Папины рассказы о войне

Немного оправдания.

Когда-то еще в детстве, в мудрой книге, я вычитал, что жизнь одного человека может оказаться не менее интересной, чем жизнь целого государства. Вот только, кому интересна эта жизнь?  Есть немало хроник, особенно англоязычных, описывающих членов фамилии на протяжении столетий. Правда, сомневаюсь, что там описано как семья разбогатела на работорговле или ограблении Индии. Знать свою родословную неплохо, хотя бы, чтобы оправдывать недостатки наследственностью. В любом случае передавать семейные предания от человека к человеку, из уст в уста рекомендуется. И вовсе нет необходимости распечатывать семейные истории для случайных читателей в тысячах экземпляров.  Беда в том, что такая устная историография легко прерывается. У меня, к примеру, не было дедов.  Вернее, я их просто не видел. Один дед умер, когда отцу было около шести, другой погиб за несколько лет до моего рождения. Зато мне повезло, отец мой был лучшим в мире. Как понимаете, я не возражаю, чтобы каждый имел лучшего в мире отца.  Это очень даже приветствуется.
   
   Мой отец, Меркулов Василий Федорович, родился в Москве в 1922 году. То самое поколение, по которому Великая Отечественная Война 1941-1945 годов прошлась наиболее жестоко. Папа вспоминал, что до войны наш московский двор в Кожевниках выставлял две футбольные команды, да еще не всех желающих брали, оставались запасные номера и болельщики. А с войны вернулись только двое, отец и его друг Коля Брайцев. И оба вернулись инвалидами. Однако, не надо забегать вперед. Отец много рассказывал мне о войне, что-то я запомнил, о чем-то хотел бы поподробнее расспросить, да уже нельзя. Папа умер в возрасте 56 лет. У меня нет детей, мне некому пересказывать папины рассказы о войне – разные, грустные и веселые, но бесконечно правдивые. Откровенно страшусь, что когда-то эти воспоминания растают вместе со мной, а они заслуживают того, чтобы их сохранить.  Я делаю, что могу.


А в армию отца не призывали…

 После смерти деда, моя бабушка, Соломонида Поликарповна Меркулова, урожденная Мигачева, потомственная крестьянка, осталась с тремя малыми детьми.  К 1941 году мой дядя Иван трагически погиб, тетушка Шура только вышла замуж, а папа закончил ФЗУ. Думаю, что эта аббревиатура неизвестна многим. Так вот, ФЗУ – это фабрично-заводское училище. И там опытные наставники готовили из мальчишек и девчонок квалифицированных рабочих. Учиться в ФЗУ в то время считалось очень «престижно», выражаясь современными оборотами. Потребность страны в специалистах имелась огромная и в ФЗУ знания и навыки давались приличные. С учащихся строго спрашивали, но и разряд по окончании можно было получить высокий. А это уже гарантированный заработок. Отца, как одного из лучших выпускников, направили на «военный» 205 завод. Папа почему-то говорил, что завод работал на военно-морской флот страны. Когда же началась война, то достаточно скоро мальчишки нашего двора стали получать повестки и отправляться в армию. А вот те, кто трудился на нужды армии, получали «броню». Потому что надо было снабжать армию оружием, снарядами, военной техникой, что тоже очень важно. И, тем не менее, моя бабушка несколько раз отправляла сына в районный военный комиссариат с целью проверить, а не забыли ли о нем?
Измученный сотрудник райвоенкомата тщательно проверил документы отца и объяснил, что никакой ошибки нет, все сведения правильные, возвращайся на свой завод и работай! Надо будет, вызовем! А на второй и третий раз уже злился и выгонял, чтобы не мешал работать.  Наступил день, когда бабушка Соня сказала отцу:”. Знаешь Вася, мне перед бабами нашего дома стыдно. У них сыновья на фронте, во дворе из парней почти никого не осталось. Что всем, то тебе.  Иди в военкомат, просись в армию. И пусть тебя Бог бережет”.  Отец вновь отправился в райвоенкомат. Комиссар встретил его почти как знакомого, но, когда отец пересказал слова матери, задумался и ругаться не стал. “ Что с тобой делать?  Ладно, поступим так: сейчас во дворе комиссариата сформирована колонна. Она пойдет маршем. Ты покрутись возле нее, а когда колонна отправится, пристройся в конец. Когда на первом привале начнется перекличка, тебя, конечно, не назовут. Подойди к командиру, доложись и покажи свои документы. Объясни, что включили тебя в эту колонну, а почему в списках нет, не знаешь. Допишут твои данные и, дальше следуй уже со всеми вместе. А я уж как-нибудь постараюсь объяснить, что призвали тебя по ошибке и сообщу на завод. Не с фронта бежишь, а на фронт. Иди”.
   Сохранилась папина красноармейская книжка. У книжки нет даже картонного переплета, впрочем, и фотографии там тоже никогда не было. В книжке сказано, что призван он в армию 22 октября 1941 года Кировским райвоенкоматом города Москвы. Вот только в этой книжке трудно разобрать военный путь отца, так она истерта. А судя по тому, что записи еще и размыты, она вместе с владельцем побывала в воде… И если верить написанному, то про военное училище нет и слова. Зато виден 55 артиллерийский полк 100 дивизии как первое место службы.  Далее был 1194 артиллерийский полк 359 стрелковой дивизии. Это уже 19 ноября 1944 года. Занимаемая должность – разведчик. Подтверждается это еще и тем, что наряду с карабином записано за отцом техническое имущество - бинокль № 2185445. Помню, что папа рассказывал, что приходилось корректировать огонь пушек и определять замаскированные укрепления врага. Но это все потом, до 6 сентября 1945 года, когда его выписали из госпиталя для тяжелораненых. А еще из красноармейской книжки следует, что выдали отцу: ботинки, обмотки, ремни поясной и брючный, вещмешок, шапку, шинель, гимнастерку, шаровары, рубаху, кальсоны, полотенце, портянки летние и зимние, что-то вместо фляги.
    А пока он всего этого еще не знает и идет с маршевой колонной в неизвестность. На привале его включили в общий список. Пока все.

Офицерское училище.

Случайно, а, может, и нет, только маршевая колонна, с которой отец пошел на войну, направлялась в офицерское артиллерийское училище под Тулой. У отца было среднее образование, прекрасная физическая форма и он вполне мог бы стать офицером. Вот только не стал. Училище довоенное, хорошо оснащенное и с опытными наставниками. Обучение шло по ускоренной программе с утра до позднего вечера.  Изучение теории, материальной части, марш-броски, стрельбы. Требования к курсантам высокие, без поблажек на войну. И очень хотелось есть.  Особенно ночью. Однажды, когда из-за голода папа не мог уснуть, он увидел, что сосед по казарме закурил и сделал глубокие затяжки. Отец спросил, что помогает от голода?  “ А ты попробуй сам“. Папа затянулся, раз, два, голова закружилась, и он заснул. Так папа начал курить и курил уже до последних дней.  Возвращаюсь к учебе отца. Сколько он пробыл в училище? В свидетельстве об освобождении от военной службы указано, что участвовал в боевых действиях с 9 февраля 1942 года. За три месяца он уже мог получить младшего лейтенанта. Да и не вяжется эта дата с событиями, в результате которых отец попал на фронт.
 В училище на лыжах пришел старший офицер. Всех курсантов собрали, и офицер сообщил, что обстановка под Москвой тяжелая.  Нужны добровольцы для защиты столицы. Учебу придется прервать, офицерских званий не получите, а как артиллеристы вы уже подготовлены.  Транспорта нет, добираться придется на лыжах, а вот этому учить некогда. Отставших солдат на маршруте ждать не стану, замерзнете!  Сами решайте, на что вы способны. Офицер оказался не так легковерен, и с каждым добровольцем переговорил, пытаясь проверить лыжную подготовку. Отца спросил, что такое переменный ход, как надо подниматься на пригорок, что надо успеть сделать при падении. На вопросы отец ответил так четко, что офицер не удержался и одобрительно кивнул.  “Молодец, собирайся“.   А кому-то отказал, холода стояли сильные. Не знаю, за какой период добралась эта группа до Москвы, потому что километров двести зимой пройти непросто. Пробежать за день 30-40 километров на лыжах тяжело, сам ходил. Только экипировка у меня была спортивная, хорошие лыжи, питался калорийно и чай из термоса. Не сравнить с   лыжами, надеваемыми на сапоги… И вот уже папа на фронте. Предполагаю, что случилось это в конце ноября, начале декабря.

Противотанковая артиллерия.

 Отца сразу зачислили в противотанковую артиллерию. Есть любопытный приказ Наркома обороны от 1 июля 1942 года, по которому офицеры и солдаты противотанковой артиллерии после выписки из госпиталей обязательно возвращались в свои части. Если не ошибаюсь, это требование распространялось и на авиацию дальнего действия.  Связано это с тем, что во время отражения танков все решали секунды, требовалось невероятная слаженность и сплоченность артиллерийского расчета, так, словно разум коллективный и действует один человек.  Команды не нужны, каждый сам понимает, что нужно делать. Папа рассказывал, что когда немецкие танки добирались до наших пехотных окопов, то порой просто проскакивали на скорости. А если выходили на позиции противотанковой артиллерии, то тут задерживались, чтобы и пушку уничтожить и расчет раздавить. Папа высоко оценивал точность немецких танковых пушек и особенно прицелов. Вот немецкий танк остановился, слегка повернулась башня. Прицеливается. И тут уже кто успеет первым выстрелить и попасть в цель. Пушка ЗИС-3, по словам папы, очень серьезное оружие: надежное, удобное, с высокой скорострельностью.  С ней он воевал до января 1945 года. “ И все помню, хоть сегодня готов привести пушку в боевое положение и выстрелить. Это уже память рук, тела, делаешь, не задумываясь, как портянки мотаешь. А попробуй без навыков – не получится! “.
   Пушка ЗИС -3 появилась в войсках в начале 1942 года. Возможно, что начинал воевать папа на ЗИС-2, 57-миллиметровой противотанковой пушке, созданной еще в 1941 году. Почему я так подробно пишу о пушках? Да потому, что надежное оружие в руках – залог победы.

