Слабое звено Часть 2 Лабиринт Глава 3

3. Терентьев двигался по автобану в направлении Гамбурга. Он на время оставил за спиной семейные хлопоты и решил следовать собственным планам, среди которых были как деловые, так и личные. Шёпот мотора премиальной Ауди, объёмные фигуры джаза из многочисленных динамиков, на спидометре сто пятьдесят, на душе – спокойствие мужчины, знающего, что и зачем он делает, и способного позволить себе делать это с комфортом. Таким Кирилл Олегович виделся сам себе за рулём, а может быть, только представлялся, потому что ощущению истинного спокойствия и уверенности мешало лёгкое, но неотвязное беспокойство, засевшее в нём с момента прибытия в Европу и особенно после первого разговора с сыном.

Выбирая автомобиль для аренды, Кот сначала хотел взять машинку среднего класса, однако таковой в наличии не оказалось, и вот тогда он решил не скупиться: не каждый же день выдаётся возможность по автобанам погонять. Да и место, куда он планировал заехать, было весьма специфическим, там дорогое авто – норма, а не объект праздного интереса.

По мере движения на север музыка всё чаще прерывалась объявлениями дорожных служб о ремонтных работах. Движение постепенно замедлилось, уплотнилось, и на подъезде к Бремену автобан встал. Терентьев, заглушив мотор, откинулся на сиденье и огляделся. Справа за рулём белой «Шкоды» молодая женщина, задумчиво улыбаясь, что-то быстро набирала на экране смартфона. Ей внеплановая остановка была не в тягость. Слева бурчал дизелем чёрный БМВ-купе, за рулём которого ёрзал и нервно грыз ногти загорелый красавчик средних лет. «Бедолага», – посочувствовал ему Кот. Сам он имел в запасе часа полтора, чтобы не оказаться в цейтноте. Времени хватало, и волноваться ему пока не хотелось.

Основной целью поездки Терентьева в Гамбург была встреча с человеком, которого он числил в близких друзьях и с кем никогда не упускал возможности увидеться, когда приезжал в Европу. Звали человека Штефан Ланге. Они познакомились в Москве на неформальном приёме в честь открытия немецко-российского делового клуба – организации, созданной влиятельными лицами с целью лоббирования нескольких крупных энергетических проектов. Терентьев тогда только осваивался в качестве ведущего специалиста в Институте Европы и пытался найти своё место в специфической среде политических и бизнес-консультантов.

Российский президент к тому времени уже произнёс свою известную Мюнхенскую речь, в которой объявил о конце созданной американцами однополярной системы мирового устройства. Речь эта, к некоторому удивлению Терентьева, да, кажется, и самого российского руководства, вызвала бурную реакцию на Западе, в которой причудливым образом смешались гнев, замешательство и обида, причём не столько даже по существу вопроса, сколько потому, что сам факт подобного выступления априори посчитали превышением полномочий и злоупотреблением доверием избранных, застолбивших места в «калашном ряду» большой политики, где только и допустимо обсуждать вопросы мирового устройства.

Как бы то ни было, на приёме, проходившем на Воробьёвых горах, всё складывалось благостно и весело: начальство произнесло несколько духоподъёмных речей, затем выступили популярные артисты из обеих стран, присоединившиеся после выступления к общему столу. Когда большие люди разъехались по государственным и корпоративным резиденциям, участники приёма расслабились, и чопорное мероприятие стало быстро превращаться в размашистую пьянку с непрекращающимися тостами и танцами под «шансон». Терентьев, по неопытности полагавший тогда, что деловое общение в неформальной обстановке – это не развлечение, а такой вид профессиональной деятельности, чувствовал себя неуютно в кругу подвыпивших мужчин и возбуждённых дам.

Побродив между столами и поглазев на танцпол, где в такт железному молодёжному ритму колыхались полы пиджаков и мелькали в разноцветных огнях голые женские плечи и спины, он вышел на балкон. Музыка, шум и смех остались за спиной, а перед ним открылся сказочный вид на город, купавшийся в золоте весеннего заката. Темнеющее небо над головой расчерчено полосами от пролетавших самолётов, внизу – Москва-река, по-матерински обнявшая низину Лужников, выше – россыпь городских огней и силуэты далёких высоток.

Увлёкшись волшебной картиной, Терентьев не сразу заметил высокого худого мужчину, одиноко стоявшего за колонной и также, не отрываясь, смотревшего на закат, постепенно уступавший пространство светлым весенним сумеркам. Это был Штефан Ланге, который в те годы представлял немецкий банк, обслуживавший политические верхи и потому привлекавшийся к конфиденциальным финансовым операциям. Он увидел Терентьева и сделал приветственное движение рукой.

– Лучший вид на Москву, – произнёс Терентьев, чтобы завязать разговор.
– Одна из красивейших панорам в мире, – отозвался Штефан.
– Вы правда так считаете? – спросил Кирилл Олегович.
– В десятку лучших войдёт точно.
– С удовольствием соглашусь с вами…
Так состоялось их знакомство, с годами переросшее в крепкую дружбу.

Теперь Штефан был далеко от международной политики и большого бизнеса. Он преподавал в Гамбургском университете, посолиднел, отпустил седеющие волосы и приобрёл вид профессора-гуру, приумножив тем самым расположение дам разных возрастов, которые, сколько помнил Кот, всегда проявляли к нему единодушный интерес. Сам же профессор уже несколько лет жил гражданским браком с молодой коллегой по университету, датчанкой, носившей романтичное имя Хельга.

Для своей маленькой семьи он снял просторную квартиру в центре Гамбурга недалеко от университетского кампуса и уже несколько раз приглашал Терентьева посетить его семейную обитель. Кот сейчас ехал, чтобы отдохнуть в компании друга и поговорить с ним по поводу проблем сына. Несмотря на статус отставного политического советника и бизнесмена, Штефан оставался лицом, уважаемым в определённых кругах и весьма осведомлённым.
По пути Кирилл Олегович планировал ещё заехать по адресу, указанному на конверте, переданном ему Генералом при последней их встрече в Москве. Терентьев с самого начала решил, что письмо в почтовый ящик он не опустит. Не того ждал от него Генерал. Ему предлагалось передать письмо лично и, может быть, наладить контакт с адресатом (в последнем Кот не был уверен). Зачем – Терентьев не знал, но чувствовал, что всё происходившее с ним в Европе кем-то предопределено, если не спланировано, и терпеливо ждал, когда произойдёт нечто, указывающее на ключ к разгадке. Как в компьютерной игре он внимательно осматривал закоулки, заглядывал под все камни, открывал все двери в надежде найти заветный ключик.
 
Адрес, куда он ехал, мог быть тем местом, где его ждал ответ. Это была западная окраина Гамбурга, бывшая рыбацкая деревня Бланкенезе, превратившаяся в самый престижный и дорогой район города на берегу широкого разлива реки Эльбы.

Несколько зелёных холмов, сплошь застроенных особняками, променад вдоль береговой линии, песчаные пляжи, яхт-клуб и паромный причал. На противоположном берегу Эльбы – предприятие концерна «Эрбас» – последнее в длинном производственном цикле создания знаменитых аэробусов, источник вдохновения романтиков, помешанных на авиации. Там самолёты доводят до кондиции, раскрашивают в цвета авиакомпаний и отправляют бороздить воздушное пространство мира.

Улиц в центре Бланкенезе мало, зато много лестниц и пешеходных дорожек, расходящихся и переплетающихся в зарослях буйной растительности, но так или иначе выводящих вниз к реке. К некоторым домам на холмах автомобильный подъезд если и предусматривался, то представлялся совершенно не очевидным. Дом, к которому ехал Кот, был именно таким. Судя по карте, дополненной видами окрестностей, автомобиль следовало оставить на улице выше, и то если найдутся свободные парковочные места, а потом по узкой пешеходной дорожке пройти вниз мимо двух белых особняков средиземноморского типа к кованым воротам перед двухэтажным домом красного кирпича, напоминавшим средневековый замок, каким его представляли российские нувориши ранних 90-х, только в миниатюре. Когда Терентьев разглядывал этот дом на фотографии в Интернете, он как раз и подумал о том, что особняк, скорее всего, принадлежит своим – русским. 

Спустя три часа нервной езды, сначала по автобану, потом вокруг Гамбурга, Терентьев наконец въехал в Бланкенезе. Ему удалось удачно запарковать автомобиль, и, радуясь возможности размяться, он бодрым шагом двинулся по дорожке вниз – в гущу растительности, обнимавшей разноцветные стены и крыши частных домов и вилл. Вдоль дорожки выстроились высокие туи, похожие на южные кипарисы; за ними млел на солнце цветущий кустарник в гуде шмелей и ос; заплетались в узлы вокруг столбов изящных оград стволы декоративного виноградника; тускло зеленели плотные заросли тиса, прикрывая от любопытных глаз частные дворики, а сверху шуршали свежей листвой мощные кроны платанов и ив.

Терентьев не торопился, останавливаясь, чтобы полюбоваться открывавшимися видами реки. Гамбургское весеннее солнце припекало, расцвечивая окружающее, усиливая запахи и оставляя стойкое ощущение средиземноморья. Иллюзия разрушалась лишь серой водой Эльбы внизу, столь не похожей на лазурь греческих и итальянских бухт.
Терентьев был уверен, что все его действия фиксируют видеокамеры. «Может быть, это и к лучшему», – думал он. Ему почему-то казалось, что факт своего прибытия лучше задокументировать.

На кованых воротах висел почтовый ящик, с большой цифрой 10 в круге в виде мишени. Это было похоже на эмблему, причём номер дома совпадал с цифровой частью аббревиатуры на титульном листе технического задания, который показывал Терентьеву Илья. Это ни о чём, естественно, не говорило, но галочку в уме Кот поставил.

Сбоку привинчена скромная металлическая табличка с названием организации: «Институт инновационных технологий» на немецком и английском языках. Терентьев усмехнулся, так как более пустое, ничего не говорящее название придумать было сложно. Оно напоминало название псевдонаучного журнала для публикации за деньги липовых научных статей по любой тематике. К аббревиатуре Ильи это название отношения не имело.

Впрочем, торопиться с выводами Терентьев не спешил.
За воротами сбоку от парадного входа в дом располагался декоративный фонтан в виде вазы на длинной ножке. Узкая дорожка, густо посыпанная кирпичной крошкой, вела вглубь сада, скрываясь за раскидистым кустом зацветающей сирени.
Терентьев нажал на кнопку звонка и стал ждать. Какое-то время ничего не происходило, дом по-прежнему казался безжизненным. После второго звонка в окне рядом с входной дверью отодвинулась и снова задвинулась белая занавеска. Через несколько секунд дверь открылась, и из дома вышел молодой человек в чёрном костюме с рацией в руке.

Он подошёл к воротам и вопросительно посмотрел на Терентьева.
– Я из России, – сказал Кот по-русски, – у меня письмо для руководителя института.
Молодой человек покачал головой и произнёс по-немецки:
– Простите, не понимаю.
Терентьев не стал торопиться с ответом. Он открыл портфель, достал письмо и показал.
– Вы говорите по-английски или по-немецки? – спросил молодой человек, прочитав адрес на конверте.
– Да, – по-английски ответил Кот и, назвав себя, добавил, что хотел бы передать письмо лично в руки руководителю.
– Минутку, – бросил молодой человек, достал из кармана мобильник и отошёл вглубь участка. Кот слышал, как он говорил с кем-то по-немецки.
Через пару минут электронный замок на воротах щёлкнул, и створки стали открываться, впуская Терентьева в уютный дворик с ухоженным цветником, фонтанчиком и скамейкой.
Охранник провёл его в дом и оставил в большом холле.

