Глава VII

Морозный день, вьюжка, продувающая одежды и забивающая неприкрытые обутки. По городской улице в пальто с поднятым от ветра воротом шёл Фикса. Его нагнали пошевни с закрытой кибиткой, открывается дверца.
— Фикса, а ну, прынь сюды? — слышен голос, Фикса оборачивается всем телом, видит в кибитке Дрына.
— Дрын? Вот ты шухарить горазд. Ни грело, ни горело, да вполонь припекло!
— Шпана кипишует, хочет знать – где пропал, где нонче шалманишь?
— Отрадно бы гульбанить на шалмане, — подсаживается в кибитку Фикса, — Кой дён топчусь за тобою указанным клиентом, и имею сказать, что верно подмечено.
— Ну, так говори – не тяни кота за хвост?
— В сыскную кажное утро заказник твой похаживает... Мортовал я поначалу, что на дознание али по делам своим столярным, а зацепил языком истопника тамошнего, накинул интерес к кленту, так и выведал, что Сухарев сынок на службу поступил... В легавые подписался заказной фраерок...
— Вот оно как? Стрёмно это..., — посетовал Дрын и выдержал в раздумьях паузу, — В коем адресе находится нонче сыскная?
— В старом втором участке на Новобазарке, где Кирилла Заруба с Эрастовым в былые годы лютовали...
— А вот это в масть... Человек там мой с языком безкостным... при деле притирается...
— То твоя нужда... К легавым я ни перстом, ни пяткой...
— Нужда нуждою, а дело дельцем... Пораскинуть мыслишками придётся… А посейчас вот што: собери-ка шпану, да завтрея на вечер фарт вымаливай...
— Так Рождество же всупоть? — заметил Фикса.
— Вам-то что, безбожники? — огрызнулся Дрын, — Вышел случай зергера щипнуть, так не спущать же под наветрие? Днём за обедню подскочу на лапшихинскую заводиловку, там и побухтим о всяком-разном, оттель и на дело двинем...
Фикса вышел, извозчик стегнул кобылку, пошевни двинулись вдоль улицы.

***
За круглым столом в гостиной дома Сухаревых играют в подкидного Туся и Михей, Алёна и Евдокия. Анна присела возле комода и, участвуя в разговоре, прихлёбывает чай с конфетами и выпечкой. Туся малословна, отвечает односложно, выдерживая паузы, старается держать аристократичную осанку.
— Как неделя прошла, дети мои? — раскинула картишки мать, — Какие новости али нелепости в делах ваших?
— В госпитале бают, новая власть ратует к перемирию с немчиками. К миру перетягивает, — закусила пирог Анна, — А прибывшие да прочие побитые уж не врут ли, што на фронтах неразбериха да дезертирства повальные. Раненых и правда меньше поступает, и ратному всему люду непонятно стало, за кого терь в окопах гнить приходится? Ваявали-ваявали за царя и отечество, и наваявались до иждивенчества?..
— Нижегородская Коммуна статью об этом помещала на передовую страницу... Не врут солдаты..., — коротко подтвердила Туся.
— На собрании политпросвета Чадаев высказал убеждение, што войне близится конец... Но милиции оттель заботы только прибавится..., — посетовал Михей, — Хотя и доселе лишний разне присядешь...
— Пора заканчивать все войны! А там поглядь, и сынки мои пропавшие во дому объявятся?
— Объявятся, коли живы..., — аппетитно предаваясь вкусу пирога, согласилась Анна, — Интересно было бы с родными братьями познакомиться...
— Живы! Вера моя в том непреломная, што живы мои кровиночки и по сей день, або сообщили бы власти, коли смертно сгинули? — взгрустнула мать.
— Комиссар обещался помочь в поисках, запросные письма сочинить... Советская власть и должна, мол, и будет вскрывать все подлости и тайности свергнутого самодержавия..., — успокаивает сын.
— Дай Бог комиссару вашему... А ты, Тусенька, супишься за штой-то, хворая ли, нейму? Молчком всё минувшие дни? — заметила Евдокия, Михей поддержал её замечание:
— И то верно... Али душу нешто тянет?
— Усердствовать поручилась! — уже не сдержавшись, затараторила Туся, — Наставница моя Вера Геровна ежедённо понуждает держать паузу в беседах, коли прямого ко мне внимания не оказано. Слова требует выговаривать как в книжицах, да себя подавать изысканно, цитируя всяких литераторов... Беседы вести ненавязчиво и удаляться, интерес ежели спал... И шажок особенно коротить, чтобы подол не бултыхался как благовестник...
— Эко-ть вам этуаль... камульфо мадам де Помпадур..., — залилась смешками Анна, — А нас с Лёнкой просила в тайности от Михея сие поручение держать?..
Михей сбросил карты, и встал на пятичасовой бой часов:
— Секретничайте без меня... Час пробил, на службу пора!
— Топерь я знаю, на каку службу дьячки не сгоняют..., — веселится Анна.
— Куды жа, сыне мой, в ночь-те глядя за порог? Чай, не к Великому славословию дом покидаешь?
Михей отвечал, уже закрывая дверь:
— Сию ночь, дорогая маменька, сыне ваш приписан к рабочему патрулированию как полномочный представитель милиции... Порядок иду стеречь...
— Пробил час, и наш герой... не страшась, уходит в бой! — поддержала Туся.
— Ой, не тейные вы книжицы читаете, Тусенька...
— А вы, вижу, холодны к богослужениям? Скородумовы на Рождество всегда посещали коли не храм, то церквушку или часовенку...
— Што тебе ответить, Тусенька? Отцы да деды наши строги к обрядам были, и сами мы до восшествия звезды нет-нет, да говеем, а по церквушкам не ахти ходоки..., — отвечала Евдокия, собирая карты в колоду, — Да вот и азартам за леностью своею не противимся...
— Вот и я мыслю! — Туся зарделась лицом, — Интересны бы да привлекательны манеры от Веры Геровны, а в душе-те я всё одно не Таисия Акифьевна, а простая сенная девка Туська... Бойкая, сметливая, к посильному труду охотливая и разумом, как бы ни было, вольная... От светского лицемерия далёкая…