Артиллерия не только противотанковая, но еще и конная

На поле боя орудие еще надо доставить. Вес пушек ЗИС-2 и ЗИС-3 составлял от 1,2 и до 1,8 тонны. В Красной Армии остро не хватало транспортных средств. Для военных целей автомобили и тягачи нужны повышенной проходимости, обладающими средствами защиты личного состава. Приспособить транспорт народного хозяйства для военных нужд непросто, тем более что и народное хозяйство нельзя оставлять без автомобилей.
  В этом отношении вермахт обеспечивался значительно лучше - большое количество тягачей, бронетранспортеры различных модификаций. Вот только малоизвестно, что в годы войны с Советским Союзом немецкая армия постаралась резко увеличить использование конной тяги. Немцам для военных действий бензин требовался для танков, самолетов, а возможности оказались значительно ниже потребностей. Вот как-то прочитал, что американские компании продавали бензин в Германию через Испанию, ничего личного, только бизнес.
   Впрочем, у конного транспорта хорошая проходимость, а если учесть, что в то время в России обладала большим поголовьем лошадей, то имело смысл использовать лошадей для войны. Возвращаюсь к пушкам ЗИС. Папа служил в конной артиллерии, его орудие перевозилось шестеркой лошадей. В составе расчета был ездовой, это тот, кто управляет и ухаживает за лошадьми. А во время боя уводит лошадей в безопасное место, если оно имелось, конечно. Папа говорил, что конский состав обновлялся довольно часто. Причин этого не называл, но я догадывался. В самом начале войны имелись кавалерийские лошади, выращенные на конезаводах для Красной Армии.  Их заменили битюги из народного хозяйства. Сильные, крепкие, только если не покормишь, работать отказывались.  Такие вредные. А запомнились ему мохнатые и низкорослые монгольские лошадки, показавшие прекрасные рабочие качества, несмотря на не очень привлекательный вид. Они оказались и прекрасными боевыми товарищами, как выяснилось впоследствии. Когда этих лошадей передали в папину батарею, вели себя диковато: то укусить норовили, то лягнуть. Лишь после того, как лошади осознали, что артиллеристы их кормят, чистят, заботятся о копытах, отношение резко изменилось. Очень хорошо соображали, что от них требовалось. У лошадей свои симпатии, поэтому не сразу удалось разбить их на три пары для упряжки. Лидером шестерки оказался жеребец, работавший только в паре с одной кобылой. Тем не менее, если во время движения кобыла слегка ослабляла постромки, это ей с рук, вернее, с копыт не сходило, жеребец кусал ее за шею и движение восстанавливалось.   Лошади хорошо знали весь расчет орудия в лицо и, как говорил папа, несли боевое охранение. Когда в расположении орудия появлялся пришлый пехотинец, то расчет готовился к представлению. Жеребец скалил зубы, ржал и решительно направлялся к чужаку и тот   поспешно ретировался. Зато приближенная кобыла тихо подкрадывалась сзади, лягала и убегала. А возмущенному чужаку объясняли, что нечего шататься в расположении орудия и лошади ведут себя по Уставу. 
   Скорость передвижения орудия при конной тяге составляла 8-10 километров в час, а чаще и меньше, в зависимости от погоды и дороги. Служил папа в конной артиллерии, но весь орудийный расчет чаще передвигался пешком вслед за пушкой. На подводах везли снаряды и продовольствие. Неоднократно эти подводы выручали солдат, поскольку продовольственное снабжение часто отставало. Вспоминал папа эпизод: резко уходили от немецкого обстрела, а на дороге лежит убитая корова. Живую корову трогать нельзя, законы военного времени. А вот про убитых коров ничего такого не говорилось. Старшина остановил подводу и принялся свежевать корову. И под артобстрелом какие-то куски взвалили на подводу. “Не пропадать же добру! “.
  Марш-броски порой оказывались очень напряженными.  Как-то летом требовалось пройти большой перегон, да еще без остановок. Шли, шли, жарко, пить хочется. Дотрагиваться до орудия хотя бы одной рукой нельзя, лошадям еще тяжелее! И вот на дороге оказалась яма. Ездовой ее обогнул, а солдат, шедший за орудием в каком-то полуобморочном состоянии, спотыкнулся   и упал в яму.  За ним второй, третий... Падали и засыпали от усталости. Офицер кричал: вставайте, застрелю за неисполнение приказа! Куда там. Упали и полчаса спали. Вот вам и конная артиллерия.

Под Москвой

Артиллерийский полк располагался так близко от столицы, что частенько кого-то командировали в город за снаряжением и питанием. Ну, очень хочется поискать какие-либо публикации в виде “Доблестный путь 55 артиллерийского полка от     до “. Таких публикаций на самом деле много, только читаются они без интереса. Содержат перечисления географических пунктов и примеры мудрого руководства командиров. Совсем недавно я прочел, что одной из причин неэффективного использования тяжелых танков КВ-1 в первый период войны оказалась неудовлетворительная подготовка экипажей, особенно механиков-водителей.  Существовала директива Генерального штаба, предписывающая готовить эти экипажи на других, устаревших легких танках. А новые танки следовало беречь! Вот и доставались эти танки противнику из-за поломок трансмиссии.
  Да, можно поискать литературу по теме.  Но если решился описывать папины воспоминания, следует мне придерживаться этого условия.
 Спрашивал отца, а тогда, под Москвой в 1941 году, приходили сомнения, что столицу захватят немецкие войска?    Отвечал: “ Нет. Когда даже в самое тревожное время, кто-то возвращался из командировки в Москву, его как бы невзначай спрашивали, а что, Сталин в Кремле? И получив утвердительный ответ, сразу передавали эту новость другим. И пока Сталин в Кремле, столицу немцам не взять “. Вот такая была уверенность, а, скорее, вера.
  Еще помню, как спали зимой у костра. Знаете песню, “землянка наша в три наката… “. Накат – это слой бревен над земляной норой. Три наката могут попадание снаряда выдержать. Только зимой оборудовать землянку непросто, да и зачем, если всего на одну ночь?  Устраивались на сон таким образом: разжигали длинное бревно, так, чтобы костер охватывал большое пространство и ложились на снег или лапник вдоль этого костра. А один попеременно дежурил и, когда у кого-то шинель на спине начинала тлеть, будил и переворачивал товарища на другой бок. Никакой простуды или ангины. Болеть некогда, надо воевать.
  Оказывается, у солдат Красной Армии в зимней экипировке даже имелся выбор. Можно взять дубленый полушубок или ватную куртку с такими же ватными штанами. Отец выбирал ватник и штаны, а молодые тянулись за полушубками. Вши тоже предпочитали полушубки, а потом избавиться от них оказывалось сложно. А в конце зимы в куртке было комфортнее, чем в полушубке.
  Еще слышал от отца про зимний заплыв. Взорвали плотину на реке, вода хлынула надо льдом, а если не перебраться на другой берег, смерть или плен гарантировались. Стоял отец у воды и колебался, снимать шинель или нет? Мороз лютый.  Рядом ребята бросают шинели и прыгают в воду. Все же отец бросился вводу в шинели, поплыл. Плавал он отлично, постепенно намокала и шинель, когда ледяная вода дошла до тела, сразу жуткая судорога свела мышцы. Только до берега оставалось несколько шагов и ползков. Отец вышел на берег, его знобит.  И он видит, как   под водой исчезают бойцы, снявшие шинели. А сильное течение уносит их тела.  Так папа избежал одного окружения, но впереди ждали другие. 
 Известно, что немцы взорвали плотину Истринского водохранилища, чтобы отрезать советские войска. Только произошло это в начале декабря 1941 года, так что папа получил боевое крещение гораздо раньше, чем 9 февраля 1942 года, хотя эта дата имеется в документе. 

Рокоссовский К.К.