– Присядьте вот здесь, – сказал он, указав на кресло возле журнального столика, на котором лежали несколько журналов и проспектов, а сам прошёл в боковую дверь, за которой, судя по всему, находилось помещение охраны.

Терентьев рассеянно проглядел журналы и, не найдя ничего интересного, стал рассматривать холл. Он был оформлен богато и с фантазией, но избыток завитушек не гармонировал с суровым наружным видом дома и серой водой Эльбы внизу за окном. Прямо напротив входной двери располагалась широкая мраморная лестница, ведущая на второй этаж. Под ней находился, судя по всему, гардероб, а рядом висел большой информационный щит.

Терентьев поднялся и хотел подойти к информационному щиту, но из дежурки вышел парень-охранник и сказал:
– Присядьте, пожалуйста, вас сейчас примут.

Терентьев сел. В это время на лестнице появился спортивного телосложения молодой мужчина и лёгкими шагами стал спускаться вниз. По мере его приближения Терентьев последовательно отметил безупречно сидящий чёрный костюм, быстрые движения, светлые, будто выцветшие на солнце, волосы, глубоко посаженные глаза на узком лице и внимательный, но при этом отстранённый взгляд. Мужчина представился Максом, пожал руку поднявшемуся Терентьеву и указал на кресла. Кот в третий раз присел и объяснил цель визита.

– А где письмо? – спросил Макс.
Терентьев достал конверт и произнёс:
– Письмо от (он назвал Генерала по имени-отчеству). Я бы хотел передать его в руки уполномоченному лицу.
– А кому оно адресовано? Имя на конверте есть?
– Имя не указано. Написано «руководителю».
– Тогда это мне, – сказал Макс, – я исполнительный директор организации.
Кот кивнул головой, не выпуская конверт из рук.
– Вот, прошу вас, – Макс достал из бокового кармана пиджака заранее приготовленную визитку и протянул Терентьеву. Терентьев, мельком взглянув на синий кусочек картона, протянул ему письмо.

– Прошу прощения, – сказал он в свою очередь, – у меня нет с собой визитки. Я здесь с частным визитом. Но на словах: я владелец и руководитель консультационной фирмы с головным офисом в Москве. Честно говоря, не знаю, что написано в послании, но, если от вас будет ответ, готов ещё раз побыть курьером.
– Одну минуту. Вы располагаете временем, чтобы подождать?
– У меня есть час, – с достоинством произнёс Кот.
– Всё будет быстрее. Сейчас вам принесут кофе.
– Красивый у вас холл. Могу я походить и ознакомиться с информацией о вашей организации? – Кот указал головой на информационный щит около лестницы.
– Конечно, всё, что здесь имеется, – в вашем распоряжении, – ответил Макс и быстрыми шагами стал подниматься по лестнице.

Терентьев поднялся и, разминая ноги, подошёл к окну, покосившись на дверь охранного помещения. Она оставалась закрытой, охранник не появился. За окном был уютный заросший садик величиной не более теннисного корта. У крыльца стояли три электросамоката и несколько велосипедов. Самокаты удивили Терентьева размером: он никогда таких больших не видел.
«Китайцы», что ли, – подумал он, – мощные машины. По здешним холмам только на таких и ездить».

Терентьев подошёл к информационному щиту, на котором, также как и на воротах, красовалась эмблема: большая десятка в центре мишени, пронзённая стрелой. Ещё на стенде висели несколько фотографий, сделанных в лекционных аудиториях: группы слушателей с преподавателями в центре. Знакомых лиц Кот не обнаружил, а первый порыв сфотографировать стенд на добрую память подавил, так как помещение наверняка просматривалось видеокамерами.

Ещё он обнаружил лист с расписанием лекций на ближайший месяц. Лекции были просто пронумерованы, без указания тем и названий. Место проведения: Гамбургский университет.

«Любопытное совпадение, – подумал Терентьев. – Надо будет у Штефана спросить, что за курс и какое отношение к Гамбургскому университету имеет эта контора».
Терентьев обогнул лестницу, чтобы подойти к информационному стенду, расположенному с противоположной стороны, но, не дойдя пары метров, был вынужден остановиться и сделать глубокий вдох, чтобы унять биение сердца. На рекламном постере, занимавшем добрую четверть площади стенда, он увидел лицо ему знакомое, мало того – то, которое он ожидал, а может быть, и желал увидеть. Это была Аннета Вуд, сфотографированная в строгом женском костюме с академической шапочкой на голове. Постер анонсировал её лекцию в Брюсселе. Тема лекции: «Экология войны». После лекции планировались дискуссия и фуршет.

«Ну что ж, – подумал Терентьев, умеряя дыхание, – вот мы, наконец, и встретимся. Есть тема для разговора, так как таких совпадений не бывает. Пора заканчивать двигаться по дороге, которой нет на карте, и по маршруту, проложенному неизвестно кем».

Терентьев почувствовал облегчение: у него в голове, словно в фотованночке из детства, пусть пока слабо, но начала проявляться картинка происходящего.
Его окликнули по-русски. Кот обернулся и увидел парня лет двадцати пяти, тоже в чёрном костюме.

«С одного склада одежда, что ли, – подумал он, – не академическое заведение, а шпионская контора какая-то».
Кот бросил ещё один взгляд на постер:
– А ведь привлекательна, чертовка, тьфу-тьфу-тьфу.
Парень подошёл и поздоровался, слегка дёрнув правой рукой, как бы сомневаясь, уместно ли рукопожатие. Терентьев, поощрительно улыбнувшись, протянул ему руку.
Они разместились в тех же креслах. Охранник выкатил из своей конторки тележку с двумя чашками кофе и конфетами.

Молодой человек представился Платоном, ведущим специалистом. Терентьеву показалось, что он чем-то расстроен, но не хочет этого показывать. Платон рассказал дежурный анекдот, на который Терентьев ответил своим дежурным анекдотом. Анекдот Кота оказался смешнее, парень заулыбался и, кажется, немного расслабился.

Кот кратко рассказал о себе и поинтересовался, какое отношение имеет к конторе Генерал.
– Он один из основателей нашего института, – ответил Платон.
 Потом, помявшись, добавил:
– ...но в последнее время отошёл от дел, – в его голосе послышалась печаль.
– Вот как? – удивлённо воскликнул Терентьев. – А он мне говорил, что вы – влиятельная контора, к которой, если что, можно обратиться за помощью.
– Прямо так и говорил?
Кот кивнул головой, отхлебнув из чашечки горячий кофе и жестом приглашая Платона сделать то же самое.

– Это аванс, – сказал Платон и взял в руку свою чашку, – мы только начинаем, – он осторожно подбирал слова, – время сейчас трудное, как вы понимаете: санкции, всеобщее недоверие. Поэтому насчёт влиятельности повременим, но в перспективе – конечно. А помощь… Вам что, помощь нужна?
– Нет.
Платон вздохнул с облегчением. 
– Я тут увидел на стенде знакомое лицо, – перевёл разговор Терентьев, – очаровательная дама Аннета Вуд. Она работает у вас?
– Нет, что вы. Она птица высокого полёта. Пока мы лишь мечтаем получать от неё заказы. Вы с ней знакомы?
– Участвовал в совместных конференциях. Она ведь часто бывает у нас в Москве.
Платон кивнул, продолжая держать чашку в ладонях, будто грел руки.

– Скажите, а на её лекцию в Брюсселе можно попасть? – спросил Кот. – Контрамарку не дадите?
– Простите? – рассеянно спросил Платон, подняв глаза.
«Думает о чём-то другом или слова такого не знает?».
– Вход на её лекцию в Брюсселе свободный или необходимо приглашение?
– А-а. Не знаю, нужно спросить у шефа.
– Спросите?
– Хорошо. Хотя он, наверное, сам ещё спустится сюда.
Платон замолчал.

– А вы в какой области специалист? – прервал молчание Терентьев.
– Я администратор, помощник руководителя проекта. Здесь у нас административная группа. Мы ведь только разворачиваемся. Получили первый грант.
– Что за проект, научный?
– Да, психология искусственного интеллекта.
– Вот как? Интересно, – Терентьев даже подался вперёд, – а такое бывает? Одно другому не противоречит?

– Я не специалист, – сказал Платон, смущённо пожимая плечами, – полагаю, это нам и предстоит выяснить.
Он помолчал и спросил, понизив голос:
– Скажите, а Генерал влиятельный человек?
– Весьма, – ответил Кот, – а почему вы спрашиваете?
– Скажу по секрету, у него произошла размолвка с нашим начальством.
– С Максом?
– В том числе.
– Давно?
– Прошлой осенью.
– Причина?
– Причина мне неизвестна.
– Вы считаете, что мне нужно знать про эту размолвку?
– Ну, мы же русские люди.
– Пожалуй. И?

Платон слегка покачал головой и отвёл глаза.
Из-за его спины появился Макс.
– Платон, спасибо за помощь. Оставьте нас, пожалуйста.
– Вы познакомились с Платоном, – обратился он к Терентьеву, разместившись в кресле, – что он вам рассказал?
– Честно говоря, мы не успели поговорить. Я сказал, что Генерал назвал вас влиятельной конторой, способной, если нужно, оказать помощь.
– А что Платон?
– Ничего. Спросил, насколько влиятельный человек Генерал.
– А вы?
– Сказал, что весьма.
– Понятно. Генерал был связан с нашим институтом, можно сказать, стоял у его истоков. Платон об этом говорил?

– Да, упомянул. Но мы не успели поговорить о главном. Я, например, хотел спросить, чем занимается ваш институт? Из вашего названия ничего не выжмешь. Есть ли у вас партнёры? Партнёрство в науке ведь – основополагающая вещь. Может быть, имеется журнал, информационный портал в Интернете, научные публикации?
– Извините, я должен был проинформировать вас вначале. – Макс принял из рук подошедшего охранника приготовленную для него чашку кофе и с неожиданным воодушевлением продолжил:
– Если коротко, мы призваны изучать биологические и социальные аспекты цивилизационных изменений, идущих на планете, и способствовать выработке стратегии использования их во благо человечества. Обращаю внимание: не адаптации человечества к изменениям, а их использования, в перспективе – формирования благоприятных изменений.

Макс говорил живо и заинтересованно, отбросив показное равнодушие, с которым он вышел к Терентьеву. Коту тоже стало интересно.
– А какие изменения имеются ввиду? – спросил он. – Климат? Здоровье? Миграция?
– Весь комплекс. Нас интересует экология в самом широком смысле: гармония природы и человеческого творчества – биотехнологий, искусственного интеллекта, коммуникаций, словом – всего, что может служить… прогрессу, хоть сейчас это слово и не в моде.

