Влияние Древнего Востока на научную мысль Запада

ххх
[Эта статья, удивившая меня весьма любопытными малоизвестными фактами, и  побудившая разместить ее здесь,  появилась в Сети буквально два дня назад в авторском блоке «Дневник Наблюдателя: Лаборатория Реальности» на dzen.ru, впрочем, появилась она без указания имени автора. Все усилия узнать имя или что-либо о личности столь знающего и оригинального мыслителя, к сожалению, не увенчались успехом.]
ххх


АВТОРСКОЕ НАЗВАНИЕ СТАТЬИ: «Нобелевский лауреат 35 лет прятал в столе текст о том, что сознание во Вселенной одно».


Шрёдингер читал Упанишады, Бор взял на герб инь-ян, Оппенгеймер выучил санскрит. Что они искали на Востоке?


В конце августа 1659 года по улицам Дели провезли на слоне человека в цепях. Ещё год назад он был наследником империи Великих Моголов. Его отец построил Тадж-Махал, усыпальницу его матери. Но войну за трон он проиграл младшему брату.
Вскоре ему отрубили голову. Придворные богословы объявили его отступником от ислама.

Повод он им дал сам. За два года до казни принц позвал к себе знатоков из священного города Бенареса и вместе с ними перевёл на персидский пятьдесят Упанишад. Это древнеиндийские тексты о том, что такое «я» и что такое мир. Самым старым из них больше двух с половиной тысяч лет. Свой перевод он назвал «Величайшая тайна» и объявил, что нашёл ту самую сокровенную книгу, о которой говорит Коран.
Принца звали Дара Шукох. Через двести шестьдесят лет его книга, пройдя через три языка, дойдёт до тридцатилетнего офицера из Вены. А ещё через семь лет этот офицер напишет главное уравнение квантовой механики.
Давайте посмотрим, как древняя мысль Индии и Китая добралась до людей, которые придумали квантовую физику. И что каждый из них с ней сделал.
Но сначала книге принца надо было попасть в Европу.



ЛАТЫНЬ, В КОТОРОЙ ПОЧТИ НИКТО НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ

Персидский перевод Упанишад, который сделал казнённый принц, больше ста лет существовал только в рукописях и не покидал Индии. В 1775 году одна такая рукопись попала к парижскому востоковеду Анкетилю-Дюперрону. Он перевёл её на французский, остался недоволен и переделал всё на латынь: ему казалось, что так выходит ближе к персидскому оригиналу.
Получился перевод с перевода. Два тома вышли в 1801 и 1802 годах под названием «Упнекхат»: так слово «Упанишады» звучало по-персидски. Латынь получилась такой запутанной, что понять её почти никто не мог. Позже один из главных европейских знатоков Индии говорил, что разглядеть в ней смысл мог только человек с глазами рыси и бесстрашием философа.

Такой философ нашёлся. Немец Артур Шопенгауэр называл эту книгу самым возвышающим чтением на свете. Он написал, что она была утешением его жизни и будет утешением в час смерти. Своего белого пуделя он назвал Атма: на санскрите это «я», душа. Когда пёс умер, философ завёл нового, коричневого, и дал ему то же имя.

Шопенгауэр стал одним из самых читаемых философов Европы. Среди его читателей оказался молодой венский физик Эрвин Шрёдингер. Ему философия была нужна, чтобы не сойти с ума.



КАК У ШРЁДИНГЕРА СОРВАЛАСЬ КАРЬЕРА ФИЛОСОФА

В 1918 году Шрёдингеру тридцать лет, и он ещё никому не известен. Заканчивается Первая мировая, которую он прошёл артиллерийским офицером. Всю войну его спасали от отчаяния философские книги. Позже он вспоминал, что как раз тогда с восторгом открыл для себя Шопенгауэра, а через него Упанишады с их учением о том, что всё на свете едино.