 В августе 1941 года Константина Константиновича Рокоссовского в звании генерал-майора назначали командующим 16 армией, защищавшей Москву.  В марте 1942 года он получил тяжелое ранение и на некоторое время покинул войска. Где-то в этом интервале, скорее всего в начале марта (судя по одежде), отец увидел прославленного полководца. Тогда на небольшом пространстве возле леса скопились солдаты и офицеры нескольких разных частей. Кто сидел, кто стоял, дымили полевые кухни. Между бойцами неторопливо проходил высокий военный в плащ-палатке и офицерской фуражке. Поглядывал по сторонам, вопросов не задавал. Отец обратил внимание, что за спиной офицера держались два крепких бойца с пистолетами-пулеметами ППШ, называемых почему-то автоматами. Обмундирование на них выглядело безупречно, сапоги начищены…  Вот офицер увидел маленькую полевую кухню, от которой очень вкусно пахло. Повар священнодействовал в белых переднике, колпаке и нарукавниках.  “Это для кого обед?”, - поинтересовался офицер. Повар решил, что лучше ответить и сообщил, что для командира дивизии. “В общий котел”, - спокойно распорядился офицер и собрался продолжить движение. Это не удалось, поскольку сразу подскочил тот самый ценитель хорошей кухни и начал с рева: “ Да ты кто такой, чтобы здесь командовать? Да я тебя, я тебе… “, - и рука потянулась расстегивать кобуру.  Тут из-за спины офицера резко выступили два автоматчика. Случилось так, что отец видел вблизи лицо одного из них. Этот сероглазый боец хорошо знал, что надо делать, колебаний не наблюдалось. Он слегка повел дулом автомата, прицеливаясь, чтобы прошить комдива наискосок сверху вниз. Ждал только, когда комдив извлечет свое оружие. Положение, а скорее жизнь комдива, спас офицер в плащ-палатке. Он коротким ударом сбил крикуна с ног. Когда размахивался, на рукаве шинели показались генеральские нашивки. Особенно хорошо их заметил комдив, еще бы, перед носом!  Он поднялся, пробормотал, что виноват, товарищ генерал… Генерал ответил: “ Лучше в бою себя прояви! Иначе, я тебе все припомню, и супчик тоже.  В общий котел!”, - резко закончил офицер и продолжил движение. Один из автоматчиков немного задержался, цепко смотря на комдива, и лишь потом догнал генерала. По народу прокатилось: Рокоссовский, Рокоссовский! Вот, оказывается, в отличие от комдива солдаты знали своего командующего в лицо.



Окружения

 Об окружениях папа говорил неохотно, сухо поясняя, что в плен сдаваться не собирался ни при каких-либо условиях. А какие имелись варианты решения, не уточнял. В окружения он попадал неоднократно. А что делать?  Снарядов нет, лошадей нет. Выход из окружения не становился испуганным бегством. С пушки снимался затвор и прицел, все это хоронилось в реке или болоте. Если имелась возможность, туда же следовала и пушка, чтобы не досталась врагу и никогда не стреляла по своим. Из окружения выбирались лесами, болотами, пользуясь тем, что в линии фронта некоторое время оставались окна. Однажды в лесу скопилось заметное количество солдат и офицеров, пытающихся выйти из котла. Папа заметил «пожилого» полковника, сидящего на пеньке. Рядом стояло несколько тяжелых орудий, которые под его командованием удалось дотащить до леса.  Только вид у полковника был такой, что находился он не в лесу, а где-то далеко-далеко.  Топливо в тягачах кончилось, дальше тянуть орудия невозможно. Снаряды кончились еще раньше.   “Что немцы убьют, что наши расстреляют “, - произнес полковник, ни к кому как бы не обращаясь. Затем вытащил револьвер и выстрелил в висок. Окружающие даже не успели отреагировать на это, так быстро все это случилось.
   К выходящим из окружения бойцам и офицерам Красной Армии на разных этапах войны отношение заметно различалось. В самом начале войны, когда несколько миллионов советских солдат оказались в плену, немцы особенно и не охраняли, надеясь на быструю победу. Тогда из плена бежать оказывалось проще, чем через год или два.  В тот первый период проверка окруженцев и убежавших из плена проводилась упрощенно, и бойцы скоро вновь оказывались в строю. В орудийном расчете отца был солдат, призванный в армию еще до войны и бежавший из плена в первый месяц войны. Над ним подшучивали, поскольку не расставался он с гранатой, даже спал вместе с ней.  “В плен я больше не попаду“, - угрюмо пояснял он и от подробностей отказывался. Однажды отец все-таки разговорил его, расспрашивая не о нахождении в плену (тут он молчал), а о причинах сдачи в плен. “А что делать? Окружили, офицеров нет, по громкоговорителям предлагают сдаться в плен. Подумал, что немцы нация культурная, через неделю другую подойдут советские войска и освободят. Да, накажут, зато жив останусь! Кто же знал, что такое немецкий плен. Больше в плен я не сдамся“, - закончил он рассказ.
   Выходящие из окружения советские бойцы проходили через фильтрационные лагеря. Прошел через этот лагерь и отец, возможно, не один раз.  Офицеры «Смерш» выглядели вконец измотанными, но все равно «копали».  Прежде всего, обращали внимание на внешний вид человека: наличие оружия, знаков различия, документов. Выясняли, вышел один или несколько человек из одной части. Однополчан тут же изолировали друг от друга, а затем начинали задавать одни и те же вопросы, сравнивая ответы, перепроверяя их. Вплоть до мелочей. Ответы отца засчитывались и его вновь зачисляли в строй, минуя штрафные роты.
А сейчас я даже уверен, что для офицеров особого отдела отсутствие фотографии в солдатской книжке отца, как и ржавые скобы в той же книжке, являлись лучшим подтверждением, что – он наш, советский человек!  У немецкого диверсанта документы обязаны выглядеть лучше, чем настоящие.
   Как же надо ненавидеть советское прошлое, чтобы снимать фильмы, смешивая штрафные роты и батальоны, вооружая штрафников палками для борьбы с противником? Приведу воспоминания одного фронтовика, командира минометного расчета (!) в штрафном батальоне. В штрафных ротах и батальонах командирами служили кадровые офицеры, получавшие за повышенный риск особую выслугу лет (шесть месяцев за один) и повышенное денежное содержание. Так вот, это повышенное вознаграждение сыграло с этим офицером злую шутку.  После ранения попал он в госпиталь в Москве. Следовало возвращаться из госпиталя в свою часть, а тут красивые московские девушки и много денег, накопившихся за время боев. И загулял, загулял молодой холостяк!   Деньги кончились, пошел он на Курский вокзал оформлять проездные документы. И тут же под конвоем оказался перед лицом могущественной тройки во главе с генералом – юристом. Тройка там же, на Курском вокзале, решала судьбы провинившихся солдат и офицеров. По форме за самовольное оставление части в военное время следовало строгое наказание. Привожу монолог генерала, как его услышал от того фронтовика: “ Ну, что будем делать с этим расп… (нехорошее слово)?  По закону - снять погоны и отправить в штрафбат, чтобы уму-разуму поучился. Только он и так из этого штрафбата не вылезает. И ранение тяжелое было. Что, нагулялся, лейтенант? “ Последовал ответ: “Так точно, товарищ генерал! “.
-“ Хорошо, оформляйте ему проездные документы в часть. Обойдешься без наказания. И постарайся больше с нами не встречаться, второй раз получишь по заслугам. Кругом! “
 Этот лейтенант получил урок на всю жизнь, вернулся в часть и со своим 120-мм минометом дошел до Германии. Получил еще одно тяжелое ранение и инвалидность, после чего дожил до 1991 года. А за застольем вспоминал эту историю и добрым словом отзывался о мудром генерале.

Случайность, в результате которой папа остался жив

Назвать этот эпизод везением, судьбой или как-то иначе? Только все это до последнего слова - правда. Во время боев где-то на Украине, советские бойцы укрылись в небольшом лесу, окруженном противником.  Немецкие солдаты прочесывали лес цепью, выискивая красноармейцев.  Папа и еще один его товарищ залегли в маленькую ложбинку под елкой. Так случается, что елки вырастают из ямки.  Немецкие солдаты вроде бы уже миновали это укрытие, когда один из них оглянулся и… встретился глаза в глаза с отцом. Папа держал в руках карабин и, если бы немец развернулся - выстрелил в него без колебаний. “А там будь, что будет! “- добавлял отец. Так они смотрели в глаза друг другу несколько секунд, и кто знает, что прочитал немец в глазах русского?  Только немец медленно отвернул лицо и продолжил движение вместе со всеми.  Возможные действия немца можно очень даже легко представить. Он делает несколько шагов, встает за дерево и оттуда стреляет. Или даже бросает гранату, учитывая, что в ложбинке двое? Только не поступил немец подобным образом, не поступил! Мотивы его поступка: порядочность, человечность? Как сложилась дальше судьба этого немецкого солдата, дожил ли он до конца войны? Стал ли он мужем, отцом? Только я ему безмерно благодарен за то, что спас отца и, следовательно, подарил жизнь и мне, поскольку иначе я точно не появился на свет…

О хороших манерах на войне.