– Об этом все мечтают, – покачал головой Терентьев, – и занимается прогрессом куча контор. Что особенного в вашей? Почему вы решили, что у вас получится?
– Мы лишь одно из звеньев цепи. Или, точнее, один из узлов сети. Собираем и анализируем информацию, проводим полевые исследования, а социальные модели и технологии разрабатываются на более высоких уровнях. Так устроена любая эффективная деятельность.
– Понятно. Вроде Римского клуба. Задан вектор: устойчивое развитие, и конторы работают.

– Ну, Римский клуб – это не сеть, а, скорее, башня. Да и в основе принципа устойчивого развития лежит ложная предпосылка, будто нужно сохранить, законсервировать текущее состояние, чтобы поделиться имеющимися ресурсами с будущими поколениями. Ужаться, сэкономить, чтобы оставить им немного нефти, леса, чистого воздуха, осетров и белых медведей. Нонсенс. Это даже не эволюция, это – стагнация. Вот что такое «устойчивость». Про развитие не говорю, оно устойчивым не бывает. У нас всё наоборот: Цивилизационный рывок, создание цивилизационного ядра, которое послужит человечеству.

– Вот как. И как велико ядро?
– Не велико. Ядро не должно быть большим. Мы – пилотный проект, замкнутый на себя. Если он окажется удачным, а это вовсе не гарантировано, можно будет подумать о масштабировании.
– То есть «ядро» ограничивается рамками партнёрства, частью которого вы являетесь?
– Можно и так сказать, – ответил Макс, и Терентьеву показалось, что он слегка напрягся. Но Кот решил не останавливаться.

– Я вас понял, – продолжил он, – пилотный проект. Надо же с чего-то начинать. Это как колония на другой планете, да? Полностью стерильная, отделённая от всех. И в ней разрабатываются технологии и подходы к переводу человечества на более высокий уровень, если я вас правильно понимаю. Но ведь питается-то эта колония извне. Вечного двигателя не бывает...

– Это вы рассказываете киноверсию, – перебил Терентьева Макс, и на его лице появилась ироничная улыбка, – ваша версия подойдёт разве что для выдвижения на премию «Оскар». На самом деле нет никакой колонии на другой планете, под стеклом, или в бункере. У нас вообще нет никакой конкретной локации. Они среди нас, мы среди них.

– А болезни, преступность, контркультура – как с этим быть? Стерильные ведь погибают при соприкосновении с агрессивной внешней средой…
– Прошу прощения, – напряжённым голосом произнёс Макс, вставая и оправляя пиджак, – я должен идти. У меня несколько срочных дел.
«Выдержки не хватает, – подумал Кот, оставаясь сидеть, – молодой ещё... Интересно, я – это «мы» или «они»?
– А ваше партнёрство как-нибудь оформлено организационно? – спросил он, подняв глаза.
– Прошу прощения, – повторил Макс, и слегка наклонился к нему, изобразив учтивость.
– Да, да, иду, – усталым голосом произнёс Терентьев и поднялся с кресла. – Будет ли ответ на письмо?
– Нет, ответа не будет. Мы свяжемся с адресатом сами. Почему вы не спросите, что написано в письме?
– Как-то не привык интересоваться чужой перепиской.
– Это благородно, но там говорится и про вас.
– Да? В каком контексте?
– В контексте потенциального сотрудничества.
– Так.
– Я обязан вам об этом сказать, но при этом должен сообщить, что сейчас этот вопрос не актуален. Не спрашивайте, почему. Время такое.
– Уже не актуален или пока не актуален?
– Не знаю даже как ответить. Время покажет.

– Спасибо за откровенность, Макс, – с искренним дружелюбием произнёс Терентьев.
Макс, услышав эти слова, неожиданно изменился в лице. Он попытался улыбнуться, но при этом испуганно замотал головой, будто дезавуируя необходимую по этикету улыбку. Он также сделал движение руками, словно отмахивался, что Терентьев интерпретировал как: не торопитесь благодарить, может быть, не за что.
«Ну-ну – подумал Кот, – боится, что я в перспективе могу попасть впросак, что ли?»

Они обменялись дежурными фразами, и Макс уже повернулся, чтобы взбежать по лестнице в свой таинственный офис, как Терентьев позвал его по имени.
Тот обернулся и замер в стремительной позе.
– Скажите, – спросил его Терентьев, – я произнёс или сделал что-нибудь неуместное? Или я не вовремя? Чисто из любопытства.
– Боюсь, что вы здесь ни при чём, – ответил Макс, – единственный ваш прокол – это то, что вы не согласовали визит. Нужно было хотя бы позвонить.
– Простите, я привык, что в академических кругах...
– Из того, как вы вели разговор, я заключил бы, скорее, что вы из спецслужб, а не из академических кругов.
– В очень далёком и почти забытом прошлом – да. Но ведь ваш институт тоже не очень походит на академическое заведение.
– Значит, мы поняли друг друга, – кивнул Макс, – но мы движемся к тому, чтобы стать академическим заведением.
– Только моя помощь в этом вам не потребуется, – завершил его мысль Терентьев.
Макс хотел что-то ещё добавить, но лишь кивнул головой и стал быстро подниматься по лестнице.

Из дежурки вышел охранник и тактично встал в позе, показывающей, что аудиенция окончена.
Терентьев вышел из ворот и не оглядываясь пошёл прочь. На пересечении дорожек он повернул не наверх к машине, а вниз к реке, сокращая маршрут с помощью узких каменных лестниц, прятавшихся в тени домов.

Кирилл Олегович был взволнован, так как перед ним, наконец, приоткрылась картина происходящего. Кажется, дёрни за чехол, и он спадёт, обнажив то, что было скрыто от него в последний год. Он сел на скамейку у воды и почувствовал страстное желание закурить – вспомнилась уже двадцать лет как забытая привычка.

Главное, что стало ясно Терентьеву: он сейчас был у заказчика, в той организации, которая называется SWP-10. Что такое SWP ещё предстояло разгадать, но это было уже не столь важно. В СССР такие тёмные конторы называли по их цифровым обозначениями, так и Кот обозвал про себя этот институт – «десятка». Ясно стало и то, что договор на создание программного обеспечения был предложен компаниям Ильи и Саввы с подачи Генерала. Больше никто связать эти две ниточки просто не смог бы. И всё это каким-то образом закручивалось вокруг него – Терентьева. Он был в центре игры, но его использовали втёмную, и в чём цель этой игры, какова его личная роль – ему предстояло узнать.

Помнится, Генерал предлагал ему поучаствовать в «мировом правительстве» и говорил, что он – Терентьев – имеет или будет иметь доступ к какому-то важному ресурсу. Вот с этого момента поподробнее бы. В свете сегодняшнего разговора это уже не казалось Терентьеву праздной болтовнёй.

Генерал связал «десятку» с Ильёй, но потом что-то сломалось, и их деловые отношения прекратились по инициативе заказчика. Более того, для кого-то – скорее всего, уровнем выше «десятки» – отношения стали казаться токсичными, и этот кто-то решил дезавуировать бывшего партнёра и организовал буллинг в интернете и прессе. Вроде гладко, но чего-то не хватает...

Сегодня игра пошла в открытую. Макс понял, что Кот знает о контракте и о том, какое программное обеспечение по нему разрабатывалось. Это вызвало у Макса (во всяком случае, так показалось Терентьеву) лёгкий приступ паники. Они-то стремились, чтобы всё забылось, ушло на десятый план, а тут Кот со своими провокационными репликами. Неосторожно? Не просчитано? Есть немного... С другой стороны, а как иначе узнать правду?

И наконец, что же это за ресурс такой, которым он – Терентьев – должен был бы обладать, чтобы потом поделиться с Генералом? Не связан ли он с энергичной и таинственной Аннетой Вуд? А может быть, это она сама, птица высокого полёта, и есть ресурс, который Кот должен преподнести на блюдечке Генералу. Почему же Генерал не раскрыл ей объятия сам? Интересно, а как на это посмотрит сам «ресурс» и захочет ли он вообще быть ресурсом? Значит, нам, Аннета, предстоит встреча. Не могу сказать, что она будет простой, но и не скажу (пока), что она будет неприятной.

Впрочем, посмотрим. Горячиться не надо. Вспомним, что Ирина подозревала Аннету Вуд в двойной игре, когда говорила, что та приезжает в Москву в том числе и по его – Терентьева – душу. Обычная женская ревность или она что-то узнала, но не успела, а может быть, не захотела рассказать?

То, о чём Терентьев думал сейчас, казалось ему почти невероятным. Где-то в глубине барахталась мысль, что он зашёл, а может быть, его завели, на чужую территорию, где действуют не знакомые ему правила, и главное – где он вынужден заниматься делом, оставленным им, как казалось, в далёком прошлом...
 По Эльбе плыл исполинских размеров контейнеровоз. На противоположном берегу время от времени отрывались от земли и, круто забирая вверх, чтобы не беспокоить шумом престижный район Гамбурга, разлетались по разным весям новенькие с иголочки «аэробусы».

Терентьев посмотрел на часы, поднялся и двинулся по извилистым улицам и крутым лестницам наверх к машине. Его ждал Штефан Ланге – друг Штефан. Теперь эта встреча могла дать Терентьеву значительно больше.

Предыстория 11. «Осси»
Кирилл Олегович мог считать себя сколь угодно общительным и открытым человеком, но настоящих друзей в его жизни было только трое. Первый и лучший друг юности Юра Громов погиб вместе с его – Терентьева – женой много лет назад, унеся с собой тайну их отношений. Кот и в прошлой жизни не ревновал жену к другу, а теперь, спустя годы, эта история превратилась в легенду.

Света осталась в его памяти святой, иконописный образ которой мерцал где-то в небесах, грея душу воспоминаниями об их земной жизни, в которой она раскрыла в Терентьеве способности, дотоле ему не известные, родила ему сына, спасла ему жизнь, с ней он познал великое счастье ответственности за семью. И наконец, трагедия гибели Светы и Юры разрешилась союзом Терентьева с Ириной Громовой, давшем шанс преодолеть роковую завершённость случившегося в тот день, объединить разные судьбы в единую и продолжить общую историю.
 
Терентьев много думал о разладе отношений с Юрием в последний год жизни друга, разладе, вызванном, конечно, не любовной конкуренцией. Здесь виделась экзистенциальная предопределённость, в причинах которой Кирилл Олегович имел потребность разобраться, так как Юра Громов и после смерти находился где-то рядом.

В сложных профессиональных и жизненных перипетиях Терентьев по-прежнему спрашивал себя: а как поступил бы друг? Друг оказывался принципиальнее и решительнее. Ещё бы: Громовы – советская военная аристократия. Они всегда знали, за что боролись, не жалея себя и других. Его клан плоть от плоти государства: и страдали из-за этого, и возвышались этим. Стезя Громова – борьба со знаменем в руках, война до победы. Терентьев же, даже будучи военным, не ощущал себя в полной мере человеком войны.

В своё время его привлекла философия китайских боевых единоборств с главным принципом: не начатая схватка – выигранная схватка. Помнил, впрочем, Терентьев и вторую часть формулы: начал схватку – убей противника. Эта вторая часть поражала Терентьева честной простотой, кристальной ясностью и одновременно задевала беспощадной механистичностью, перечёркивающей сложность мироздания: человека как живого существа, сообществ людей, стран и цивилизаций. Терентьев органически не мог принять такого упрощения, ему претило рассматривать конфликты как игру с нулевой суммой, в которой победитель получает всё.