***
Подзанесённая снегом площадь с чищеными дорожками, тусклые фонари, возле милицейского участка РППД скопление людей в форменных и гражданских одёжах. Подъехал бортовой грузовик с вооружёнными рабочими. Из кабины на подножку вылез человек в кожанке – Алексей Иванович – и крикнул:
— Чадаев? Товарищ Ким?
— Здесь я, Алексей Иваныч..., — поднял руку комиссар.
— Бригада Лисина, поступаете под поручение комиссара! — скомандовал Алексей Иванович своим и за руку поздоровался с Чадаевым: — Тебе восемь человек по запросу!
Из кузова спрыгнула бригада Лисина из восьми человек, к ним подошли Михей и Лещёв. Грузовик с оставшимися людьми отъехал, Чадаев перенял командование:
— Внимание, товарищи! С какого вы завода или фабрики, и кто назначет от вас старшим?
Из рабочих выявляется старший, протягивает руку:
— Лисин Андрей! Все мы с бывшей кожевенной мануфактуры цеховика Чекулаева...
— Отлично... город, значит, знаете?
— Чай, все горожане нижнего посада...
— Товарищи! — привлёк внимание Чадаев, — Все знаете, сегодня Рождественская ночь! У верующих Всенощное бдение, многие богомолцы остануться в церквах... Обстановка в стране сложная, а в оные дни усложняется тем, что на улицы выходит преступный элемент, религиозные устои коему не указ... Потому, бдительность требуется повышенная... Всем всё понятно?
— Всё понятно, что сказано внятно! — выкрикнул кто-то сквозь общее оживленное согласие.
— Слушаем пути следования уличных патрулей... Первый маршрут будет проходить по Започаинью: от Ильинки, далее к Лыковой дамбе с заходом на почаинский балчуг... С Михеем Сухаревым пойдут три человека от кожевенных цехов, — Чадаев осмотрелся, выглядывая в толпе Сухарева, — Михей Яковлевич, правила патрулирования помнишь?
— На зубок, товарищ Ким! — бодро отреагировал Михей, — Поддержание порядка, отзывы на нужды горожан, проверка документов у подозрительных элементов, обязательно откликаться на тревожный свист дворников...
— Со мной два человека на Большую Покровку! — продолжил комиссар, — Трое с Лещёвым, ваш маршрут: Звездинка – Алексеевка – Благовещенка...
— Место сбора где ноне намечено? — уточнил Лисин.
— Место сбора патрульных отрядов у Дмитровской башни... Крысоеда остаётся присутствовать на участке... Нарукавных повязок всем хватило?