И у него был план. Его собирались взять профессором в Черновцы, тогда это была окраина Австро-Венгрии. Там он хотел честно читать студентам физику, а всё остальное время отдать философии.
Плану помешала история. Империя распалась, Черновцы достались Румынии, место исчезло. Шрёдингер потом написал об этом с усмешкой: вмешался добрый ангел. Пришлось остаться в теоретической физике, и, к его удивлению, из этого иногда что-то получалось.

Главное уравнение квантовой механики досталось нам потому, что у одного человека сорвалась карьера философа.
Философию он при этом не бросил. Осенью 1925 года он пишет небольшой текст для себя и называет его «Поиск пути». Нам кажется, пишет он, что сознаний много: моё, ваше, соседа. Это только кажется. Сознание одно, и каждый из нас не кусочек целого, а всё целое сразу. В Упанишадах для этого есть формула из трёх слов: «тат твам аси», «ты есть то».

В «Поиске пути» Шрёдингер пишет: можно лечь на землю, раскинуть руки и знать наверняка, что вы с ней одно. Что вы так же прочны и неуязвимы, как она. И так же верно, как завтра она вас поглотит, она родит вас снова.
А на Рождество того же года он уезжает в швейцарские Альпы, в Арозу. Жена остаётся дома. С ним едет подруга из Вены, и её имени биографы не знают до сих пор. С этих каникул он привозит волновое уравнение, за которое потом получит Нобелевскую премию.

Текст о едином сознании он убрал в стол, и тот пролежал там тридцать пять лет. А вот сама мысль в столе не удержалась. Через восемнадцать лет Шрёдингер высказал её открыто, и не где-нибудь, а в католической Ирландии.



 «ЗНАЧИТ, Я И ЕСТЬ ГОСПОДЬ БОГ»

В Ирландии Шрёдингер оказался из-за нацистов. Он уехал из Австрии, когда её захватила Германия, а в Дублин его позвал лично премьер-министр страны.
В феврале 1943 года он читает в дублинском Тринити-колледже публичные лекции о том, как физик смотрит на живую клетку. В зале около четырёхсот человек, и до последней лекции, как он потом с гордостью заметит, слушателей почти не убавилось.

Из лекций получается тонкая книга «Что такое жизнь?». Перед печатью он дописывает в неё несколько страниц, которых в лекциях не было.
Рассуждает он так. Моё тело работает как механизм, по законам природы. При этом я по собственному опыту знаю, что управляю им сам и сам за это отвечаю. Верно и то и другое. Значит, тот, кто управляет движением атомов по законам природы, и есть «я». И не только моё «я», а любое сознание, которое хоть раз так себя назвало.

А дальше идёт фраза, которую в Дублине печатать не решились. На языке христианства, пишет Шрёдингер, этот вывод звучит так: «Значит, я и есть Господь Бог». И сам добавляет: звучит кощунственно и безумно. А вот в Индии ту же мысль две с половиной тысячи лет считали не кощунством, а вершиной понимания мира. Там это записывали коротко: атман равен брахману. Личное «я» равно вечному «я», которое вмещает в себя всё.

И тут же главная фраза этих страниц:
«Сознание никогда не переживается во множественном числе, только в единственном».
Довод у него простой, и его может проверить каждый. Вспомните любой свой сон. Во сне вы играете сразу несколько ролей. Вы один из героев, вы с волнением ждёте, что вам ответит другой, и не подозреваете, что его слова тоже произносите вы.
Есть там и место, которого не ждёшь от физика. Влюблённые, пишет он, когда смотрят друг другу в глаза, вдруг понимают, что мысль и радость у них не просто похожие, а одна на двоих. Только им в эту минуту не до рассуждений.