Не прельщал его и «вечный бой». Раз мир сложен, в нём должно быть место для сложных отношений, а сложные отношения – это всегда признание различий, а значит – поиск компромиссов. Будучи профессионалом, он хорошо знал зыбкость и ненадёжность границ между миром и войной. Силу в политике трудно держать в узде, «мягкая» сила в любой момент готова стать жёсткой, беспощадность локальных конфликтов не ужасает, а будоражит кровь, великие армии рано или поздно устают играть в солдатики и требуют великих войн.

Терентьев занял профессиональную нишу на границе между миром и войной и считал своим долгом по мере сил укреплять эту границу. В последние годы делать это стало труднее, так как ведущие мировые игроки слишком буквально начали следовать известной максиме: хочешь мира, готовься к войне. Возможный переход через границу не пугал Терентьева, но только когда исчерпаны все попытки остаться на мирной стороне.

Не в этом ли разница между ним и Юрием Громовым, и не здесь ли пролегла трещина в их отношениях? Кира терпел и уважал Юрину решительность и непримиримость, а Юра Кирину компромиссность – нет. «Вот и жаль, – думал Терентьев, – наши бы ресурсы да объединить, цены бы им не было». Иногда он вспоминал, что Ирина тоже из династии Громовых, и тогда ему приходил в голову вопрос: а как она поведёт себя в критической ситуации? Интересно, что в мыслях при этом чаще всего звучало именно «поведёт», а не «повела бы».

Вторым другом и старшим товарищем был Виктор Михайлович Мельников, сам факт присутствия которого в жизни Терентьева, придавал Кириллу Олеговичу энергию и силы. Терентьев, бегущий от разного рода сентиментальщины, вполне мог бы применить для описания своего чувства к Мельникову такие слова как нежность и любовь. И не факт, что он назвал бы ещё кого-то, к кому он питал подобное чувство (Ирина, разумеется, не в счёт – там полный коктейль чувств, настоянный к тому же на химии гормонов, так что любое сравнение было бы неэтичным).

Третьим другом был Штефан Ланге. Среди близких Терентьеву людей Штефан, пожалуй, был единственным, с кем Терентьев мог свободно обсуждать серьёзные вопросы.
Терентьев ценил в нём внутреннюю честность и прямоту, которые сочетались с редко встречающимся в сегодняшней жизни тактом. Российские, да и многие зарубежные коллеги Терентьева – даже самые порядочные и профессиональные, – ведя политические дискуссии или занимаясь аппаратной толкотнёй, использовали честность как боевое оружие, как автомат Калашникова, имеющий малую кучность, но высокую скорострельность и мощный поражающий эффект.

В такой – внешне честной – борьбе презрительно отметались тонкости, не замечались оттенки, не прощались оговорки и выпячивались ошибки оппонентов, которые вынуждены были непрерывно защищаться, оправдываться, объяснять очевидное, отряхиваясь от подозрений и обвинений. Со Штефаном же можно было вести дела, не ожидая подвоха, вступать в полемику по самым опасным вопросам без риска получить ярлык или быть выставленным в неподобающем виде. К тому же позиции Штефана и Терентьева по актуальным проблемам бытия часто оказывалась близкими.
Словом, Штефан Ланге был именно тем человеком, в общении с которым более всего теперь нуждался Кирилл Олегович. Юра Громов такого общения не одобрил бы. Мельников тоже посмотрел бы с лёгким скепсисом. Ну что ж...

История Штефана Ланге в своё время заинтриговала Терентьева. В его жизни при внешнем благополучии, а в лучшие годы даже и блеске, нашлось место для шкафа с парой скелетов, которые и в зрелом возрасте не давали другу покоя.

Штефан был «остдойче», или «осси», как называют в современной Германии выходцев из ГДР. Он родился и вырос в Дрездене, имел за плечами несколько лет работы в спецслужбах, а после объединения страны судьба закинула его в управленцы высокого ранга. Его забрал в Россию старший коллега по службе, а того, в свою очередь, пригласил в Питер руководить открывавшимся немецким банком чуть ли не сам будущий главный шеф России, который в то время покидал Дрезден и переезжал в город на Неве, где и началась его стремительная политическая карьера.

Родители Штефана были родом из немецкой Богемии, а именно из города Аусиг на Эльбе, который после второй мировой войны отошёл к Чехословакии и стал именоваться Усти-над-Лабем. Городок находился прямо у границы с послевоенной Германией, совсем не далеко от Дрездена.

Немецкие богемцы (как говорили в семье Штефана), а по-иному – судетские немцы, по итогам второй мировой войны оказавшись на территории Чехословакии, были лишены гражданских прав и депортированы с показательной жестокостью, став искупительной жертвой за преступления гитлеровской Германии. Из многочисленных предков Штефана, живших до войны в Аусиге, живыми выбрались лишь несколько человек, в том числе его будущие родители, которые в то время были подростками и их в составе группы детдомовцев вывез на территорию Германии советский майор, фамилию которого отец не запомнил. Остальные родственники, кроме деда по матери, воевавшего и погибшего на восточном фронте, не выдержали тягот депортации и остались лежать в богемской земле.

Германия к тому времени была уже разделена на две зоны: восточную и западную. Большая часть выживших судетских немцев была отправлена в западную зону, ставшую впоследствии ФРГ. Родители же Штефана попали в восточную часть, позже ставшую ГДР, и им, как считал Штефан, оказалось проще смириться с судьбой.

В самом деле, в ГДР и в Чехословакии под патронажем Советского Союза объявили строительство социализма, и делить двум странам и народам оказалось как бы нечего. Был установлен негласный консенсус о том, что, хотя и допускались некоторые «перегибы», судетских немцев выселили справедливо, да и что это были за немцы: западные реваншисты, которые и сейчас строят капитализм и мечтают о возвращении отторгнутых территорий. Боль и обида залечивались убеждением в том, что в ГДР строится социализм, а значит фашизм изжит, и нет больше экономической и идеологической базы для его возрождения, они – восточные немцы – на правильной, антифашистской стороне, и это позволяет, сохраняя достоинство, взяться за строительство справедливого и счастливого будущего.

После окончания войны родители Штефана обосновалась в Дрездене, где отец, окончив профессиональное училище, получил работу в Дрезденском речном порту учётчиком. Сейчас его назвали бы менеджером по логистике, так как он занимался учётом и оформлением грузов, проходивших по реке. В пятидесятые годы – тогда это было секретом – по Эльбе перевозили урановую руду, добытую в горах на севере Чехословакии. За это урановое месторождение после войны шла борьба, но в результате оно досталось советским. Отец, будучи привлечён к ответственной и секретной миссии, получал от государства льготы и пользовался определёнными привилегиями. Поэтому семья Штефана Ланге жила лучше, чем семьи многих его одноклассников.

По роду службы отец часто поднимался вместе с грузовыми судами вверх по Эльбе вплоть до бывшего Аусига. Дом, где он родился и жил, после войны снесли и на его месте поставили несколько входивших тогда в моду блочных жилых многоэтажек. Места захоронения своих родных отец не знал, да и вряд ли они удостоились собственного куска земли.

Несколько раз отец брал с собой маленького Штефана. Ему запомнилась Эльба выше Дрездена. Зажатая скалами, она неожиданно становилась узкой и извилистой, течение её ускорялось, а беззаботная гладь воды сменялась бурунами и вихрями.

 Судовождение в тех местах было небезопасным, и Штефан хорошо помнил напряжение, которое возникало у всех на судне при прохождении особо сложных участков. Зато выше мрачных скал по обеим сторонам реки можно было наблюдать залитые солнцем горы, сплошь покрытые лесами, с романтичными развалинами древних замков в самых высоких и труднодоступных местах. В один год Эльба обмелела, и грузы перевозили через отмель грузовиками, чтобы ниже по течению реки перегрузить на другое судно. Сам городок Усти-над-Лабем большого впечатления на Штефана не произвёл. Запомнилась чёрная Марианская скала, романтично нависшая над рекой, рядом с которой позже построили белый ажурный мост через Эльбу.

Ещё маленькому Штефану запомнились славянские лица, мягкий абрис которых сильно отличался от прусского сухого типа. Лица полных людей из славян не казались надутыми, когда выкатываются глаза и подбородок стекает в шею, а ощущались просто мягкими, их хотелось взять в руки и мять как хлеб. Ещё у славян были особенные глаза, взгляд которых приближает, а не отстраняет, и никогда не проходит сквозь.
Когда Штефан пошёл в школу, центр Дрездена всё ещё лежал в руинах. Его опоясывали парками, газонами и автомобильными парковками, несоразмерными количеству эксплуатируемых автомобилей и потому почти всегда пустыми. За ними возводились новые жилые районы типовой архитектуры.

В школе Штефан поначалу слыл хулиганом, потом стал молодёжным активистом, во время учёбы несколько раз съездил в СССР и по окончании легко поступил в Дрезденский университет на экономический факультет. Там в нём произошёл перелом, похожий на тот, который в своё время пережил Терентьев.

Сначала Штефану показалось, будто бы его подняли на лифте на несколько этажей выше. Аристократичная профессура, энергичная, незакомплексованная молодёжь, возможность выбирать дальнейшую дорогу. Штефан проявлял способности к общественной деятельности и активно искал своё место на этом поприще. От диссидентских кругов он отошёл сразу, так как ему казалось, что предлагаемый ими путь – это путь назад в мелкобуржуазное прошлое, которое могло стать питательной средой для возрождения фашизма. Не приемля ни в каком виде реваншизма, он, тем не менее, хотел участвовать в строительстве новой Германии, полагая, что ГДР могла бы стать хорошей основой для реализации такого амбициозного проекта. 

В то же время Штефан внимательно и ревниво наблюдал за технологическим развитием ФРГ. Его волновали политические события в Восточной Европе. Он видел, что Советский Союз затормозил социально-экономическое развитие и даром тратит силы на военное противостояние с США в продолжавшейся холодной войне. В Польше и в советской Прибалтике под лозунгами антисоветизма поднимал голову национализм. У Штефана, интернационалиста по убеждению, это вызывало беспокойство. И в то же время он не находил ответа на главный вопрос: мы, восточные немцы, можем быть успешными? Если советские соревнуются с американцами и в чём-то даже преуспевают, то ГДР по идее должна соревноваться с ФРГ, но сравнение оказывалось не в пользу Восточной Германии.

С этими вопросами без ответов Штефан перешёл на пятый курс, и какого-то внятного дальнейшего пути для себя не увидел. Политики он сторонился, а идти на госпредприятие младшим экономистом и дальше карабкаться по карьерной лестнице казалось ему бессмысленной тратой жизни.

Всё решила, будто бы случайная, но на самом деле совершенно неизбежная в его ситуации встреча с молодым стильно одетым человеком, который пригласил его на лекцию в популярный тогда дискуссионный клуб, открывшийся в Восточном Берлине для привлечения образованной молодёжи. На лекции и в последующей дискуссии часто звучало слово «патриотизм», а когда к нему стали добавлять слово «немецкий», Штефан не выдержал, взял слово и прочёл им лекцию об интернационализме. Получилось сумбурно и эмоционально, но его внимательно слушали и даже задавали вопросы.