Этикет существует не только для мирного времени. Человеку с внутренней культурой этикет присущ даже без специального обучения, поскольку своими действиями он не причинит окружающим какого-либо неудобства. А разве это не главное в правилах хорошего тона? Даже если не знаешь, какую же из трех лежащих перед ним вилок надо выбрать для десерта. А вот любопытно, сумеет ли аристократ есть из котелка, да еще с тремя другими участниками обеда?  В годы войны котелок давали на четверых и прием пищи выполнялся по строгому регламенту. Прежде всего, приступали к еде, когда все приглашенные располагались вокруг котелка. Ложки опускали поочередно.  И пока круг не замыкался, следовало ждать своей очереди. В начале до дна ложки не опускались, надо было выхлебать жидкость. А еще, когда несете ложку ко рту, не возбраняется кусочком хлеба подстраховывать ее, чтобы ни одна капелька не пропала. А в заключение из котелка выбираются кусочки картофеля и мяса. По-другому нельзя, всем кушать хочется. Впрочем, так кушали в русских крестьянских семьях.
   Пришло пополнение, и у котелка папиных товарищей появился новый участник. Молодой и шустрый парень. Во время обеда, когда трое стариков хлебали жидкость из котелка, новобранец быстро вычерпал со дна и со словами: “хорошо, да мало! “, отвалил от трапезы. Это повторилось и на следующий день. Старики промолчали, но голодный папин товарищ сообщил отцу, что уже созрел, чтобы врезать молодому промеж глаз. Отец взялся деликатно объяснить молодому бойцу этикет приема пищи из котелка. “А я думал, что вы не любите мясо… “, удивленно произнес молодец. Ну да, конечно.  Однако беседа о хороших манерах пошла новобранцу на пользу. Хотя папин товарищ считал, что врезать молодому все-таки следовало для профилактики.
   Как-то спросил отца, была ли у них дедовщина? Все-таки время на войне идет совсем не так, как на гражданке. Обстрелянные бойцы знают и умеют больше, чем новобранцы. “Что ты, какая дедовщина? Завтра бой, когда от взаимопомощи зависит жизнь всех. Разве что подскажешь молодому и неопытному солдату, что и как лучше сделать, да как укрыться от авиационного налета “.
 Война сама учила, и учила жестко. В соседний пехотный полк пришло пополнение из Средней Азии. Во время первого боя одного мусульманина убило. Рядом с ним собрались для молитвы его единоверцы. А немцы по скоплению живой силы противника ответили минометным огнем. Те, кто после этого уцелел, поняли, что религиозные обряды исполнятся после, а не во время боя.  Только цена таких знаний очень высока.


Под бомбежкой.

 Немецкие пикирующие бомбардировщики неожиданно налетали, сбрасывали свой груз и быстро исчезали. Советская авиация не сразу научилась давать отпор этим налетам, так что спасаться приходилось в окопах. Счет на секунды: добежать до ближайшего окопа и прыгнуть в него, потому что спускаться оказывалось непозволительной роскошью, осколки находили и догоняли. А когда лежишь в окопе, вжавшись в землю, слушаешь рев самолетов и вой бомб. Уже по звуку пытаешься определить, какой мощности сброшена бомба над твоей головой. Немцы развлекались и сбрасывали продырявленные бочки из-под бензина, производившие во время полета невероятный шум. Эти “звуковые бомбы“ напрягали больше, чем настоящие. Вот она упала, а разрыва нет! Когда рванет и где?
   С немецкими бомбами отец познакомился еще в Москве во время авианалетов по столице.  По сигналу “воздушная тревога “ гражданское население шло в убежища.  Бабушка и тетушка уходили на станцию метро “Павелецкая“, где были даже нары. Молодые мужчины и девушки, наоборот, поднимались на крыши домов. Немцы сбрасывали с большой высоты бомбы-зажигалки, начиненные фосфором.  Такие бомбы, несмотря на свой малый вес, ковром покрывали городские районы, обещая многочисленные пожары. Отец рассказывал, что, когда зажигалка падала на крышу, ее следовало схватить большими клещами и дотащить до ящика с песком и присыпать, иначе пламя не загасить. Воды эти бомбы не боялись. Так, что отец еще и отстаивал наше родовое гнездо в доме 7 по 2-му Кожевническому переулку.
   Окопы защищали от немецких бомб, но кому уж какая судьба. Однажды во время бомбежки папа и его товарищ бежали к окопу.  Первым прыгнул товарищ, на него сверху свалился отец.  Так и лежал отец, прикрывая товарища своим телом. Налет кончился, отец встал, отряхнулся.  “Давай, поднимайся, улетел немец“.  А тот не шевелится. Отец нагнулся и увидел, что друг мертв, осколок бомбы попал ему в сердце. Вот такая смерть.
 И пролетел осколок всего в нескольких сантиметрах от отца.
    Однажды, находясь в окопчике, отец и его товарищи оказались свидетелями любопытного воздушного боя. Вот только происходящее в небе правильнее следовало назвать охотой, а не боем.  Немецкий истребитель, совершавший одиночный полет в нашем тылу, где-то высмотрел тихоходный и фанерный У-2 и теперь загонял его на свою территорию.  Пилот мессершмита мог легко сбить советский самолет, но этого ему казалось недостаточным. Видно, пилот оказался не просто асом, но еще и таким аристократом-охотником. На правах сильного он сформулировал условия для советского летчика, которые звучали бы примерно так: “Полетай пташка, полетай! Ты же видишь, что я не стреляю, а если хочешь жить, направляйся на нашу территорию и приземляйся, жизнь гарантирую. Только не вздумай садиться и прятаться до линии фронта под каким-то кустом, в такую погоду я прекрасно вижу и располосую пулеметными очередями и тебя, и твою фанерку“.  А помочь советскому летчику некому, советских истребителей поблизости нет, нет и зенитных средств. И спасение для советского летчика было в небе, в движении! Однако немец своими виражами неуклонно теснил наш самолет к линии фронта. У-2 то прижимался к самой земле, то закладывал крутой разворот и пытался спрятаться за высокими деревьями. Немецкий ас увлекся охотой и, в какой-то момент, не сумел избежать соприкосновения с верхушкой дерева. Истребитель развернулся, рухнул вниз и взорвался. Советский пилот сделал круг почета над поверженным врагом (искал площадку для посадки), приземлился почти рядом с батареей. Поздоровался с артиллеристами, скромно отмахнулся от похвал и поинтересовался, офицеры есть?  Затем попросил командира батареи дать письменное подтверждение того, что в таком-то месте пилот У-2 в воздушном бою сбил мессершмит. Должность, звание и фамилию поразборчивее, пожалуйста. И улетел в свое будущее. 


“Приготовиться к отражению танковой атаки! “

Не помню, когда и где произошел этот эпизод, географию отец не называл. Батареи дали приказ выйти на опушку леса и приготовиться к отражению танковой атаки. И быстрей, быстрей! В тот раз конная артиллерия отвечала своему наименованию, поскольку и расчеты ехали на подводах. Вот только снарядов насчитывалось по одному на орудие, ладно, подвезут позже. Добрались до места обороны, распрягли лошадей, стали окапывать орудия. А уже впереди, на дороге шло облако пыли, становился все слышнее рев танковых моторов немцев. И стало артиллеристам совершенно ясно, что жить осталось то всего несколько минут. Выстрелят они по одному снаряду каждый, только колонна танков большая, ее не остановить. Обнялись бойцы, попрощались друг с другом, прости, если чем обидел…     Бросить пушку и спрятаться в лесу?  Такая мысль никому даже в голову не приходила, ведь по одному снаряду на пушку все-таки имелось.  Немцы заметили противотанковые орудия и стали из походной колонны разворачиваться в линии, чтобы расстрелять их как в тире, тем более что пространства для такого маневра оказалось достаточно. До взаимных выстрелов остались секунды. И вот тогда… Нет, подводы со снарядами не появились… А из-за леса завыли реактивные снаряда катюш! Видимо, где-то совсем рядом затаился корректировщик огня гвардейских минометов БМ-13 (именно так – “боевая машина 13“называлась “катюша “официально).  А батарея отца требовалась как наживка, чтобы из походной колонны танки перестроились более компактно. И тогда-то их накрыл залп реактивных снарядов. Жуткий грохот, море огня до неба.  Все.  От колонны немецких танков остались оплавленные и догорающие машины. Отец добавил, что он и его товарищи не возражали против такого использования противотанковой артиллерии. Только надо бы предупреждать обо всем заранее!

О пользе математики.

Командовал батареей, в которой служил отец, бывший учитель математики. Не уверен, как там бывшие представители других специальностей, но бывших учителей точно не бывает. Что-то остается и, при необходимости, проявляется. Пехотному полку требовалось взять и закрепиться на высоте. Иногда этого достаточно, чтобы противник отступил. Вот только на высоте стоял подбитый танк и под ним разместился   опытный немецкий пулеметчик. Рельеф местности оказался таким, что полковая артиллерия никак не могла уничтожить пулеметное гнездо. А советский танк, который попытался решить эту задачу дымил, подбитый из-за бугра. Видимо, территория была хорошо пристрелена. И уже лежали тела советских солдат, пытавшихся атакой взять высоту. Пулеметчик казался неуязвимым. Командир полка потребовал выкатить противотанковое орудие на прямую наводку и уничтожить пулемет. При прямой наводке орудие стреляет “в лоб“ и вероятность попадания резко возрастает. Только, выкатывая пушку на прямую наводку, расчет орудия подставился бы под немецкий пулемет, а тот уже доказал свою меткость. Командир батареи попросил разрешения на три выстрела с закрытой позиции, а после уже сам обещал выкатывать пушку.  “Действуй “, - получил согласие от комполка. Учитель математики вытащил блокнот, написал формулы, сам прицелился. Первый выстрел- снаряд взрывается слева от танка. Вновь расчет и выстрел. Разрыв снаряда справа, но уже совсем-совсем близко. Что чувствовал немецкий пулеметчик-ас, понимая, что его берут в “вилку“?  Он прекрасно понимал, что уже не уцелеть. Третий выстрел и всем видно, как осколочно-фугасный снаряд взрывается между гусеницами танка, уничтожая все в замкнутом пространстве. Советская пехота сразу поднимается в атаку и после короткой перебежки высота взята.
  Думаю, это наглядное подтверждение, что математику в школе надо учить основательно.
      
 
Ускоренное изучение иностранных языков.