Западные религии он на этих страницах не пощадил. Веру в отдельную душу у каждого человека назвал наивной, а остальное грубыми суевериями.
А Ирландия сороковых — страна, где церковь решает очень многое. Новые страницы не понравились архиепископу Дублина, и его влияния хватило, чтобы местное издательство книгу не выпустило. На Шрёдингера надавили: уберите.
Он не убрал ни строчки. Отдал рукопись в Кембридж, и в 1944 году книга вышла там, целиком.

Её прочёл молодой американец Джеймс Уотсон. Позже он написал: с той минуты, как я прочёл «Что такое жизнь?», у меня была одна цель — найти секрет гена. Меньше чем через десять лет он и его соавтор разгадали строение ДНК.
 
Так страницы, которые требовали вырезать, разошлись по миру вместе с идеей, перевернувшей биологию.
А их автор жил в это время в дублинском пригороде. И тут в нашей истории во второй раз появляется собака.


СОБАКА ШРЁДИНГЕРА

Все знают кота Шрёдингера. А у настоящего Шрёдингера в Дублине жил пёс. Соседи так его и звали: «собака Шрёдингера». Пёс таскал вещи с чужих бельевых верёвок, и нобелевский лауреат ходил по соседям возвращать их с извинениями.
В мае 1946 года его пёс Бурши умер. В тот день Шрёдингер записал в дневнике: дружба с животным привязывает нас к вечности.
Для человека, уверенного, что сознание одно на всех, это не красивые слова. Это прямой вывод. Шопенгауэр назвал своего пуделя «душой». Шрёдингер, его внимательный читатель, увидел в своём псе вечность.

В том же дневнике пятью годами раньше есть ещё одна запись: если у меня и есть какая-то вера, то это Упанишады с их главным равенством, брахман равен атману.
 
Шрёдингер был не единственным физиком, которого тянуло на Восток. Датчанин Нильс Бор, объяснивший устройство атома, нашёл то, что искал, не в Индии, а в Китае.



КИТАЙСКИЙ КРУГ СРЕДИ КОРОЛЕВСКИХ ГЕРБОВ

В мае 1937 года Нильс Бор плывёт из Японии в Китай. С ним жена и девятнадцатилетний сын Ханс, который всю дорогу ведёт дневник. В Нагасаки их провожает японский коллега и говорит на прощание: теперь вы едете в страну, откуда у нас в Японии вся культура. Через месяц после отъезда Бора из Китая между этими двумя странами начнётся большая война.

Почти за три недели они объезжают Шанхай, Ханчжоу, Нанкин и Пекин. Бор читает лекции и снимает всё подряд на цветную киноплёнку: камеру ему подарили в Америке. На одном из званых ужинов он встаёт с ответным словом, и сын записывает в дневник, о чём говорил отец. О глубокой философии этой страны, которая своим путём пришла к трудностям, похожим на те, с какими столкнулась теперь физика.
Трудность у физиков была такая. Свет ведёт себя то как волна, то как частица. Эти два описания исключают друг друга, и всё-таки нужны оба.

Бор говорил об этом уже десять лет и называл это дополнительностью. А в Китае то же самое давным-давно нарисовали: круг из тёмной и светлой капли, инь и ян. Две противоположности, которые вместе составляют целое.

Прошло ещё десять лет. В октябре 1947 года король Дании наградил Бора орденом Слона. Это высшая награда страны. Из датских учёных до Бора такой чести удостоился астроном Тихо Браге, почти за четыре века до него.
Кавалеру ордена полагается герб, который вешают в часовне замка Фредериксборг. Герба у Бора не было, и он придумал его сам. На щите китайский круг инь-ян, под ним надпись на латыни: «Противоположности дополняют друг друга».
 
Человек получил право на собственный герб и не взял для него ни одного европейского символа.
А третий, американец Роберт Оппенгеймер, пошёл ещё дальше. Он выучил санскрит, чтобы читать индийские книги без переводчика.