А после завершения мероприятия новый знакомый пригласил Штефана в гаштет, где под песенку Майкла Джексона «Триллер», после пары кружек пива и пары стопок «Бехеровки», за столом впервые прозвучало слово «Штази» – название известной восточногерманской спецслужбы, имевшей репутацию одной из самых репрессивных в мире. Штефан, будучи подшофе, вскочил, чуть не опрокидывая стулья и собирая неодобрительные взгляды законопослушных посетителей заведения, но его решительным жестом усадили обратно. Дальше был долгий разговор о миссии восточной Германии, о необходимости подхватить падающее знамя социализма и стать форпостом восточной Европы, а значит, об опасности вступления в прямое противостояние с Западом, возглавляемым США, о важности информации в современном мире...

Так в жизнь Штефана вошло слово «разведка». В течение последующих пяти лет он занимался наблюдением за деятельностью вооружённых сил НАТО, дислоцированных на территории ФРГ, в тесном взаимодействии с развёрнутым в Дрездене советским разведцентром. Такая работа не противоречила убеждениям Штефана – напротив, она давала ему много информации к размышлению. Да и жизнь постепенно образовывалась. Он получил служебную квартиру в благополучном районе Дрездена в восстановленном четырёхэтажном здании начала века, женился, и в 1986 году у него родилась дочка Каролинка.

А потом произошло то, что позже назовут эпохальным, поворотным событием в европейской истории и прочими восторженными словами. Конечно Штефан, ещё учась в университете, ощущал перемены, предчувствовал что-то подобное... Но чтобы так!
Великая Берлинская стена, в течение десятилетий разделявшая немцев на два конкурирующих лагеря и казавшаяся незыблемой, была снесена и разобрана по кирпичику на сувениры за один осенний месяц 1989 года. В начале зимы толпы возбуждённых людей штурмовали штаб-квартиру «Штази» в Дрездене, Центр радиотехнической разведки, в котором работал Штефан, взяли под охрану советские военные.

Это была настоящая революция. Недавние соотечественники, которые теперь стали гражданами единой Германии, с детским восторгом бросились на запад знакомиться с азами демократии и осваивать технологию потребления, а западные немцы с таким же энтузиазмом рванули на восток за дешёвыми качественными вещами: одеждой, детскими товарами, бытовой техникой. Километровые колонны «трабантов» и «жигулей» с одной стороны и «оппелей» с «фольксвагенами» с другой встречались и разъезжались на бывшей границе.

Восторг разделялся обеими сторонами, разделял его поначалу и Штефан, однако для него события довольно быстро стали приобретать драматический характер. Супруга выехала сначала в Западный Берлин, уже не отделённый стеной, а потом в Кёльн, где у неё жили родственники. Дочку забрала с собой. Штефана выселили из служебной квартиры, и в конце концов он оказался без семьи, без дома и без работы – один на руинах своего романтического интернационализма, сочетавшегося с не менее романтическим и столь же наивным патриотизмом.

«Штази» теперь сравнивали с «Гестапо», бывших сотрудников называли фашистами, и это было невыносимо для убеждённого антифашиста Штефана Ланге. Объединение Германии в официальной прессе всё чаще называлось аншлюсом восточного соседа. В стране появилось управление по опеке над бывшей ГДР, намекавшее на то, что восточные немцы – это нерадивые дети, которых нужно учить и перевоспитывать.
Бывшему сотруднику «Штази» устроиться преподавать в университет или заняться наукой в единой Германии было проблематично. К тому же, будучи от природы социально чутким, он чувствовал, что между «весси» (западными немцами) и «осси» (восточными немцами) развивалось отчуждение, будто кто-то провёл между ними незримую черту.

После полугода раздумий и сомнений Штефан повернулся в сторону молодой России, где всё бурлило новизной и казалось ему перспективным. Он видел Россию продолжателем дела СССР на новом уровне. В Петербурге карьера Штефана быстро пошла в гору. Через несколько лет он переехал в Москву, где работал формально банкиром, а на самом деле экономическим консультантом, а потом и политическим советником, специалистом по налаживанию политико-экономических связей между элитой старой Европы и руководством новой России. Штефан часто бывал на севере и за Уралом, заработав репутацию энергичного и эффективного менеджера, знающего скрытые механизмы большой политики.

Тем неожиданнее и драматичнее оказалась его поспешная отставка, за которой последовало стремительное возвращение в Дрезден и исключение из кругов, определявших двустороннюю политику Германии и России, да и вообще из кругов, близких к лицам, принимающим решения на высоком политическом уровне.
Штефан утверждал, что это было его собственным решением – нерациональным, поспешным, вызванным эмоциями, но собственным. У Терентьева не было оснований не верить другу, но он также видел, что к началу второго десятилетия этого века романтичная эпоха сближения Запада и России подошла к завершению. «Голубей» в политике сменяли «ястребы», и в профессиональных услугах Штефана Ланге, возможно, просто перестали нуждаться. С какого-то момента Терентьев и Ланге вынуждены были осознать, что каждый из них представляет политические интересы своей страны и что эти интересы часто не совпадают.

Профессиональные отношения усложнились, но это не охладило их дружбу. Терентьев посещал друга в Дрездене, который после объединения страны стремительно возрождался, возвращая себе репутацию красивейшего города Германии, а тот приезжал к Терентьеву в Москву.

Постепенно связь Штефана с родным городом ослабевала. Один за другим ушли в мир иной родители. Жена с дочкой давно обосновались в Кёльне, она подала на развод, и после года бюрократических процедур Штефан стал свободен. После этого им было принято быстрое и радикальное (Штефан это умел) решение: покинуть Дрезден, чтобы спуститься ещё на пятьсот километров вниз по Эльбе до вольного города Гамбурга, где он поселился и жил в последние годы.

Дом, в котором снимал квартиру Штефан Ланге, располагался в оживлённом квартале, наполненном магазинами, бутиками, ресторанами и художественными салонами, центральная улица которого представляла собой одно большое общественное пространство, где встречались и тусовались представители разных сословий: мелкие бизнесмены, интеллигенты, преимущественно левого толка, разного рода чудаки и коллекционеры, люди свободных профессий и неформалы всех видов раскраски. Дом постройки конца XIX века находился в относительно тихом месте квартала и выходил окнами в сквер.

Квартира Штефана произвела на Терентьева впечатление. В ней дух устойчивости и порядка, который хорош для философской праздности и способствует играм ума, сочетался с духом движения и авантюризма. Взгляд любого, кто входил в квартиру и оказывался в просторном холле, первым делом останавливался на противоположной стене, где по обеим сторонам от двери в гостиную располагались две музейного вида картины, писанные маслом и замкнутые в классические рамы. Ту, что справа, Терентьев узнал сразу: это была копия картины Левитана «Над вечным покоем», оригинал которой висел в Третьяковке. Величественное небо над гладью холодных вод на краю земли: то ли приглашение оживить пустынное безмолвие, то ли предостережение от необдуманного шага.

Эта была одна из редких картин, с юных лет вызывавших у Терентьева тайный восторг. Увидеть эту картину в европейском доме друга было настолько неожиданно, что Кот ощутил что-то вроде лёгкой ревности.

Вторую картину, что висела слева от двери, он видел впервые. Картина изображала популярный европейский сюжет: старый маяк на скале над штормящим морем, покрытым белёсой пеной. Его жёлтый луч пытается пробиться сквозь чёрный водяной туман в надежде, что этот свет увидит капитан заблудившегося судна и свернёт с гибельного курса.

Было совершенно очевидно, что картины подобраны намеренно и, противореча друг другу в стиле, технике исполнения, настроении и содержании, тем не менее, взаимодействуют друг с другом, создавая ощущение завершённости бытия.
Увлёкшись созерцанием картин, Терентьев не сразу заметил, что рядом с вышедшим его встречать погрузневшим и поседевшим Штефаном стоит хрупкая дама, облачённая в мягкий спортивный костюм. У неё были высокие брови и чуть удивлённые глаза, которые она подняла на Терентьева и тут же опустила, деликатно ожидая, когда друзья завершат мужскую церемонию встречи, предусматривающую объятия, подталкивания, похлопывания и многократные потряхивания рук.

Наконец Штефан отступил на шаг, пропуская свою маленькую даму вперёд, и торжественно произнёс, поддерживая слова соответствующими жестами:
– Мой друг Кирилл.
– Моя подруга Хельга.
Терентьев учтиво пожал протянутую женскую руку и неожиданно для себя наклонился и поцеловал маленькую белую кисть.
Ему показалось, что Хельга вздрогнула, но она тут же заулыбалась, а потом и рассмеялась, чтобы скрыть смущение.
– Я много слышала о вас, – произнесла она по-английски мягким высоким голосом, – и рада приветствовать вас в нашем доме. 
Кот учтиво кивнул и поблагодарил.
– Ну как? – завершив церемонию знакомства, спросил его Штефан и обвёл рукой пространство вокруг.
– Впечатляет, – искренне ответил Терентьев.
– Я так и думал, что тебе понравится.
– Это, наверное, ваша идея? – Терентьев обратился к Хельге, указывая взглядом на картины.
– Нет, это Штефан придумал. Я как раз была против, – ответила Хельга и, понизив голос, добавила:
– На самом деле я их боюсь.
– Правда? – удивился Терентьев, – А какую больше боитесь, правую или левую?
Хельга посмотрела снизу-вверх на Штефана, засмеялась и сказала:
– Правую. Там будущее скрыто и тревожно. А на левой будущее открыто и ясно: это просто продолжение настоящего.

Штефан не спеша провёл друга по своему жилищу, показав просторный кабинет с двумя массивными письменными столами и стенами, традиционно увешанными фотографиями университетских коллег с одинаковыми улыбками, а также сертификатами и похвальными грамотами в тонких металлических рамочках.
Потом была большая гостиная и наконец «святое святых» – спальня.

– Вот ты и стал настоящим буржуа! – по-русски прокомментировал увиденное Терентьев.
– От буржуа слышу, – засмеявшись, парировал Штефан – также по-русски. 
Терентьеву выделили гостевую комнату с выходом на балкон, с которого можно было наблюдать голубей, черепичные крыши соседних домов и столб телебашни с кружками смотровых площадок и служебных помещений высоко в небе.

– Кто нарисовал эти большие картины в холле? – спросил друга Терентьев, когда Штефан, он и Хельга вольготно разместились за традиционным немецким деревянным обеденным столом, способным вместить полноценную бюргерскую семью.

– Я на выставке в Берлине познакомился с одним художником, чехом, – начал рассказывать Ланге, раскладывая по тарелкам куски дымящегося мяса, которые Хельга сразу же поливала чёрным соусом, – его зовут Адам Бенеш. Мастер пейзажа, уже в летах, с опытной рукой, но при этом с очень молодым взглядом. Я купил несколько его работ, ты видел их в спальне и в кабинете, и он пригласил меня в свою мастерскую. Там в мастерской и висели эти две копии. Мимо них пройти было просто невозможно, хотя бы из-за размера, про качество я уж не говорю. Я тут же позвонил Хельге, она сбежала с лекции, произвела необходимые замеры в холле, и вот картины здесь. Качественная работа, да?

– Не то слово, во всяком случае – по Левитану. Второго художника не знаю.
– Его зовут Дэвид Гаррет. Оригинал картины «Маяк» написан в 1920 году и находится в Лондоне. Других его картин я не знаю, но эта – замечательная. И Хельге нравится, да, Хельга?
Хельга кивнула и улыбнулась Терентьеву.