 Когда папа рассказывал этот эпизод, я, естественно верил, только удивлялся, откуда в годы войны, да еще довольно близко от линии военных действий, где-то на Украине, американцы?  Что они тогда делали?   Только значительно позднее я узнал, что действительно под Полтавой для американских “летающих крепостей“ размещался аэродром “подскока“.  Здесь американские самолеты могли приземлиться после очередной бомбежки Германии. Правда, немцы все-таки сумели обнаружить этот объект и разбомбить и аэродром, и находящиеся на нем самолеты. После чего аэродром ликвидировали, и американские наземные службы вернулись домой. Однако, это будет позже.
  Отец оказался свидетелем любопытной истории, развернувшейся на глазах всего расчета. Пушка размещалась рядом с разбитой тяжелой техникой грунтовой дорогой. И вот по этой дороге двигались навстречу друг другу два грузовых автомобиля Студебеккер US 6*6.  Это трехосные грузовые автомобили повышенной проходимости поступали в Красную Армию по ленд-лизу из США. Один из встречных автомобилей, с опознавательными знаками Красной Армии, жизнь повидал в полной мере, если судить по его внешнему виду. Зато другой, с опознавательными знаками американской армии, смотрелся, словно сегодня сошел с заводского конвейера.   Так случилось, что американский водитель слегка зацепил советскую машину и помял крыло.  Учитывая жуткое состояние дороги, это не должно было вызвать особого удивления, все-таки как-то разъехались встречные машины. Оба автомобиля остановились, и водители вышли. Боец Красной Армии стал подробно, с использованием сложно переводимых выражений и оборотов, объяснять американцу, откуда у того растут руки, считая, что американец этого не знает. Впрочем, и глаза у американца размещались на том же месте.  Ко всему, этим же местом американец и думал.   Большинство людей этой частью тела сидят. Так что, монстры из фильмов ужасов могут отдыхать. Оказалось, что американец обладал несомненными лингвистическими способностями, потому что все понял. Он обошел советский студебеккер, посмотрел на свежую вмятину. Забыл сказать, что оба автомобиля оказались без груза. Догадываетесь, что случилось дальше?  Американец вернулся к своей машине, вытащил куртку. Захлопнул дверцу и, указывая рукой советскому водителю на свой новенький автомобиль, произнес: “Change! “.  Оказалось, что и советский водитель обладает способностями к иностранным языкам.  Потому что резко изменил оценку ДТП, объяснив, что вмятина пустяковая, одной царапиной больше, одной меньше! Виноваты война и дороги, а, самое главное, что студебеккер это не машина, а зверь! Зачем меняться, он свой надежный автомобиль ни на что не променяет, да он на своем автомобиле еще до Берлина дойдет!  Затем представители союзных армий перешли на немецкий язык, подтверждая, что “Гитлер капут! “, похлопали друг друга по плечам и, довольные общением, вернулись к своим автомашинам.
   Жаль, что этих водителей не привлекали для разрешения проблем между СССР и США. Все могло бы развиваться по-другому.


О соловьях и военной цензуре.

 Письма отца с фронта не сохранились.  В войну особенно ценились весточки с фронта и ответные письма.  С фронта письма приходили в “треугольничках“.   Это обычный лист, свернутый в форме треугольника. На наружной стороне такого письма указывался адрес получателя. А обратный адрес содержал номер военно-полевой почты.  Марки не требовались.  Папа показывал, как складывались эти письма, я не запомнил.
  Только не обо всем разрешалось рассказывать в этих письмах, потому что некоторые сведения могли оказаться очень интересными для противника.  Бойцы знали, о чем писать можно, а вот о чем никак нельзя, только это все равно, письма проходили через военную цензуру. Папа почему-то был уверен, что цензорами служили исключительно девушки, возможно, они с интересом читали чужие письма. Строго выполнялось правило, что, если цензор обнаруживал в письме сведения, не подлежащие разглашению, эти строчки замазывались тушью. Согласитесь, это гораздо гуманнее, чем лишать родных вестей от бойцов.
   Артиллерийский полк отца направили под Курск. Ему хотелось сообщить, что находится он том самом месте, где произойдет величайшее сражение войны, после которого немецкие генералы уже не смогут сказать, что русским помогал генерал Мороз. К сражению основательно готовились обе державы. Так как все-таки отписать в Москву, что находится папа под Курском?   И вот, в письме о солдатском житье-бытье папа роняет, что по вечерам слушает знаменитых соловьев. Соловьи, как известно, птицы певчие, любители и ценители содержали соловьев дома в клетках и гордились своими питомцами.  Лучшими соловьями в России считались курские. Об этом в те годы знали все. Даже военные цензоры.  Только не стала та неизвестная девушка вымарывать строчку про соловьев из папиного письма, вроде все нормально, солдаты отдыхают. Так бабушка и тетушка узнали, где воюет отец, и совсем по-другому слушали сообщения о положении на фронтах.
Котелок с водой и мошками.

О сражениях под Курском я почти ничего не помню, возможно, из-за того, что отец не любил рассказывать о том, как погибали люди, будь то русские или немцы.  Запомнился забавный эпизод. Их противотанковое орудие располагалось над дорогой. Лето, жарко, очень хотелось пить. Вокруг никаких источников воды. Чудом наполнили водой два котелка. Вот только один накрыли сверху, а второй почему-то подзабыли закрыть и в него   налетели различные мошки. Пили воду очень экономно, а тот второй котелок, с мошками, вызывал отвращение. А тут по дороге проезжал автомобиль с генералом. Машина остановилась, генерал вышел и бодро спросил: “ Ребята, вода есть? “ Бедный генерал, сам на автомобиле, а у солдат в окопах воды спрашивает. Отец тут же предложил ему котелок с мошками. Генерал поморщился, мол, другой воды нет?  И услышав отрицательный ответ начал, отплевываясь, пить. Уехал, не поблагодарив. “Ну вот“, - объяснил отец товарищу: “ а ты брезговал пить. Генерал выпил, и ничего“.
    А второй эпизод страшный. В один из самых напряженных этапов боев по дороге вели несколько пленных немцев. Навстречу им двигался поврежденный советский танк. Командир танка производил страшное впечатление: окровавленное лицо, обгоревший комбинезон. Увидев пленных немцев, он заорал конвою “В сторону! “ и поехал давить людей. Кто-то успел увернуться, кто-то нет.   Тяжело писать об этом, но это случилось. 

Долг платежом красен

 Снабжение продовольствием и на фронте страдало нестабильностью. То густо, то пусто. Даже когда наступало временное затишье, подготовка к обороне или наступлению, бывало голодно. Не пропадали только сахар и табак. Вот тут многое зависело от хозяйственников части, заботившихся о питании бойцов. Как тот старшина, что под обстрелом свежевал убитую корову. В этом отношении у артиллеристов возможностей больше, чем у пехотинцев, поскольку имелись дополнительные транспортные средства.
  Папина батарея держала оборону на участке, соприкасающимся с окопами пехотинцев. Артиллеристы, благодаря своим неучтенным запасам, могли питаться получше, чем пехотинцы.  Только фронтовое братство имело конкретное воплощение, и артиллеристы делились своими запасами с пехотой.  Наконец, приходит тот самый день и час наступления, ради которого укомплектовывались подразделения, завозились боеприпасы. Прошла артподготовка, в которой ЗИС-2 могла стрелять до 8, а ЗИС-3 и на расстояние   до 13 километров. В атаку идут танки, а   за ними следует пехота, то бегом, то залегая, но вперед, вперед!  Отец видит, как первая линия окопов немцев уже захвачена соседями-пехотинцами. Огонь переносится вглубь обороны врага, наступление успешно развивается. Но что это?  Двое пехотинцев бегут, не прячась, назад! И это под выстрелами, разрывами снарядов…   За оставление поля боя без приказа – трибунал! Вот пехотинцы добегают до папиного расчета и ставят на землю пару бутылок французского коньяка и несколько банок красивых консервов. “Мужики, долг платежом красен! Спасибо вам, держите подарок. Пока мы еще целы и бутылки не исчезли. Ну ладно, мы побежали к своим, бой не кончен!  “. И вновь вперед, на линию огня.
  Вечером расчет отметил, что французский коньяк почти также хорош, как и армянский.


Нельзя красиво одеться.

Обыскивать убитых противников запрещалось, для этого существовали трофейные команды. Тем не менее, наши бойцы знали, что в ранце у немцев всегда имелся сухой паек с обязательным мармеладом.  Однако трудно устоять перед соблазном, когда батарею пушек расположили рядом с отбитой у немцев железнодорожной станцией, а на путях поврежденные вагоны с немецкой амуницией. Прямо так и манили немецкие клеенчатые плащи черного цвета. Одним словом, весь состав расчета приоделся в эти плащи, тем более что погода располагала.  Как назло, почти сразу появился политработник из штаба и раскричался: “Вы хотя бы подумали, что делаете?  Да вас перестреляют и будут правы. Немедленно снять и поставить часового у разбитого вагона. “ А так хотелось приодеться.
   Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 января 1943 года для личного состава Красной Армии вводились новые знаки различия - погоны. Этот же Указ обязывал народный комиссариат обороны СССР внести изменения в форму одежды военнослужащих. Указ срочно довели до сведения бойцов, а вот погоны – нет. Двадцатилетние мальчишки тут же проявили инициативу, поскольку подвернулся случай. В этот раз батарея размещалась на возвышенности, рядом с разрушенной снарядами церковью. На полу церкви взрывами разметало рясы священнослужителей. Рясы - парчовые, разноцветные, с золотыми и серебряными нитями вызывали восхищение. Остатки этих ряс пошли на самодельные погоны, каждый боец сам, как модельер, выбирал форму и цвет погон. Покрасоваться   не удалось, показ мод не состоялся. Как догадываетесь, вновь появился политработник из штаба и потребовал немедленно спороть самодельные погоны (а как же Указ?) и добавил, что из этой батареи хоть впору не уезжать, постоянно что-то вытворяют. За ужином расчет поддержал инициативу офицера, мол, пусть остается, будет пушку чистить. Жаль, офицер к тому времени уже уехал.