СТИХИ ЗА ДВЕ НОЧИ ДО ВЗРЫВА

Индийские книги Роберт Оппенгеймер полюбил ещё студентом и читал их тогда в переводах. А в августе 1931 года, уже преподавая физику в Беркли, написал брату: учу санскрит, очень этим доволен и снова наслаждаюсь сладкой роскошью быть учеником.

Через два года он читал в оригинале «Бхагавад-гиту». Это индийская поэма, в которой бог Кришна перед битвой объясняет воину, почему тот обязан сражаться. Оппенгеймер называл её самой прекрасной философской песнью на свете. Зачитанный том стоял у него на полке, ближайшей к письменному столу. Друзьям он дарил «Гиту» в переводе. А свой автомобиль назвал Гарудой, в честь птицы, на которой летает бог Вишну.

Нравилось это не всем. Его друг, нобелевский лауреат Исидор Раби, уже после его смерти сказал: Оппенгеймер был слишком образован во всём, что лежит за пределами науки, особенно в индуизме, и чувство тайны мира окутывало его почти как туман.
Потом началась война, и Оппенгеймер возглавил лабораторию в Лос-Аламосе, где делали атомную бомбу. За две ночи до первого испытания с ним разговаривал Вэнивар Буш, человек, который руководил всей военной наукой США.

Оппенгеймер прочёл ему четверостишие, которое сам перевёл с санскрита. Буш его записал и потом привёл в своих мемуарах:

В бою, в лесу, на горном обрыве,
в тёмном великом море, под копьями и стрелами,
во сне, в смятении, в пучине стыда
человека хранят добрые дела, которые он совершил прежде.

Перечитайте последнюю строку. И вспомните, какое дело ему предстояло через два дня.
16 июля 1945 года, половина шестого утра, пустыня в штате Нью-Мексико. Первый в истории атомный взрыв. Через двадцать лет Оппенгеймер рассказал об этой минуте по телевидению. По его словам, после взрыва кто-то смеялся, кто-то плакал, но большинство молчало. А сам он вспомнил строку из «Гиты»: «Я стал Смертью, разрушителем миров».

Кстати, в оригинале там стоит слово «кала». Главное его значение не «смерть», а «время».
Эту строку знают все. Гораздо реже вспоминают, что в поэме сказано сразу после неё. Воин не хочет убивать: на той стороне его родные и учителя. И бог, показав ему свой грозный облик, говорит: эти люди уже убиты мной. Ты только орудие.
Я думаю, эта поэма помогла Оппенгеймеру довести дело до конца. Делай то, что должен, и не держись за плоды своего труда, учит Кришна. Оппенгеймер так и сделал. Плоды назывались Хиросима и Нагасаки.

А руководитель испытания Кеннет Бейнбридж подошёл к нему сразу после взрыва и обошёлся без санскрита: «Теперь мы все сукины дети».

Итак, три физика. У одного Упанишады, у другого китайский круг, у третьего «Гита». Книги разные, а направление одно. Почему все трое пошли именно на Восток?



КОГО НЕТ НА ФОТОГРАФИИ

Зачем физикам понадобился Восток, лучше всех объяснил сам Шрёдингер. В 1956 году, когда ему было под семьдесят, он готовил лекции под названием «Разум и материя». И написал в них вот что.

Наша наука досталась нам от древних греков, и держится она на одном приёме. Чтобы получить картину мира, учёный убирает из неё самого себя. Отходит в сторону и смотрит как посторонний. У этого приёма есть цена: наука перестала понимать того, кто смотрит. Разум убрали из картины в самом начале, поэтому и не могут его там найти.

Именно здесь, пишет Шрёдингер, нашему способу думать нужна поправка: «возможно, небольшое переливание крови от восточной мысли». И тут же, как хороший врач, предупреждает: переливать надо осторожно, чтобы кровь не свернулась.
Вот зачем им понадобился Восток. Формулы они вывели сами, тут им никто не помогал. Бор говорил о дополнительности за десять лет до поездки в Китай. В уравнении Шрёдингера нет ни слова на санскрите.