– Эти картины отражают мою сегодняшнюю жизненную концепцию. Балансирование между двух крайностей. Смотри, справа огромная, таинственная земля, завлекающая, но страшная в своей непонятности, куда ныряешь как в омут с головой и знаешь, что можешь и не выплыть. Драма расстояний, трагедия физической пустоты…

– Ну, ты, слава богу, выплыл, – не совсем учтиво перебил его Кот.
– Не без труда. До сих пор вспоминаю ночные перелёты через Сибирь, ваши великие реки: сначала Енисей, потом Обь, потом Лена, я не перепутал? Газовые факелы внизу в чёрных лесах и белой тундре. Поэма! Но я это в себе переборол.
– Обратно не тянет?
– В омут всегда тянет. А если серьёзно, то там, за этим великим горизонтом, нас всех что-то ждёт. Эта картина даёт мне мотивацию. Когда начинаешь сомневаться в смысле того, чем занимаешься, когда заедает рутина и одолевает хандра, я смотрю на неё и говорю себе: вон же, там что-то есть впереди. Великое открытие или безвестная смерть. И, ты знаешь, появляются силы.

– А что маяк?
– Это другой край: крепкая скала на краю бездны. Здесь нет романтики, просто работа. Эта картина помогает не впадать в пустые грёзы. Способствует, кстати, борьбе с алкоголем, в отличие от вашего Левитана. А между этими крайностями – моя суетная жизнь.

– Что ж, убедительно, за это нужно выпить, – сказал Терентьев и встал, приглашая всех чокнуться бокалами, наполненными рубиновым вином.
Застолье покатилось своим чередом, и когда первый голод был утолён, а вино начало своё расслабляющее действие, Терентьев обратился к Штефану с короткой речью:
– Твоя интеллигентская концепция балансирования между двух крайностей мне близка, тут мы с тобой похожи. Но! – он поднял указательный палец, – может быть, правильнее было бы оставить эту концепцию в прошлом веке, не находишь? Сделать, в конце концов, выбор и встать на какую-то сторону. Потому что «между» – означает, что бить будут и справа и слева.

– Думал об этом, – кивнул головой Штефан.
– И что?
– Не могу, – коротко ответил он, допивая вино из бокала, – и не хочу.
– Это позиция, – с уважением произнёс Терентьев, – можешь обосновать?
– Могу попробовать, но не сейчас. На самом деле я понимаю, что рано или поздно выбирать придётся. Но сейчас не готов.

– А я сделала выбор, – вступила в мужской разговор Хельга. Она раскраснелась от выпитого вина и поддерживала свои слова энергичными жестами:
– Моя жизнь проходит слева. Я – маяк. Моя жизненная концепция: стой, где стоишь и выполняй то, зачем тебя поставили. В этом смысл. А в чём смысл правой картины? Покинутая церковь и заброшенное кладбище на обрыве. Где все? Зачем они здесь были, куда подевались? И где тут покой? Одно беспокойство.

– Да, соглашусь, – примирительным тоном произнёс Терентьев и снова повернулся к Штефану:
– Что-то мне твоя концепция напоминает. И эта перекличка двух полотен… дай подумать… А, две картины Матисса в Эрмитаже. Помнишь, «Танец» и «Музыка»? Их заказал для своего особняка... – Терентьев быстро заглянул в телефон… – Щукин, русский купец и меценат. Они вместе дают такой же эффект, ощущение себя внутри сферы, чувство полной завершённости.

– Помню, а как же, – живо отреагировал Штефан, – насчёт сферы, прости, не понял, но те картины отлично дополняют друг с друга. Может быть, они и навели меня на идею.
– Покажи, – придвинулась к нему Хельга. Штефан потыкал пальцами в экран смартфона и передал ей аппаратик. Хельга некоторое время смотрела на экран, то увеличивая, то уменьшая картинку. Потом вернула телефон Штефану и сказала:
– Другое дело. Такие я бы повесила.
– Мы с тобой столько не заработаем, – засмеялся Штефан, – да и домик у русского купца, наверное, был побольше.

Посидели ещё полчаса за бокалами вина, выпили кофе, и Хельга, извинившись, удалилась в кабинет, а Терентьев рассказал Штефану свою историю.
Штефан внимательно выслушал и ответил коротко:
– Что смогу, сделаю.
На следующее утро Терентьев обнаружил, что он в квартире один. На столе завтрак – две большие тарелки, покрытые льняными салфетками. Кот заглянул внутрь: на одной – булки всевозможных размеров и форм, на другой мясное ассорти. В углу приветливо светил синим глазом готовый к работе кофейный автомат.

Штефан планировал съездить в университет, в том числе и по его – Терентьева – делам, а Хельга вроде не собиралась. Напугал он её, наверное, и она не решилась остаться одна с «ох уж этим русским»? Впрочем, ключи от входной двери на месте: значит, он свободен.

Терентьев спустился вниз и вышел на воздух. Прошагав через сквер, он оказался на главной торговой улице с не убранными ещё следами ночного веселья вокруг переполненных урн. Накануне он поинтересовался, почему Штефан выбрал для жизни этот шумный богемный район.

– Здесь не только богема обитает, – ответил Штефан, – но и продвинутая профессура. Через дорогу, например – нобелевский лауреат. Ну и молодёжная тусовка тоже важна, хотя это больше по Хельгиной части. Зато спуститься за рюмочкой граппы вечером – это у нас привычно. Да и до университета пешком можно дойти, хотя мы предпочитаем велосипеды.

Терентьев вышел на перекрёсток, больше похожий на маленькую площадь, во главе которой стоял храм эклектичной архитектуры с массивной башней, увенчанной шатровой крышей. Кот знал, что храм принадлежит русской православной общине. Он пересёк проезжую часть и остановился у входа в церковь, раздумывая. Ему хотелось потянуть на себя тяжёлую деревянную дверь и ступить внутрь, как нырнуть в прохладную глубину другого мира, где можно отдышаться, собраться с мыслями и с духом, но он колебался. В это время его внимание привлёк негромкий непрерывный звук, напоминающий шелест волн или похожий на одновременный разговор многих людей, вроде оживлённого общения публики перед концертом. Терентьев завернул за угол храма и пошёл на звук. Через несколько десятков метров перед ним открылась удивительная картина.

На противоположной стороне улицы за кирпичным забором, увенчанным колючей проволокой, стояло здание тюремного вида с длинными рядами одинаковых окон, забранных решётками. Все окна были открыты, и в каждом – был человек. Терентьеву понадобилось пусть короткое, но всё-таки время, чтобы понять, что это и была тюрьма, скорее всего – аналог российского изолятора предварительного заключения, а люди в окнах – заключённые. Они общались между собой на разных языках. Чёрный парень со второго этажа, вывернув голову наверх, рассказывал что-то на незнакомом языке своему соплеменнику этажом выше. Из окон звучала немецкая, английская, итальянская речь. Русской он не услышал. Обитатели тюрьмы жестикулировали, жевали сэндвичи, ругались, смеялись, а на верхнем этаже затянули протяжную песню.
Неожиданно в воздухе над шелестом голосов и шумом проезжавших автомобилей зародился мягкий, но мобилизующий звук церковного колокола, и громкость всех остальных звуков как будто приглушили. Терентьев почувствовал неловкость, словно его застали подслушивающим. Он повернулся и двинулся в направлении набережной Эльбы.

Несколько часов Терентьев бродил по городу, характером и запахом напоминавший ему Питер, разве что за минусом имперской роскоши последнего. А вечером, когда Хельга ушла отдыхать, у них со Штефаном состоялся разговор. Информации Штефан принёс немного, но эта информация нуждалась в осмыслении. «Десятка» налаживала связи с факультетом психологии и кинезиологии Гамбургского университета.

– А что такое кинезиология? – спросил друга Терентьев.
– Мне объяснили, что это наука о движении человека. Кто-то даже говорил о функционировании человека как единой системы: от мозга до последнего сустава. Но на самом деле, как я понимаю, под этой вывеской скрываются прикладные исследования, направленные на радикальное продление активной человеческой жизни через работу с человеческим телом. Они пишут, что готовят специалистов в области спортивной медицины, реабилитологов и прочее, мол, стариков всё больше и больше, нужны специалисты. Может быть. Точнее, это так и есть. Но зачем выделять бесспорно полезную сферу деятельности в новую научную дисциплину с приоритетным финансированием?

– А психологией они не интересовались? – спросил Терентьев. – В «десятке» упоминали проект «психология искусственного интеллекта».
– Интересовались, – ответил Штефан, – заказали курс лекций.
– Интересное получается сочетание: с одной стороны, работа с человеческим телом, с другой – психология виртуального существа, то есть существа без тела.
– Да, необычно. Но никаких контрактов на исследования они не заключали. Для них подготовили курс лекций, и это пока всё.

Из рассказа Штефана выходило, что «десятка» только лишь прощупывала почву для сотрудничества. Они получили доступ к финансированию, то, что Платон назвал «первым грантом», и пытались пристроить его в академическом сообществе. Мелковато для «влиятельной конторы», какой её представил Терентьеву Генерал. Ну не считать же мировой элитой Макса с Платоном. К тому же, судя по поведению Платона, у них там не всё складывается. Да и нервные реакции Макса на безобидные слова в рамках ни к чему не обязывающей болтовни, которые сначала удивили и рассмешили Терентьева, теперь стали казаться ему чрезмерными даже в контексте их пикировки перед прощанием. И вообще что-то много эмоций возбудил у обитателей «десятки» зашедший без звонка курьер, по совместительству, как выяснилось, неудачливый соискатель сотрудничества в неизвестной ему сфере. Здесь мысль Терентьева приостанавливалась, спотыкаясь об порожек лёгкого укола тревоги.

На следующий день Ланге, добросовестно выполняя составленный им план совместного отдыха, усадил Терентьева в машину и повёз на северо-запад к побережью Северного моря. Там у границы с Данией располагался курортный городок, в котором Штефан мечтал, а может быть уже и не просто мечтал, купить кусочек недвижимости: квартиру или домик, где они с Хельгой могли бы проводить время.

– Как тебе живётся с молодой подругой? – спросил друга Терентьев. – Поделись опытом, а то я тоже подумываю связать свою жизнь... – он невольно сделал паузу, – с девушкой.
– Я бы не назвал Хельгу молодой подругой, а тем более девушкой, – добродушно усмехнулся Штефан, – она фрау ранних средних лет. Поэтому живём мы с ней хорошо.
– А ранние средние – это сколько? – поинтересовался Кот.
– По моей классификации – начиная с сорока.
«Ирине тридцать один, – прикинул Кот, – до ранних средних далековато».
– Моя по возрасту не дотягивает, – произнёс он вслух.

– Это ничего, – произнёс Штефан ободряющим тоном, – для тебя в самый раз. В России девушки раньше взрослеют. А если взять Данию, там до тридцати лет вообще говорить не с кем и не о чем. Это ещё подростки с цветными волосами, грязными ногтями, в балахонах и рваных кроссовках. Одержимы собой, экологией и фантазиями на тему карьеры. Только к сорока годам женщины в Дании начинают понимать, что к чему в этой жизни. Зато зрелая датчанка, – тут Штефан воодушевился, – это подарок: всегда в отличной форме, самостоятельна, умна, легка на подъём. Откуда-то появляется аристократизм...

