британии. Но если там находились британцы или люди, объявившие себя подданными британской короны, перестрелка могла обернуться международным скандалом.
   Команда начала возмущаться. И я вместе с ними. Но разговоры о том, чтобы попытаться добыть воду силой, я тут же отметал. Да, у них совсем мало ружей, большинство вооружены лишь луками со стрелами и копьями, но и у нас нет арсенала. Десяток простеньких ружей — и всё. К тому же британский флаг в их руках мог означать, что они уверены в покровительстве Лондона, а нам только международных неприятностей недоставало.
   Я велел поднимать паруса, чтобы двинуться к другому, более крупному острову, где есть нормальные поселения и нормальные люди, уважающие законы гостеприимства. До того острова было два дня пути.
   Команде это не понравилось. Остров большой, не менее десяти миль в длину, так что можно тихонечко подойти с другой стороны и там тайком высадить команду, которая займётся добычей воды.
   Такое предложение я счёл глупым и опасным. У нас нет карты острова. Мы не знаем, где есть удобные для причаливания лодок места. Мы не знаем, где островитяне хранят воду. Уже вечер, так что когда команда будет готова к высадке, уже стемнеет. В темноте на незнакомом острове с недружелюбным населением искать воду — это самоубийство.
   Кто-то из экипажа бросил фразу, что продолжать плавание без воды ещё опаснее, чем высаживаться в незнакомом месте, но я не придал ей в тот момент значения, сочтя простым брюзжанием.
   Меня слушали молча. Слишком молча, что ясно указывало: они не согласны! Но я был слишком самоуверен и не обратил внимания на те взгляды, которыми они меня провожали.
   А затем… На меня набросились сразу четверо и повалили на палубу. Через минуту я и первый помощник оказались запертыми в трюме.
   Корабль пришёл в движение. По до боли знакомым звукам с палубы, скрипу мачт и хлопкам парусов я пытался отследить движения корабля. Вот он выполнил поворот, а вот стал боком к волне. А потом всё стихло.
   Первый помощник пытался разговорить меня, но я молчал. Наверное, впервые в жизни я смирился с судьбой. Не пытался сбросить опутывавшие меня концы, не кричал, не пытался отыскать хоть что-то, что могло бы помочь.
Мои мысли метались — от страстного желания утопить их всех до понимания того, что ими руководил не здравый смысл, а отчаяние. Половина экипажа болела желудком из-за пакостной воды, многих после еды рвало, порою с кровью, прямо на палубе — их выворачивало прежде, чем они добирались до борта.
   И вдруг я понял, что боюсь даже подумать о том, что меня ждёт.
Это были самые позорные часы в моей жизни.
Я сдался.
   Не знаю, сколько прошло времени, как за переборками послышался шум. Потом двери моего узилища распахнулись, и меня подхватили под руки.
   Нас с первым помощником вывели на палубу. Светало, и корабль уже под полными парусами шёл прежним курсом на восток.
   Нас окружила толпа — почти весь экипаж. Ко мне приблизился второй помощник и развязал руки.
   «Капитан, — начал он громко, чтобы все слышали, — мы сожалеем, что пришлось использовать силу. Но главное состоялось. Вода с берега доставлена, и мы просим вас забыть о событиях этой ночи. Ровно так, как об этом забудем мы. И у вас не будет экипажа более старательного и послушного, чем наш».
   Я хотел сказать ему что-то резкое, настолько резкое, насколько я был способен, но взгляд мой упал на следы крови на палубе, и что-то во мне дрогнуло. Я промолчал. Кажется, я считал, что ещё не пришёл мой черёд говорить.
   Ко мне протиснулся кок и, дёрнув за рукав, сказал: «Спасибо, капитан». Он истолковал моё молчание как согласие со вторым помощником!
   Я онемел. Превратился в истукана. Ко мне подходили по очереди все члены экипажа, хлопали по плечу или просто прикасались ко мне и говорили то же «Спасибо, капитан». А я помнил: они все были против меня. Поддержали мой арест.    Но доставленная на борт бочка воды в их глазах оправдывала измену.
   Потом второй помощник сказал: «У нас не всё прошло гладко. Одна из двух лодок попала в засаду. Двое погибших и двое раненых. Нужно записать в судовом журнале, что во время доставки воды с острова мы подверглись нападению дикарей. И это будет святой правдой, которую каждый из нас будет готов подтвердить на Библии».
   Вы понимаете? Он предлагал мне не указывать в судовом журнале, что был бунт и что меня — как нашкодившего юнгу — запирали в трюме.
   Я был раздавлен. Не знаю, чем больше — словами «Спасибо, капитан», услышанными от экипажа, или сущностью сделанного мне предложения.
   Но, как послушный салага, вместе со вторым помощником и боцманом спустился в свою каюту и под их диктовку написал то, что они требовали.
   За те тридцать пять лет, что я провёл в море, было всё — и передряги, и кораблекрушения, и неповиновение экипажа, но никогда — повторяю, никогда! — не было такого, чтобы все были против меня, и чтобы я чувствовал себя проигравшим.
   В последующие дни я почти не выходил из своей каюты. Через некоторое время мы достигли Сингапура, где нас встретили по-человечески. Экипаж объедался свежими фруктами и жареным мясом, матросы с энтузиазмом чистили бочки для воды и засыпали в них свежий древесный уголь.
   Матросы вели себя так, словно ничего не произошло. А я не мог. Сам себе казался подбитой птицей.
   Мы оставили раненых матросов в местном госпитале, я из судовой кассы оплатил лечение, выдал им жалование и деньги на обратную дорогу — если они захотят покинуть этот гостеприимный порт раньше, чем смогут вернуться к работе.
   Вот и мечусь сейчас между тем, чтобы и самому делать вид, будто ничего не было, и тем, чтобы нанять капитана на обратный рейс, а самому… Всё, отплавался!
   Он выплеснул в стакан остатки «Зелёной феи».
   Этот человек вызывал у меня жалость и восхищение одновременно. Восхищение выдержанностью, которую он, в этом можно было не сомневаться, проявлял много раз.  Жалость тем, что нашлось то, через что он не мог перешагнуть. Как сказать ему об этом?
— Вы знаете, что требует самого большого мужества?
Он задумался:
— Могу ответить, но сначала послушаю ваш вариант.
— Умение сделать шаг назад.