В Польше зябко.

В ноябре 1978 года, через четыре месяца после смерти отца, я побывал с туристической группой в Польской Народной Республике. Этого государства больше нет, а столица Варшава все также смотрится в воды Вислы. Тогда наш гид, молодой поляк, рассказывал, что летом 1944 года варшавяне подняли антифашистское восстание. Из его слов следовало, что советские войска стояли на противоположном берегу, но затягивали форсирование водной преграды, из-за чего восстание безжалостно подавили. Есть немало источников, описывающих события того периода и раскрывающие непростые интересы польское правительства в эмиграции. Однако я хорошо помню воспоминания отца. Летом 1944 года советские войска стремились выйти на восточный берег Вислы. И когда, наконец, вышли в реке, тылы безнадежно отстали. Если я не ошибаюсь, то часть отца находилась на Сандомирском плацдарме, где вскоре развернулись ожесточенные бои. А пока войска были измотаны боями и переходами. Люди и лошади падали с ног. Ни снарядов, ни продовольствия, разве что окопались на берегу. Для справки: скорострельность ЗИС-3 составляет до 25 выстрелов в минуту, вес одного снаряда колеблется от 3 до 6,5 килограммов. Желающие могут поинтересоваться весом одного залпа БМ-13. Все это невероятное количество грузов требовалось подтянуть к войскам. Я пересказал гиду воспоминания отца об этих событиях, но он меня не услышал. Или не слушал, поскольку долгие годы поляки считали, что из-за политических соображений советские войска затянули наступление и не спасли восставших. Интересно, на что рассчитывало польское правительство в эмиграции, отдавая приказ о восстании?  На собственные силы?  Или на то, что советские войска начнут неподготовленное наступление и захлебнутся в крови?  В 1944 году Германия еще очень даже сильна, ее военный потенциал не исчерпан. До конца войны – целый год напряженных боев.
   Следующий памятный эпизод связан с Польшей, но уже зимней.  Строгая инструкция командования запрещало советским войскам какое-либо притеснение местных жителей. Артиллерийский расчет оказался расквартирован на каком-то хуторе. Но советские солдаты спали не в теплом хозяйском доме, а холодном сарае для фуража. Над головой отца маленькое световое оконце без стекла и из него отчаянно дуло. А рядом стоял точно такой же сарай, с сельскохозяйственной техникой. И окошко со стеклом. Решился папа аккуратно переставить стекло из одного сарая в другой, несколько гвоздей отогнуть. Только и всего. Когда он занялся этим делом, за спиной услышал: “Не смей! “.  За спиной стоял хозяин хутора с вилами в руках. Отец попытался объяснить, что, зябко, пан, я только переставлю стекло, но краем глаза заметил, что тот уже замахивается вилами!   Отец успел отскочить и сдернуть с плеча карабин. Поблизости никого нет и трудно предположить, что могло произойти.   Поляк оскалился и, пятясь задом, отошел. В сарае с советскими солдатами перестал дуть морозный ветер. Конечно, также тепло, как в хозяйском доме, не стало, но все-таки.
  Интересно, поляк догадывался, как разместились бы на его хуторе немецкие солдаты? И из какой канавы торчали   его ноги?


Улучшение питания в зимних условиях.

 В Польше снабжение солдат Красной Армии еще более ухудшилось.  На хуторах продукты имелись, покупать солдатам не на что, а “изъятие излишков“ называлось мародерством и обещало встречу с трибуналом. И трибуналы работали жестко. Поляки хорошо знали, куда жаловаться на советских солдат.  Можно, конечно, обменять продукты на вещи, например, обмундирование. За приличные сапоги дадут полбуханки хлеба. Вот только за такой товарообмен негативные последствия ожидали обоих участников соглашения. Знали это поляки, знали это советские солдаты, но все равно менялись, надеясь сохранить торговую операцию в тайне.
      Солдаты папиного артиллерийского расчета решились пополнить запасы продовольствия.  Нашли приличные сапоги и командировали нарочного на соседний хутор для обмена.  Сразу, по возвращении посланца без сапог, но с хлебом, с того снимают шинель, связывают руки за спиной и в сопровождении двух конвоиров с карабинами и сержанта с наганом (почти офицер), возвращаются на хутор уже все вместе. Сержант вызывает хозяина хутора, и сержант (почти офицер) строго спрашивает “арестованного “солдата: “Здесь обменял военное обмундирование? “.  Тот испуганно сознается во всем, и сержант обращается к хозяину хутора и изложением его тяжкого преступления и приказывает конвою арестовать скупщика обмундирования. А вот тут, как объяснял папа, использовался сценический трюк. Дело в том, что самозарядные карабины оснащались неотъемными откидными штыками клинкового типа, которые в складном положении помещались в паз цевья карабинов. После приказа арестовать хуторянина конвойные щелкали фиксаторами, штыки выдвигались в положение для ручного боя…  Эти действия производили потрясающее впечатление на задержанного, он в испуге умолял простить его, предлагал забрать у него что угодно, лишь бы не арестовывали! Лишь бы в Сибирь не ехать!     Начальник караула строго спрашивал, как часто задержанный занимался противоправной деятельностью?  После чего начинался обыск, и обвиняемый сам показывал, где было спрятано советское и немецкое (!) обмундирование. Все это изымалось, сам хозяин помогал грузить изъятое на подводу.  После чего поляк получал суровое назидание   “впредь обмундирование не менять“ и великодушное прощение. Имущество направлялось по месту дислокации орудийного расчета.  На следующие дни, уже на других хуторах, немецкое и советское обмундирование обменивалось на продукты по самым грабительским ценам. Очень хотелось есть.   
   Я задумываюсь о трюке с карабинами и неотъемными штыками и, мне кажется, что эти представления выполнялись для благодарных зрителей неоднократно.       
 
Воспоминания, тяготившие отца.      
    
Отдельные фронтовые эпизоды отец охотно по моей просьбе повторял. А вот рассказав о каких-то событиях однажды, отец уже никогда не возвращался к ним, чувствовалось, что даже спустя годы, они доставляют ему боль. 
   Дождливой осенью отец с товарищем выкапывали могилу для погибшего бойца. Лопаты вязли в глине, торопились, поскольку в любой момент мог прозвучать приказ о передислокации. Мимо проходил офицер и обратил внимание, что на убитом были совсем новые сапоги. Он посмотрел на разбитые сапоги отца и распорядился, разрешаю, сними с покойного сапоги.  Отец наотрез отказался, сказав: “Неужели погибший даже сапог не заслужил? “. Офицер кивнул и ушел, ничего не сказав. Тело погибшего опустили в сырую землю и, едва успели засыпать, как срочно приказали сниматься с места. Так на могиле не оказалось ни креста, ни обелиска. Безымянная могила. Могила Неизвестного Солдата.
    Однажды разговор зашел о бандеровцах. На Западной Украине отец повоевал немало, “Знаешь “, - ответил отец, - “Бандеровцы – это нелюди. Я видел трупы двух советских солдат, попавших бандеровцам в плен. Их не просто убили, их калечили, мучили, истязали. К тому времени я немало смертей повидал, но то, что совершили бандеровцы с теми солдатами, рассказывать тяжело. Не спрашивай“- отрезал отец. 
    Еще один эпизод связан с увечьем, полученным солдатом орудийного расчета во время боя из-за того, что снарядная гильза застряла в стволе орудия. Тогда один из бойцов расчета взял банник (щетка на длинной ручке для чистки ствола) и засунул банник в ствол, протолкнул гильзу.  Не хватило несколько секунд, чтобы извлечь банник. Как только гильза выпала, вставили новый снаряд и выстрелили, никто не видел, что банник еще вытаскивается из ствола… Снаряд вытолкнул банник и оторвал руку солдату, сжимавшему древко. Солдат остался жив, но за несколько секунд стал инвалидом. Отец говорил, что им было стыдно смотреть товарищу в глаза.
   Уже не помню повод, по которому отец вспомнил этот случай из фронтовой жизни. Только казалось, что для него словно случилось совсем недавно.
… Перемещалась батарея в колонне войск по дороге в относительном тылу. Папа обратил внимание, что где-то немного впереди все притормаживают. Вот и их часть подошла к этому месту.   Рядом с дорогой стояла противотанковая пушка. Только весь расчет неподвижно лежал, укрытый с головами плащ-палатками. Видно, во сне их всех убили. Скорее всего, холодным оружием. Находилось там несколько офицеров с напряженными лицами.  Один из них стоял рядом с дорогой, запрещая проходившим частям останавливаться. Что случилось с погибшими?   То ли заснули все, то ли забыли выставить боевое охранение. Диверсанты вначале могли расправились с дежурным, а потом убили всех остальных. Возможно, отец задумывался, что такая судьба могла ожидать и их расчет…
   А вот этот эпизод для отца самый горестный. Оказывается, папину часть направляли в Чехословакию и требовалось прейти через Карпаты. Так получилось, что полюбил я Карпаты и с рюкзаком и палаткой в составе туристической группы несколько раз ходил по этим горам. Сам знаю, что, когда в Карпатах дождь, а это случается довольно часто, подниматься и спускаться по горным тропинкам трудно. Серпантина дорого почти нет и надо упираться вверх или вниз. Глинистая почва налипает на любые ботинки, ноги скользят, порой без палки или альпенштока просто не обойтись. А тогда, в годы войны, орудия тащили в гору лошади. Дождь, слякоть на крутом подъеме лошадь упала, и вся упряжка медленно заскользила в пропасть. Как-то все инстинктивно отскочили от орудия. И только один солдат сделал шаг вперед, уперся спиной, преграждая сползанию орудию в обрыв. Опять несколько секунд. Подскочили всем миром, подняли лошадь, положили бревна под колеса для упора. Сползание упряжки с пушкой прекратилось.   Дружно взялись и вытолкнули повозку на дорогу. А у того солдата изо рта пошла кровь, и он скончался на руках товарищей. Отец до конца дней не прощал себе, что в те роковые секунды он не встал вместе с тем парнем, не разделил его долю. Может, тогда тот остался жив. Или вместе погибли.
   И вот оно, последнее тяжелое воспоминание. Во время боя в расположение части выполз молоденький солдат в форме Российской освободительной армии, воевавшей под трехцветным знаменем вместе с вермахтом. Или, иначе, власовец, по фамилии генерала-предателя. Действовал приказ власовцев в плен не брать. Офицер приказал отцу расстрелять солдата РОА. Отец отказался, хотя и сам мог за это попасть под трибунал. Офицер проматерился, вытащил пистолет. Солдатик РОА закрыл лицо руками и получил пулю в сердце. Под трибунал отец не попал, надо было еще воевать.
  Такие грустные эпизоды.