 ***
По зимней плохо освещённой городской улице катит закрытый экипаж. На облучке за удилами Хлыст, рядком сидит Сизый. Фикса, Щерба и Мыта жмутся в карете, Авдей раздаёт им последние наставления:
— Помощники у зергера дённые, а в ночь, паче оную, отпущаются восвояси. Мортую, Кроме хозяина и жены его никого в доме не должно быть... Вяжем тихо...
— А если баба заблажит? — гадает Щерба.
— Заткнёшь гуньём... Да руки за спину туже мотай...
— А как бойкими окажутся? — плошает Мыта.
— Зергера я беру на себя, а дёрнется – зелно, смотрите у меня, не бить. Никто не видел его сейфа, и неизвестно, сможем ли подломать, когда найдём...
— Слишком просто укладывается, Дрын, отчего стрёмно до мандража в коленках..., — цыкает Фикса, — Ежели сей мешок взаправду золотой – без присмотра всяко бы не оставлен? Или штой-то мы проморгали...
— Не дрейфь, шпана! Назад ходу нет..., — бодрится Дрын.

***
Двухэтажный особнячок в ряду похожих домов, фасад на улицу. Окна плотно зашторены, внизу магазин, на нём вывеска «Прiлавокъ ювелира Насонова И.А.» Не доезжая дома, остановилась карета, с облучка отпрыгнул Сизый и легко перемахнул каменный забор. Спустя пару секунд открылся притвор, банда Дрына проникла внутрь закрытого придомового дворика.
Над входной деревянной дверью дома со стороны дворика высвечивается узкое световое окно.
— Дрын, непруха – отворы собраны внутрь..., — осмотрев дверь, сообщает Сизый, — Бало;к я легко отомкну, а если там щеколда – уже не в масть... На скачок без лишнего шума никак не обернёмся – что терь делать будем?
Осмотрев дом и дворик, к шпане выходят Фикса и Мыта:
— Других выходов из дома не видно...
— Дровник тоже глухой...
Главарь указал сообщнику на световое окно:
— Мыта, а ну, прикинь-ка на глазок эту лазейку...
Щерба с Фиксой подняли Мыту к окну, тот осторожно заглянул через грязноватое стекло, осмотрелся и дался опустить:
— В трёх шагах во-перёд железная дверь... Дале лестница вверьха к хозяйским покоям, под нею кут со всяким барахлом...
— Ну что, шпана кабацкая, кто дельно разложит?
— Стёклышко могу отнять, просунуться и дверку вам отворить..., — добавил Мыта, — Кой-то недотёпа заштапил на выем стёклышек в улицу...
— А бухтят непруха! — обрадовался Дрын и протянул сообщнику нож, — Бери мой нож, не сломается...
— У меня свой не финяк жиганский...
Мыта достал из сапога толстолезвенный нож, закусил его зубами, схватился руками за дверное перекрытие и снова был поднят к окну...

***
Той же улицей шёл патруль из четырёх человек: Михей – руки в карманах тёплой тужурки, позади двое рабочих, вооружённых винтовками, Лисин рядом:
— Крысоеда ваш не киснет на столь срамное прозвище?
— Как тебе ответить? — задумался Михей, — Предка своего Крысоеду наш Елсук чтит... А прозвище сменить не прочь, бает, коли представится возможность...
— Елсук? Чтит крысоеда? — переспросил патрульный.
— Самый крепкий из детей, вот и Елсук..., — сообщил Михей, — У староверов незатейливые имена... А чтит почему? То байка из потьмы прошлого века... Интересно вам?
— Всяко, або не враки! — подхватил второй патрульный.
— Правды в истории поболе, чаю, чем вымысла, — начал рассказ Михей, — Предок, от коего поведётся сказ, жил во лесах отшельником... Величали его Хохуля...
— Хохуля ужо куды поприятнее крысоеда-то? — прервал патрульный, — Отчего же оные прозвища людям дают?
— Хохуля – оно выхухоль в науках значится! Кожевенник, а энтого не знай?.. — укорил второй патрульный, — Зверушка то экая, пуще прочего в воде обитает, а подбой с ейных шкурок теплее всякой овчины греет...
— Верно сказано! — продолжил Михей, — Во-пору годин без лета, кады смертный мор землёю-те шёл, кады города пустели – люди в леса уходили... Седлели скитами, детишек нарождали, а промысловики-охотники из горожан, сами понимаете, никудышные... Хохуля человек излеший, но сердешный, не стерпел зреть голода на починках и навадился снабжать людей питательным мясцом... Иным оно сталось великим подспорьем... А как прознали селяне, што звериная плоть с мускусной крысы, так и прозвали Хохулю Крысоедой...
— Так все там были крысоеды – так? — додумал Лисин.
— Мясо ели все, клич дали начинателю..., — досказал Михей, — От него и все потомки Крысоеды пошли...