– Да, да, – повторил он, проследив скептический взгляд Терентьева, – аристократизм. Ну, или чувство собственного достоинства, если говорить простыми словами.
– А недостатки у них есть? – спросил Кот.
– Конечно. Датчанки не сентиментальны. Совсем. Тут уж ничего не поделаешь. Это мы немцы сентиментальны, хоть и скрываем... – он неожиданно замолчал и после паузы произнёс с досадой:
– Всё хотим, чтобы нас любили... А нас не любят...
– Ну-ну, – покачал головой Терентьев, с удивлением и сочувствием посмотрев на друга.
– Извини, – сказал Штефан, – бывает такое настроение. Иногда кажется, что начинаю разочаровываться в жизни... точнее, в мире, в котором мы живём. Возраст, наверное.

– Да ладно, сколько тебе?
– В следующем году шестьдесят.
– Ну, какие твои годы. Главное, чтобы Хельга понимала тебя и терпела твоё разочарование.
– С этим всё в порядке, – ответил Штефан, – разочарование, как и энтузиазм, входит в тот мир, который мы с ней вместе строим.
– Молодцы, что сказать, – откликнулся Терентьев.

Он замолчал, наблюдая, как меняется пейзаж за окном, становясь плоским и безлесным. Пересекли Кильский канал. Деревушки сменялись живописными жёлтыми полями, между которыми, как не выполотые сорняки, кустились заросли ветряков.
Терентьев думал об уязвимости и незащищённости близких отношений, о том, что разочарование и беспокойство в последний год посещают и его. Не разочарует ли это Ирину? Ведь их союз, хоть и рождён трагедией, не испытан настоящими трудностями, их совместное кредо можно было бы выразить известной строчкой: вперёд и вверх, а там...

– Как долго ты рассчитываешь прожить с Хельгой? – обратился Терентьев к Штефану.
– Сейчас трудно что-то рассчитывать, – ответил Штефан, – но если получится, то... – он задумался, подбирая слова, – то до конца.
– Ну что ж, – только и нашёл что ответить Терентьев, – можно позавидовать. И жениться будете?
– Это вряд ли. Я уже был женат и, честно говоря, вспоминаю об этом без пиетета. Церковного брака мы не хотим, а запись в ратуше не вдохновляет. Но загадывать не буду. В жизни случаются самые необычные вещи.

Штефан помолчал немного, сосредоточившись на управлении автомобилем, который вздрагивал от напора бокового ветра при обгоне каждого грузовика на трассе, потом снова кинул взгляд на Терентьева:
– Может быть, и хорошо, что ты сейчас свободен. Делай, что хочешь или что до;лжно. У тебя ведь солидный запас форы, пока дорастёшь до моего, – он подмигнул, – возраста.
– А что до;лжно? – спросил Терентьев.
– Тут тебе видней. Я и для себя-то ещё не решил... Спроси лучше через годик-два.
Терентьев продолжал сосредоточенно смотреть в окно.
– Или ты ищешь пристанища? – не отставал Штефан.
– Вот уж нет, – быстро произнёс Кот, – как пел один наш певец: «Облегчённо вздыхают враги, а друзья говорят: устал. Ошибаются те и другие – это привал».
– Хорошо сказано, – одобрил Штефан.
– Ты вот, похоже, нашёл? – в свою очередь подмигнул другу Терентьев.
– Пристанище? Как тебе сказать... – серьёзно и не сразу ответил Штефан, – в долгосрочном плане – да, наверное. Но ты произнёс одно хорошее слово: привал. Пусть сейчас это будет привал.

Автомобиль свернул с автобана на узкое шоссе, которое петляло среди полей, болотцев и редких рощиц невысоких деревьев. Миновали несколько аккуратных деревень, скорее скандинавского, чем германского, вида. По пути всё чаще стали попадаться песчаные дюны, заросшие голубой осокой и приземистым кустарником. Впереди постепенно открывалось необозримое пространство, где в струях тёплого воздуха время от времени как видения появлялись, то красно-белый полосатый маяк, то еле определяемый силуэт корабля, зависшего над горизонтом.

Через полчаса Штефан с Терентьевым въехали в местный оазис: городок, утонувший в цветах и в зелени, резко контрастировавший с окружавшим его скупым, вольным пейзажем. Штефан зарулил во двор двухэтажного белёного дома с крышей, покрытой толстым слоем соломы, и заглушил мотор. Дом располагался уже на выезде из города, у подножья высокой дюны, сплошь покрытой шиповником, распространявшим густой аромат, который не сдувался даже свежим ветром с моря.

Терентьев с трудом после долгой езды вылез из автомобиля и вдохнул влажный, щекочущий ноздри морской воздух.
– Твоё гнездо? – спросил он Штефана.
– Нет, – засмеялся тот, – этот домик я арендовал для нас на уикенд. А насчёт гнезда я ещё не решил. Здесь сейчас много домов на продажу, правда, цены хозяева задирают до небес. Так что торопиться не буду. С Хельгой ещё посоветуюсь. Нужно такой, чтобы на лето сдавать можно было. Это же спортивный курорт: кайтсёрфинг и прочее. У Хельги спроси, она расскажет. А захочешь, и покажет.
Штефан сделал несколько разминочных движений, время от времени бросая оценивающий взгляд на Терентьева:
– Не вижу восхищения в глазах.
– Да нет, здорово, – сказал Кот, – простор. Один воздух морской чего стоит.
– А чего ж ты поморщился?
– Я? Тебе привиделось, Штефан. Просто ты раньше отчаянно боролся с мелкобуржуазными предрассудками. Осуждал буржуазный образ жизни. Помнишь?
– Мы же договорились: это привал.
– Ну да, ну да.
– Ты разочарован?
– Нет. Конечно, нет.
– Ну, тогда переодеваемся – и вперёд к морю.

Облачившись в шорты и плотные толстовки от ветра, друзья двинулись по дорожке из деревянного настила через дюны и минут через двадцать вышли на песчаный простор. Песчаный – потому что моря не было: только песок до горизонта. Далеко впереди виднелось несколько деревянных строений на сваях, а за ними носились на ветру разноцветные воздушные змеи.

Несмотря на отсутствие воды, у Тереньтева захватило дух, ему захотелось скинуть туфли и пробежаться туда-обратно по упругому песку. Штефан же критически огляделся и сказал:
– Через три часа здесь будет плескаться вода. Время у нас есть, так что садимся в машину и едем в направлении горизонта – вон к тем домам на сваях. Сегодня я угощаю.

Терентьев со Штефаном расположились на открытой веранде ресторана и, разгорячённые русским национальным напитком вкупе с обильной едой, решительно отказались от предложенных пледов. Где-то через час из-за горизонта появилась большая вода. Она зажурчала ручьями между сваями, потом стала заполнять полости и низкие места, оставляя песчаные острова, которые тоже постепенно исчезали под мелкой рябью.

– Машину не затопит? – поинтересовался у друга Кот.
– Успеем отъехать, – расслабленно ответил Штефан, – если что, кельнер предупредит.
– Теперь я понимаю тебя, – сказал, оглядевшись, Терентьев. – Простор!
– Именно, – отозвался Штефан. – Кстати, о просторе. Было время, когда я считал, что местом моей жизни и смерти могла бы стать Сибирь. Вот там – простор. Представляешь, я реально хотел остаться в Сибири, чтобы сделаться частью чего-то великого. Я бы сказал: великого общего.

– Ты имеешь в виду Европу от Атлантики до Тихого океана? – уточнил Терентьев.
– Неплохая была идея, как пример материального воплощения великого общего, – Штефан покачал головой. – Не срослось, да и вряд ли могло. Вы сами себе великое общее, мы – сами себе. А я, получилось, ни там, ни тут для себя места не увидел. Это замечательно, конечно, быть камнем в основании или в стене великого здания, только хотелось бы понять, что это за здание? Парфенон? Колизей? Пирамида Хеопса?
– Пирамида Хеопса как стояла почти пять тысяч лет, так и стоит, – заметил Кот.
– Ты хотел бы быть в ней камнем? – спросил Штефан.

– В пирамиде Хеопса? – фыркнул Терентьев, – Это последнее, что пришло бы мне в голову. Впрочем, камнем чего-нибудь вечного или, как ты говоришь, «великого общего» я, может быть, и хотел бы быть. Иначе – в чём смысл жизни? Чтобы валяться где-нибудь куском гальки, испачканной гудроном?

– Ну, зачем же? Живи и следуй своему предназначению, как ты его понимаешь.
– В том-то и дело, – Терентьев невольно повысил голос, – что я сейчас не понимаю своего предназначения. Я теперь именно камень-голыш, выкинутый на обочину. Мне сказали: ты всё сделал, иди, парень, отдыхай. Полгода уже отдыхаю и сюда приехал как отдыхающий. С сыном вот общаюсь, с другом пиво пью.

– Тоже нужное дело, – ободряющим тоном произнёс Штефан, – может быть, у тебя просто кризис среднего возраста? Я пережил нечто подобное пять лет назад. Даже, не поверишь, полгода антидепрессанты принимал. Вес из-за этого набрал. Ну а результат налицо – Хельга.

– Убедительно, – кивнул головой Терентьев и, понизив голос, добавил:
– А кризис есть, ты прав. Но не из-за возраста. Ты ведь видишь, что в мире происходит?
– Конечно.
– А что ты видишь? – Терентьев придвинулся ближе к Штефану. – Коротко, одним словом?
– Лавиноопасность. Брось камень, и она покатится.
– И с камнями за пазухой уже сидят и ждут. А кто-то уже и подбрасывает.
– Снял с языка.
– Мы с тобой что можем сделать?
– Как минимум, не кидать камни.
– Это романтика, Штефан, – возразил Терентьев с разочарованием в голосе, – лавина, готовая к сходу, рано или поздно сойдёт. Скорее рано, чем поздно.
– Значит, нужно быть готовым сделать то, что в наших силах: защитить своё дело, себя, близких.
– Всё? А Родину?
– Родину защищают в войну. Ты хочешь воевать?
– С тобой – нет.
– И я нет.
– Штефан, прости, – после паузы обратился к другу Терентьев, – а для немца вообще существует понятие Родина, как экзистенциальная ценность? Ну, ты понимаешь.
– Конечно, – встрепенулся Штефан, – а ты думаешь, только русские...
– Нет, нет, я не думаю. А понятие народ?
– С народом сложнее. Полагаю, что немцу про народ говорить нельзя, во всяком случае, западному немцу – «весси». Испугается, заткнёт уши и убежит, – Штефан засмеялся. – Не все, конечно, но многие. Мы готовы защищать не народ, а демократию. Хотя...

Он потянулся к бутылке.
– Опасные вы всё-таки люди, русские. Всё о Родине печётесь. Помню, в Красноярске после конференции поехали мы на природу. А природа там сам знаешь какая. В бане попарились, выпили, разговорились. Напротив меня умнейшие люди сидят: профессора, чиновники новой формации, директора крупных компаний. Я им о международном сотрудничестве, о глобальном мире, а они мне о Сибири, о Родине.