Вещий сон.

 Сон запомнился отцу только потому, что пересказал его утром товарищам и они вместе посмеялись. Сон же таков: зимний вечер, отец идет с коньками в парк культуры и отдыха имени М. Горького. До войны в этом московском парке заливался   каток, и ребятня из Кожевников часто каталась там. Вроде ничего особенного, только в том сне в одной руке у отца коньки, а в другой трость. Товарищам и отцу это показалось невероятным, потому что или коньки, или костыль.
  Сон оказался вещим, поскольку после последнего ранения отец стал инвалидом. Его левая нога стала короче почти на десять сантиметров. Отец всю жизнь носил ортопедическую обувь, в которой в левый ботинок вкладывались пробковые прокладки.  Этот ботинок был откровенно тяжелым, но позволял обходиться без костылей. С тростью отец после войны ходил несколько лет, непросто привыкая к этой обуви. Закончилась война, прошло несколько лет, и отец поехал кататься на коньках в парк Горького. В руках оказалась та самая трость, что приснилась задолго до мира и ранения. О ранении чуть позже, еще идет война и впереди неизвестность.

Боевые награды.

 Ранений у отца было несколько, в госпитали попадал неоднократно. А боевые награды его не нашли. Медали, как участник войны, отец получил уже в мирное время.
  В Москве есть улица, носящая имя одного из Героев Советского Союза. В начале улицы долгое время размещался стенд, описывающий подвиг политрука роты. Оказавшись один, в окружении фашистов, он со словами “Коммунисты не сдаются! “ подорвал себя гранатой. За этот подвиг ему присвоили высокое звание. Меня заинтересовало, как удалось выяснить подробности того боя?  Такое впечатление, что сами немцы постарались довести до сведения советского командования геройское поведение политрука.
   Однажды с отцом мы смотрели хронику, снятую в годы войны фронтовым оператором. На экране бойцы дружно поднимались в атаку. Отец усмехнулся, сказав, что наш полк тоже так снимали. “А ты обратил внимание, что камера оператора размещалась не сзади наступающих солдат, а спереди?  Оператор стоял спиной к противнику?  Как-то не очень в это верится. А тогда наш артиллерийский полк отвели на отдых и переформирование в глубокий тыл. Пришли мы в себя после долгих боев, отдохнули, подкормились, лошадей привели в порядок. И приехали операторы. Конный артиллерийский полк на рысях направлялся в бой. Операторы это все сняли на пленку, сделав несколько дублей. Вот такая хроника из района боевых действий“. Зато про другие кадры отец уважительно говорил, да, так действительно было, это правда.
   Орудийный расчет противотанковой пушки действовал как один человек, это не стрельба за несколько километров по площади, это дуэль с танком, где ошибок не прощают. Вспоминал папа, как после успешных боев комбат собирал народ и объявлял, что за такое-то сражение на батарею выделены такие-то награды. Кого награждать будем?  Вот так, на общем собрании и при единогласном мнении принимались решения о награждении. Если в бою кого-то одного выделить трудно, возможно, это единственно правильный подход. При таком коллективном волеизъявлении строго соблюдалось одно правило: в первую очередь награды присуждать погибшим или получившим ранения в бою. Объяснение этому правилу простое, те, кто, кто остались живы, уже награждены, а семьям погибших и раненных будет приятно знать, что их родной человек геройски проявил себя на войне. Как-то спросил отца, носил ли он нашивки за ранения?  Последовал ответ: “А зачем? Их еще нашивать надо“.

Встреча с коронованной   особой.

   А вот так, не больше и не меньше. Дипломатический раут не состоялся, но где-то на фронтовых дорогах отец встретился с королем Румынии Михаем Первым.  К тому времени Румыния вышла из войны и перестала являться союзником Германии. Срок давности явно миновал, раскрываю небольшой королевский секрет встречи. Как-то часть остановилась в маленьком селе, и отец увидел, что из крестьянского дома вышел офицер в румынской форме, его провожала невероятно красивая девушка. И она, и особенно ее родители, с каким-то особым почтением относились к офицеру. В отдалении офицера ожидала небольшая группа верховых в румынской форме. Он попрощался с девушкой и ее родителями, вскочил на коня, сказал что-то приветливое советским солдатам и ускакал вместе со своим сопровождением. “Это наш король, Михай Первый! “, пояснил хозяин дома. Как известно, все могут короли, или почти все. А девушка удивительно красивая…
  До этой встречи, еще до выхода Румынии из войны, у отца имелось небольшое соприкосновение с румынской армией. На лесной дороге навстречу артиллерийскому расчету выехал румынский солдат на повозке, запряженной двумя волами. Румын сразу поднял руки вверх и поэтому расчет принял решение в бой не вступать.  А всего лишь отобрать волов, поскольку Красной Армии они нужнее. Румын объяснил, что если у него отберут   пару, то тогда его точно расстреляют, это все-таки военная техника. Если одного оставят, то телегу он довезет и все обойдется. На том стороны договорились, и один из волов почти добровольно перешел в Красную Армию. Впрочем, ненадолго. Его съели.

Последнее ранение.

15 января 1945 года 1194 артиллерийский полк находился на территории Польши.  Именно в этот день орудийный расчет, в котором находился папа, получил приказ занять оборону у…  место неизвестно. Добираться до указанного места следовало по минному полю. Приказы, как известно, не обсуждаются. Отец говорил, что по минному полю до этого проходили неоднократно и уже отработались правила такого передвижения. Первым ехал возница на упряжке лошадей, везущих пушку. Если во время боя возница с лошадьми старался укрыться в каком-то безопасном месте, то при езде по минному полю он рисковал больше всех. За пушкой, на некотором отдалении, строго по колеям от колес пушки, следовали солдаты расчета. И, как правило, несли в руках снаряды, поскольку если подорвутся лошади, пушка, то, по крайней мере, не станут рваться снаряды в зарядном ящике. Случалось ли ранее, что пушка отца подрывалась на минах, не знаю.
 Один из бойцов расчета по какой-то причине положил снаряд на лафет пушки. Этой причины никому не узнать. Потому что на ухабе пушка подскочила, осколочно-фугасный снаряд упал и взорвался, полетели осколки, стали рваться мины.  Что случилось дальше отец не помнил, потому что его ранило и он, то терял сознание, то вновь приходил в себя. С   минного поля его несли на носилках, иначе точно бы потерял левую ногу. Кто-то поступил очень квалифицированно при эвакуации отца. Когда носилки устанавливали в санитарный автомобиль, один из товарищей засунул ему на всякий случай карабин, дескать, личное оружие не потерял.
   Война для отца уже закончилась, но жила в нем до конца его дней.

Операции.

Отец прошел через несколько госпиталей, поскольку тяжелораненых лечили в отдалении от передовой. Когда отца доставили в госпиталь, где должны были оперировать, то всех прибывших осматривал главный хирург. “Старенький такой, седовласый. “ Сколько лет этому врачу, если для двадцатилетнего солдата он казался стареньким?  Сорок, пятьдесят лет?  Хирург внимательно осматривал каждого и сразу делал заключение: “Готовить к ампутации, дальше, этого оперировать... “Когда подошел к отцу, то вначале посмотрел на раздробленные кости голени левой ноги. Произнес: “ампутация“ и лишь затем взглянул отцу в лицо.  “А у меня из глаз слезы, так не хотелось в двадцать три года становится безногим инвалидом “.  Хирург помедлил. “Можешь   пошевелить хотя одним пальцем на левой ноге? “И. чудо, один из пальцев шевельнулся.  “ Хорошо, попробую что-то сделать. Готовьте к операции“, - сказал хирург и продолжил обход.   
   Этот хирург прежде всего был замечательным человеком, для которого боль другого как своя собственная. Война и невероятно тяжелая жизнь фронтового хирурга   не ожесточили его, не превратили в бездушную машину для проведения операций и отпиливания конечностей. Скольких людей он спас, сохранив руки и ноги, скольким семьям он вернул близких людей?
    Левую ногу отца удалось сохранить после восьми операций под общим наркозом. Диагноз звучал так: контрактура левого голеностопного сустава с повреждением обеих костей левой голени. “ Одна нога заметно короче другой, но, значит, вначале костыли, а потом трость и, возможно, ортопедическая обувь.  Можно передвигаться почти так же, как и все здоровые люди!