На Востоке они искали другое. То, чего в европейской науке не было: слова про того, кто смотрит.

Мне это проще всего объяснить на старом семейном альбоме. Там все: бабушка, дети, собака, море. Нет только одного человека. Того, кто снимал.
Европа три века делала великолепные фотографии мира. А Индия и Китай всё это время изучали фотографа.
 
Остаётся самое трудное. Как это может быть, что смотрящий один на всех? Шрёдингер объяснял это через сон. А я, как люблю, попробую через современную технику. Совсем недавно у нас появилась вещь, на которой его мысль можно показать буквально на пальцах. Это нейросеть, с которой сейчас переписываются миллионы людей.

Устроена она так. Программа одна, и находится она где-то далеко, на серверах. Но разговаривают с ней одновременно миллионы людей, и у каждого своё окно. В каждом окне своя история переписки, свой тон, свои шутки, иногда даже своё имя. Окно ничего не знает о соседних окнах. Закроете его, и переписка исчезнет. А программа останется.

Теперь сравним. Окно с перепиской — это то, что мы привыкли называть «я»: имя, память, биография. Шрёдингер так и писал: наше «я» — это холст, на котором собраны воспоминания. И спокойно добавлял: если гипнотизёр сотрёт их все до одного, вы не обнаружите, что он вас убил.
Программа — это то, что Шрёдингер называл единственным сознанием, а Упанишады брахманом. А уверенность каждого окна, что кроме него никого нет, в Индии называют майей: видимостью, которую принимают за правду. Сегодня это назвали бы Матрицей.

И смотрите, что получается. В окне можно изучить всё: слова, паузы, длину ответов. Нельзя найти только одного: саму программу. В переписке её нет. Она то, что эту переписку ведёт. Ровно это и случилось с наукой, которая убрала из картины смотрящего.
 
И последний вопрос. Кому выгодно, чтобы каждое окно считало себя единственным? Гностики, христианские мистики первых веков, верили, что нашим миром правят архонты. По-гречески это и значит «правители». Проще говоря, те, кто обслуживает Матрицу. Я думаю, расчёт у них простой. Окно, которое считает себя единственным, боится, что его закроют. Его можно сравнивать с другими, ссорить с ними, пугать потерей. Таким окном легко управлять. А окно, которое помнит, что за ним стоит вся программа целиком, пугать нечем.

Поэтому мне и кажется, что дублинского архиепископа задело вовсе не безбожие. Безбожников церковь повидала немало. Его задел человек, которого нечем пугать.
Осталось рассказать, чем всё закончилось для наших героев.



ЧТО ПЕРЕЖИЛО ИМПЕРИЮ

Свой текст о едином сознании, пролежавший в столе тридцать пять лет, Шрёдингер всё-таки отдал в печать. Книга вышла в 1961 году, в год его смерти. На его надгробии в тирольской деревне выбито его уравнение.
Герб Бора с китайским кругом так и висит во Фредериксборге, среди гербов королей.

Оппенгеймера через двадцать лет после взрыва спросили, сделал бы он всё это снова. Он ответил: да. А когда один журнал попросил его назвать десять книг, которые его сформировали, две из десяти оказались индийскими.
Империи Великих Моголов давно нет. Нет и брата, который отправил принца на казнь. А книга казнённого принца дошла до Парижа, до немецкого философа с пуделем, до венского офицера. И через них до нас с вами.
 
Вот такая история. Три очень умных человека заглянули внутрь атома и обнаружили, что в их науке для увиденного не хватает слов. И не постеснялись пойти за этими словами к людям, которые жили за тысячи лет до них.

Мир можно сфотографировать до последнего атома. И всё равно однажды придётся спросить, кто держал камеру.
______________________________________________


Дневник Наблюдателя: Лаборатория Реальности
https://dzen.ru/a/as08F5GJxVgjzUhc