***
Достаточно небедный интерьер в гостиной дома ювелира Насонова. Окна плотно шторены. Под электрической люстрой накрыт круглый стол на четыре персоны, за столом ужинают ювелир Насонов Иван Александрович, его жена Оксана Владимировна с рыжим котом Крыжем на руках, и два офицера с погонами ротмистров Нижегородского драгунского полка. Один ротмистр сидит спиною к входной двери – Кирилл Корнеев, второй офицер – сын ювелира Насонов Егор – напротив. На вешалке шинели без погон, на шифоньерке патефон проигрывает пластинку с записью какого-то романса.
— Отчего же погостить наведались всего на одну ночь-то, Егорушка? Столько лет не виделись и снова в разлуку? — сетует мать, поглаживая кота, развалившегося у неё на коленях.
— Так вышло, маменька... Но теперь отлучусь ненадолго... С фронта мы отозваны вчистую, ибо не согласны с нововведениями командования... Осталось сняться с реестра по месту квартировки штаба полка и... прощай служба ратная!
— Ежели остались при должности хоть кто-то из нашего штаба..., — съехидничал сослуживец.
— Так что же, в Тифлис теперь? — уточнил отец.
— Две-три недели и обернусь, отец...
Кирилл повернулся к двери, неожиданно встал и замер.
— Случилось что, Кирила Лексеич? — заметила Оксана.
Кирилл прислушался и успокоился:
— Видимо почудилось...
— Что может быть? Садитесь, в ногах правды нет...
— Соглашусь, Оксана Владимировна..., — сел Кирилл, — По солдатским меркам стаётся так, что правда кроется в плотном обеде и доброй беседе...
— Нервы ни к чёрту, ротмистр! — высказал другу Егор.
— Душа ваша, вижу, в беспокойстве пребывает? — не отступает Оксана, — Да и Крыжик вот штой-то уши навостряет?
— Есть такое немного. На фронте, особенно на передовой линии, при опасности всякие чуйки обостряются..., — Кирилл, глядя на кота, снова вслушался, — Вот и сейчас улавливаю за дверью шороха невнятные...
— Мыши, чай, кошки ли? — успокоила Оксана.
— Мыши, кошки ли... Либо мыши от кошек, или кошки за мы;шами... — не переставая вслушиваться, бормочет Кирилл, — Половицами поскрипывают? Останови-ка пластинку, ротмистр Насонов, тревожно мне как пред атакой...

***
В этот момент бандиты стояли за дверью в покои Насоновых, готовые к налёту. Сизый вслушался и шепчет:
— Музыка там, Дрын... Патефону слушают?
— Тем лучше... Не придётся всех по дому собирать...
Авдей знаком показал Щербе с Мытой изготовиться, Фиксе и Сизому навалиться на дверь и резко ворваться внутрь.

***
Егор подошёл к патефону, снял иглу с пластинки. В покоях повисла тишина. Кирилл поднялся со стула, вмиг слышится страшный грохот, за одним ударом выламывается дверь. Кот в дикой панике даёт дёру, его гладившая Оксана слетает со стула на пол и начинает громогласно блажить. Видимо это падениие и убережёт её наперёд. Кирилл инстинктивно хватается за кобуру, первые двое бандитов – Фикса и Сизый вваливаются в комнату, мгновенно расступаются в стороны и, завидев офицеров, без лишних слов открывают огонь. Егор, приседая, стреляет по показавшимся следом Щербе и Мыте.

***
В это время проходивший мимо патруль милиции слышит стрельбу в доме. Михей видит следы от пуль, прорвавших тёмную завесу окон и пробивших стёкла окон второго этажа.
— Сухарев, што застыл? — торкнул его Лисин.
— Так, а делать-то штой? — откликнулся Михей, замечая патрульных, уже забегавших во двор.
— Кто из нас милиция? Реагируй! — крикнул Лисин.
В округе залаяли собаки. Пистолетная стрельба во дворе продолжилась, кто-то застонал, поймав пулю, Лисин кричал:
— Стой, мазурик, иначе стре;льну ведь!
Едва рабочие патруля скрылись во двор дома Насоновых, с другой стороны строения выскочил Авдей и тут же нос к носу столкнулся с Михеем. Выбив пистолет из его рук, Авдей ткнул милиционеру в лоб стволом своего нагана. Встретившись глазами, бандит узнал Сухарева-сына:
— Вот это свиданка, ни грело, ни горело, а вспыхнуло, так припекло?
Авдей замялся на долю секунды, привычно звонко цыкнул и рукоятью нагана ударил Михея по голове. Милиционер потерял сознание.

Далее http://proza.ru/2026/10/15/1584