Эвакуационный госпиталь 3115 в Миргороде

В этом госпитале отец находился на излечении с 27 июня 1945 года и по 6 сентября 1945 года. В госпитале для тяжелораненых находились военнослужащие, лишившиеся в результате ранений конечностей и возвращающиеся к мирной жизни инвалидами.  А вот день Победы, 9 мая 1945 года отец встретил в каком-то другом госпитале для тяжелораненых. До этого дня соседи по палате внимательно слушали сводки Совинформбюро, хорошо понимая, что стоит за официальными сообщениями о временных затишьях на фронтах и занятии населенных пунктов.  Жили этими событиями, ждали той самой победы, ради которой молодые ребята себя не жалели. В палате появляется “ходящий“ на костылях и радостно кричит “Победа! “.  В ответ раздается   всеобщий возглас   “Ура! “ и сразу же наступает резкая тишина. Кто-то отворачивается лицом к стене, и плечи начинают предательски вздрагивать, солдаты стеснялись слез. До победы как-то не думали о послевоенной жизни, а вот она, мирная жизнь!  Только как жить молодому парню, который сам себя называет “самоваром“?  Уверен, что большинству это определение непонятно. “Самовар“- печальное наименование людей, лишившихся и рук, и ног и нуждающихся в постоянной посторонней помощи. Вот как ему жить дальше, смотреть на здоровых, радующихся людей, на молодых девушек, как?
   Я еще мальчишкой помню, что на углу Валовой улицы, рядом с метро “Павелецкая“, работал в маленькой будочке сапожником молодой безногий фронтовик. На пиджаке боевые награды, сам улыбается, все у него в руках спорится. Он понимал и ценил жизнь, ему и в голову не приходило, что он, пусть и без ног, но с руками, будет собирать милостыню. А может, Бог даст, еще женится, и будут дети.
    Передвигались безногие инвалиды на деревянных тележках, поставленных на подшипники вместо колес. Отталкивались от поверхности с помощью двух бобышек, снабженных ручками наподобие дверных.  Отец рассказывал, что был знаком с одним   безногим инвалидом, жившим тогда в полуподвале в доме на Садовом кольце. Вот еще одно почти исчезнувшее понятие - полуподвал.  Так называли помещения, расположенные в домах ниже уровня земли. Окна в полуподвалах располагались на уровне тротуара, а то еще и ниже.   В таком случае для окон отрывались в тротуаре небольшие ямки, закрываемые решетками, чтобы в них никто не свалился в темноте.  В полуподвалах люди жили почти до середины шестидесятых годов прошлого века. В нашем доме в Кожевниках тоже имелись полуподвалы. 
   Однажды инвалид, живший на Садовом кольце, гремел на своей тележке по направлению к дому, а навстречу ему идет сам товарищ Берия, народный комиссар Внутренних Дел. Инвалид признал главного чекиста страны и поприветствовал, видно вспомнив свое недавнее военное прошлое. Лаврентий Павлович ответил на приветствие, взглянул на солидную колодку с медалями инвалида. И сам обратился к инвалиду, отметив, что трудно передвигаться на такой тележке. Предложил назвать свой адрес помощнику, пообещав что-нибудь сделать для ветерана.  Помощник записал адрес, на том и расстались.  Вернулся инвалид к себе домой, ни жив, ни мертв, к чему готовиться?   Через пару дней в дверь квартиры в полуподвале постучали… “Распишитесь в получении. Эта инвалидная коляска вам от товарища Берия. “ Вручают тележку с сиденьем, двумя большими велосипедными колесами и двумя рычагами, двигая которыми можно было достаточно быстро и легко передвигаться.  Мечта каждого инвалида в тяжелое послевоенное время. Инвалид   выехал в город на новом транспорте, поделился радостью с друзьями по поводу   высокой награды (“Знаете от кого получил? “). И напился до чертиков. Именно чертики посоветовали ему при возвращении домой съехать в полуподвал на дареной велотележке. Сам синяков насобирал, транспорт погнул! Вот тогда ему стало по-настоящему страшно. Несколько дней не выходил из дома, пока жена не нашла мастеров и те не отремонтировали инвалидную коляску. После чего инвалид выпивать не бросил, но к технике относился бережно.
   У меня сохранилась единственная фотография отца военных лет, сделанная в госпитале города Миргорода. Кстати, папа говорил, что знаменитую лужу Гоголь не придумал, она занимала почетное место в городе в 1945 году. На фотографии изображены четверо молодых в больничных халатах. Снимок сделан где-то по пояс, костылей не видно. На оборотной стороне надпись:
                На память от друзей по лечению.
                Антипов Андрей Ст.
                Мищенко Степан Ник.
                Сузи Анатолий Андр.
                Меркулов Василий Фед.
                Миргород э/г 3115
                Август 1945 года.   

До возвращения домой отцу оставалось несколько дней. 

Дорога домой.

6 сентября отец выписался из госпиталя, получил проездные документы и 12 сентября вернулся в Москву. Начиналась осень, отец возвращался в шинели, костыли, вещмешок (“сидор“) за спиной. Относительно хорошее солдатское обмундирование. По дороге отец сменял обмундирование на продукты, оставшись в шинели и нижнем белье. Зачем в мирной жизни ему гимнастерка, когда на Украине уродились яблоки, а дома уже шел четвертый год племяннице Маргарите, никогда не видевшей своего дядю? Имелась возможность прибыть в Москву с подарками.
    Вот незадача, на Курском вокзале все прибывшие военнослужащие и демобилизованные проходили через контроль офицеров комендатуры. Проводился досмотр внешнего вида и имущества. В планы отца это ну никак не входило и он, заприметив на платформе железнодорожника, поинтересовался, как бы избежать встречи с комендатурой? Тот без лишних слов за 50 копеек провел отца через неприметный выход в город, и он поехал домой, в Кожевники.

Кортик.

Много позднее я узнал, что помимо нежелания отца демонстрировать комендатуре свое нижнее белье, у отца имелась еще одна веская причина не предъявлять вещи к досмотру: среди яблок прятался завернутый в тряпицу кортик офицера военно-морского флота Германии.  Офицеры комендатуры на вокзале нижнее белье явно бы не заметили у инвалида, а кортик изъяли бы без разговоров. Везли с собой демобилизованные солдаты с фронта военные трофеи, большую часть которого составляло оружие.  Естественно, везли не все подряд, а что-либо интересное, как тот кортик. Откуда у отца появился кортик, не знаю, явно сменял на что-то. Папа рассказывал, что был у него дамский револьвер - маленький, никелированный. Патроны совсем крошечные, никелированные, как и оружие. Прямо-таки игрушка. В дамской сумочке совсем не выделялся бы... Только револьвер метко стрелял и на расстояние в несколько метров пробивал доску. Да сменял он этот револьвер на что-то.
   Тот кортик отец долгое время хранил закопанным в земле на участке у приятеля. Это было небезопасно, за хранение холодного оружия без разрешения полагалась статья Уголовного Кодекса.  Пришла очередь сноса частного дома и отец привез кортик в Кожевники. “Смотри“, - отец показал мне это очень качественное холодное оружие. Он очистил кортик от смазки и тот заблестел, как новенький. Пожелтела от времени витая ручка под слоновую кость, серая свастика на рукоятке не вызывала сомнений о происхождении оружия. Отец дал мне время хорошенько рассмотреть оружие, подержать его в руках.  “ А теперь подожди, не уходи “.  На газовой плите он раскалил клинок и ослабил, несколько раз опуская в воду. А затем распилил на несколько частей и от оружия ничего не осталось. Также распилил ножны. Папа прекрасно понимал, что я мог растрепать обо всем мальчишкам во дворе, а это привело к неприятным последствиям. Все, нет больше кортика.


Заканчиваю оправдываться.

Пришли мирные годы, но война все еще сказывалась на судьбе отца.  Не дождалась его любимая девушка Юлия, вышла замуж за другого.  Ее можно понять, на отца несколько раз приходили извещения о смерти, (их называли “похоронками“), а он каждый раз через “не могу“ выбирался из очередного окружения. Из-за инвалидности   отец уже не мог работать на станках, пришлось искать другую специальность, оказавшуюся совсем не подходящей для отца.  А тут еще я родился, и что-то решительно менять в своей жизни отец не решился. Это уже совсем другая история, и очень грустная.
   Работа завершена.  Все мои воспоминания о фронтовой жизни отца перенес на бумагу. Рукописи горят, ой, как горят!  Память живет в людях. Когда я писал эти строки, казалось, неведомая сила помогала и направляла меня. Из документов отца прямо в руки прыгали нужные бумаги, в справочной литературе книжка раскрывалась на искомых сведениях. Например, о взрыве плотины на Истре.  Когда же в одну из суббот я решился посмотреть детектив в ущерб историографии, канал перестал работать, пока я не записал семь положенных рукописных страниц.   


   Я горжусь отцом и хочу верить, что этими строками о его фронтовой молодости я немного сохранил память о нем.
    Помяните моего отца добрым словом.