– И что?
– Я хотел им сказать, что у меня тоже есть родина, но язык не повернулся.
– Струсил?
– Нет. Нашёл нетактичным обсуждать этот вопрос в сердце Сибири.
– Зря испугался. Выпили бы ещё по рюмке – и тебе бы предложили объединить две родины, чтобы пойти вместе бить американцев.
– Пиндосов, – вдруг сказал Штефан по-русски.
Терентьев, как Хельга при знакомстве, сначала вздрогнул, а потом захохотал.
– Что-то ты совсем обрусел, Штефан, – отсмеявшись, сказал он, – скоро начнёшь матом ругаться.
– Я же «осси», – виновато произнёс Штефан и отвёл взгляд.
– Брось, – махнул рукой Кот, – это ты только пьяный – «осси». А трезвый ты западногерманский бюргер, иллюзий по этому поводу не строй.
– Нет, до настоящего бюргера я ещё не дорос, – возразил Штефан, – пока только вхожу в тему. Западногерманский бюргер – очень специфическое явление. Это существо осторожное, индивидуалистичное, наученное всего бояться, в том числе и себя... И вас, кстати, русских. Вас, пожалуй, больше всего.
– Правда? И ты нас боишься?
– А кто вас знает?
– Ну-ну. Но про индивидуализм ты верно отметил. Вас, немцев, самих придерживать надо. Вам только позволь...
– Придержат, не волнуйся... И без тебя...
– Так и нас...
– Прост! – Штефан поднял рюмку.
– Приятно выпить с умным человеком, – усмехнулся Терентьев, и почувствовал, как у него потеплело на душе.

– А если без шуток, – сказал он Штефану, который сосредоточенно собирал хлебом соус в тарелке, – никогда я так часто не слышал слова «война» как в эту неделю в Европе. Удивительно. Тихая, патриархальная Европа, и вот тебе. А я ведь ещё собираюсь в Брюссель послушать лекцию Аннеты Вуд под названием «Экология войны». Как будто эти вещи можно совместить.

– Сейчас всё можно, – рассеянно произнёс Штефан.
– Кстати, что у нас с Аннетой? – Кот решил напомнить о теме, которая его сильно интересовала. – Удалось прояснить, кто она такая?
– Есть кое-что интересное и, надеюсь, полезное. Удивлён, что ты сразу не спросил.
– Вот спрашиваю.
– Отвечаю, – голос Штефана неожиданно окреп, и он больше не выглядел статным мужчиной, утомлённым обильной едой и алкоголем. – То, что она профессор кафедры социологии Стокгольмского университета, ты знаешь. В узких кругах особа известная, уважаемая, можно даже сказать, популярная. За ней наверняка кто-то стоит, но кто – не знаю.

– Спецслужбы?
– Всё может быть. Но не похоже, чтобы она представляла интересы какого-то конкретного государства или даже Евросоюза. Так что непосредственно на спецслужбы она, скорее всего, не работает. В последние несколько лет официально занималась в основном политикой, так или иначе связанной с экологией, и к вам в Россию ездила как представитель, наряду, возможно, с чем-то ещё, соответствующих фондов и организаций.
– Что-то здесь не вяжется, – сказал Кот. – Экология, война, психология искусственного интеллекта...
– Кинезиология, – подхватил Штефан.
– Вот-вот. Окрошка какая-то.
– Хуже, – по-русски произнёс Штефан, подмигнув Терентьеву, – солянка!

Он громко засмеялся, но не найдя отклика у Терентьева, посерьёзнел и сказал:
– Солянка – это то, что в кастрюле, где варится большая политика и делаются настоящие деньги. А экология – крышка. Хорошо бы знать, что под ней. Возможно, и вправду борьба с глобальным потеплением, защита окружающей среды и ничего больше. Я с таким сталкивался, причём в самых неожиданных контекстах: думаешь чёрт те что, каких только конспирологических версий не переберёшь, а на деле всё оказывается абсолютно вегетариански – экология. Так что понаблюдай. Да, и учти, что экологическая партия глобалистов – это антивоенная партия. Провокации, перевороты, локальные конфликты – да, но не большая война. Они деньги на другом делают. Просто чтобы понятно было.

– И есть ещё один интересный факт, – добавил Штефан, – тебе понравится. Аннета Вуд – дочь карьерного шведского дипломата Конрада Хаака. Вуд – фамилия её матери. Так вот, этот дипломат много лет проработал в посольстве Швеции – как ты думаешь, в какой стране?

– В какой, не тяни?
– В Китае. Дослужился до должности первого советника-посланника, в чём-то провинился и был отправлен в отставку. Аннета Вуд родилась в Пекине и первые годы жизни провела там. Интересно? Потом жила и стажировалась в Шанхае. Ты ведь тоже по образованию китаист? Вам будет о чём и на каком языке поговорить.
Терентьев молчал, пытаясь осознать услышанное. Штефан не мешал ему, продолжая балагурить:
– Интересно, что эти два китаиста делают в Европе? Почему вы встречаетесь в Брюсселе, а не в Шанхае на восемьдесят пятом этаже небоскрёба Шанхайского финансового центра? Это было бы гораздо больше в духе Джеймса Бонда. Поединок Россия – Швеция в Срединной империи. Как финал мирового хоккейного первенства. Удивительно, что две такие разные страны так одинаково бездарно тратят деньги на обучение специалистов.

– Перестань, Штефан. За информацию спасибо. За это можно даже выпить. 
 К ним подошёл официант и предупредил, что вода подступает к импровизированной автостоянке. Терентьев увидел, как несколько мужчин из-за соседних столиков вскочили и стали торопливо спускаться по деревянной лестнице вниз.
– Спасибо за информацию, – невозмутимо ответил официанту Штефан, – два эспрессо, пожалуйста, две водки и счёт.

– Успеем, – сказал он Терентьеву, – в худшем случае ноги промочим.
Когда друзья спустились вниз, вокруг деревянных мостков плескалась вода, а их машина одиноко стояла на берегу огромной лужи, неумолимо поглощавшей последние участки суши вокруг. Штефан скинул сандалии, закатал штаны и ступил с настила в бурую воду.

– Тёплая, – крикнул он Терентьеву, – сейчас машину повыше отгоним и погуляем ещё по морю.
Облака на горизонте порозовели, ресторан на сваях, в котором они провели три часа, стоял теперь посреди трепещущего моря, ветер стих, и Штефан с Терентьевым неспешно пошли вдоль побережья, время от времени обмениваясь репликами. 
– Ты же не думаешь, что ты сейчас здесь и никто об этом не знает, – спросил Штефан Терентьева.

– Что я с тобой встречаюсь, не знают, – ответил тот. – Практически уверен.
– Ну, может быть, ты опытный товарищ. Твой начальник находится под санкциями. Значит, и ты окажешься там же. Непременно, это лишь вопрос времени. А санкции ведь не просто ограничение в передвижении и финансовых операциях. Эти вопросы как раз решаемые. Санкции – это, прежде всего, запрет на профессию. Невозможность выполнить миссию. То, зачем тебя сюда послали.

– Меня сюда никто не посылал, – отозвался Терентьев. – Во всяком случае, приказа я не получал.
– Знаю. И всё-таки.
– Не говори загадками, Штефан.
– Я не могу тебе советовать. Но если бы ты попросил у меня совета, я бы сказал так: может быть, имеет смысл, пока ты здесь, в Европе, не скрываться, не стесняться, а прямо попросить раскрыть карты?
– Попросить кого?
– Тебе виднее. Твоего начальника, например – отсюда это сделать безопаснее.
– Нет уж... Чтобы меня в Шереметьеве ОМОН мордой в пол уложил?
– А может быть, того, кого ты ещё встретишь. Если встретишь, конечно.
– Одного уже встретил, в «десятке», и карты мы с ним раскрыли точно по твоей инструкции, – ответил Терентьев, не сумев сдержать досаду, – правда, не уверен, что это было правильно.
– Я сделал все необходимые оговорки относительно совета, – осторожно произнёс Штефан.
– Да, конечно, извини. Остаётся Аннета Вуд. Что ж, посмотрю. В любом случае, как говорил мой шеф, мы все в социальной, а если точнее – политической машине, и вылезти из неё невозможно.

– Перед тобой доказательство обратного, – ответил Штефан, хлопнув себя по груди. – Твой шеф забыл сказать, что машина машине рознь. Двадцать лет назад мировая политическая машина была сложной, красивой и престижной – «мерседес». А сейчас ты сам видишь: всё упрощается, дешевеет, произвольно изымаются важнейшие детали, так что политическая машина становится небезопасной, как для сидящих в ней, так и для окружающих. Я не имею ввиду конкретные страны, везде так. Если ты остаёшься в такой политической машине, проверь, работают ли в ней тормоза, крутится ли руль и имеется ли ремень безопасности. И не забудь пристегнуть его.

– Ты поэтому ушёл из политики?
– В том числе. Но не будем пессимистами. Кто-то же должен делать дело? Поддерживать отношения в меняющемся мире. Работай. Глядишь, и я соберусь.
– Ты оптимист? – словно желая услышать подтверждение сказанного, спросил друга Терентьев.
– Да.
– Без оговорок?
– Да.
– Спасибо.
Они замолчали. Кот смотрел на разливавшийся по горизонту закат, ощущал движение воды и песка под ногами, переживал о России, Германии, а потом сердце ёкнуло из-за сына, и тут раздался телефонный звонок.
– Папа? – услышал он голос сына. – Как твои дела? У тебя всё хорошо?
– У нас всё отлично, – бодро ответил Терентьев, кинув взгляд на Штефана, бредущего рядом по колено в бурой воде, – гуляем в приливной волне. А что у вас?
– У нас... – Илья запнулся.
– Алё? Что, опять проблемы?
 – У нас ЧП, папа, – сказал Илья незнакомым голосом.
 – Что случилось?

– Савва три часа назад был сбит неустановленным транспортным средством. Он сейчас в больнице, в реанимации.
– Что с ним? В каком он состоянии?
– Состояние тяжёлое. Больше ничего не знаю. Завтра встреча с врачом.
Терентьев ещё спрашивал о времени и месте происшествия, что за транспортное средство и почему его не удалось установить, потом успокаивал сына, так как ему не понравился его голос. В конце концов, сказал:
– Я завтра приеду. Не волнуйся, разберёмся.

Последнее прозвучало не очень убедительно.
Штефан молча шёл рядом и слушал обрывки разговора.
– Поехали сейчас, я тебя отвезу, – сказал он, когда Терентьев нажал отбой.
– Ты выпил, Штефан, – ответил Кот, – в таком виде за руль нельзя.
– Разве для «осси» это – выпил? – возразил он. – Домой заедем, контрастный душ примем – и вперёд.
В машине Штефан открыл «бардачок», и Терентьев впервые увидел в его руке тонкую сигарету.
– Дай затянуться, – попросил он.
Штефан протянул ему пачку.
– Нет, у тебя.

Терентьев сделал две глубоких затяжки и вернул сигарету другу.
Горький дым на секунду закружил голову, но картинка тут же встала на место и стала абсолютно ясной и чёткой. Терентьев почувствовал концентрацию, какую не помнил с юности: когда горизонт чист, сомнения отсутствуют и в голове полная ясность, что и как нужно делать.

– Ладно, поехали, – сказал он Штефану, – но не быстро. Рулить будем по очереди. К утру доберёмся. С Богом.