Версия отца Г...

«Если ты – мой сын, не оставайся равнодушным»*.
У. Шекспир. «Гамлет»
*Здесь и далее цитаты из пьесы «Гамлет» приведены в переводе Б.Пастернака.


     Тишина была и в самом театре, и у входа. Какое-то странное выдалось межсезонье: даже на гастроли никто не приехал. Актёры театра занимались, кто чем, вот Глеб пока маялся без дела. От безделья и заглянул в свою гримёрку, чтобы забрать забытую записную книжку, но так и сидел, уставившись в свое отражение, как застывшее изваяние с остановившимся взглядом. Такое иногда с ним бывало.
     Неожиданно вошёл его сосед по гримёрке, Лев Плющ. Увидев Глеба, он остановился у порога и громко сказал:
     - Они расписались.
     - Кто?
     - Твоя мать и мой отец, - тут он подошёл к своему месту. – А что удивительного? Она – прима театра, он – режиссёр. Обычное дело.
     - Ты врёшь! – выкрикнул Глеб.
     - Ударь меня, если тебе полегчает. Но не полегчает – теперь с этим жить.

     Глеб откинулся на спинку стула. Его разрывало, что требовало некоторого успокоения, которое можно было иногда добиться паузой.
     - Мы теперь вроде как братья, - выдавил из себя Глеб.
     - Это сарказм? У тебя ещё и сестра появилась.
     - Это не очень приятно.
     - Ну-ну! – усмехнулся Лев. – Брось переживать. У стариков своя жизнь, и не стоит им мешать её доживать.
     - Жизнь?
     - Ну прости. Твой отец был великий актёр. Жаль его. На мелочи не разбрасывался. А мы радуемся, если в сериальчик позовут.
     - Когда едешь?
     - Завтра.
     Глеб встал и, прищурив один глаз, сказал:
     - Смотри, а то войдёшь в образ этого негодяя и не выйдешь - уж очень этот образ заманчивый для нашей современности.
     - Я подумаю над твоим предложением, - сказал Лев, выходя из двери, и дверь неожиданно резко хлопнула за его спиной.

     Глеб шёл по улице. Успокоение не приходило, наоборот, с каждым встречным человеком его разбирало всё сильнее. «Ещё и памятника нет на могиле отца, а она уже выскочила замуж за режиссёра театра, как юная актриска, которая ищет уютное крылышко для карьерного роста. Или тут что-то другое? Но по поводу этого «другого» я ничего раньше не замечал, хотя возможно, это скрывалось. Только зачем? В актёрской среде разводы и свадьбы – дело неудивительное. Странно!»

     «Какой интересный персонаж!» - подумал Глеб, глядя на человека, который шел ему навстречу.
     Тот был одет во всё чёрное, а голова была похожа на пучок сена, из которого во все стороны торчали соломинки, и даже из темнеющих глазниц. В руке он нёс штыковую лопату, на лезвии которой виднелись засохшие куски красноватой глины. Что он делал тут, на пешеходной улице в центре города? В его взгляде было что-то, не то, чтобы недоброе, но бесконечно мрачное. «Ему не хватает черепа в другой руке, - подумал Глеб. – Что-то мне это напоминает».

     Он вошёл в квартиру родителей, открыв её своим ключом. Войдя в гостиную, он увидел мать за швейной машинкой.
     Она подняла голову, посмотрела на него.
     - Вот хорошо, что ты пришёл, а то у меня тут что-то заело. Посмотри, пожалуйста.
     Глеб молча подошёл, молча же попросил освободить ему место, сел и принялся поправлять механизм. Сделав, он встал и подошёл к окну.
     Мать посмотрела на него сначала с недоумением. Потом нахмурилась и спросила:
     - В чём дело?
     Он помедлил и ответил:
     - Так этот вопрос должен задать я. Так ты чтишь память отца! Едва он «ушёл», ты тут же выскочила за этого… как девчонка.
     - Ты давно не ребёнок, чтобы такое мне говорить.
     - Я не могу понять, как после такого человека ты можешь жить с этим… я не нахожу слов.
     - Потому что ты его не знаешь. А твой отец… он тоже был не идеал. Я не хотела тебе этого говорить, но ты сам должен понимать, ведь сам живёшь в актёрской среде. А Константин… ты просто его плохо знаешь.
     - Если я чего-то не знаю, то я это уж выясню.
     - Звучит, как угроза, - она подошла и обхватил его лицо ладонями.
     Но тут они услышали, как кто-то вошёл в квартиру. Глеб вырвался из рук матери.
     Вошёл Константин Кириллович. Он быстро оценил обстановку и всё понял.
     - Ну вот и хорошо, Глеб, - сказал он, - надеюсь, наши отношения сохранятся. И вообще, не сомневайся: наш дом – твой дом.
     - Ваш дом? – Глеб ухмыльнулся и направился к двери, обойдя      Константина Кирилловича. – Да вот! – Глеб бросил ключи от этой квартиры на столик в прихожей. - Вам больше пригодятся.

     - Гера, привет! – Глеб обрадовался, увидев друга у ларька с мороженым. – Когда вернулся?
     - Привет! Да вот, только что приехали. Я забросил вещи домой, сейчас забегу в гримёрку, кое-что нужно забрать. Послушай, - Гера хлопнул Глеба по плечу. – Пошли со мной. Ведь место твоего отца пустует до сих пор. Давай-ка ты его займёшь – это будет правильно.
     - Ну что ж, пошли посмотрим, - согласился Глеб.
     До театра было недалеко пройти по пешеходной улице. В середине рабочего дня людей здесь почти не было. Глеб удивился, увидев, что улицу пересекла тень, которая медленно уходила от них, растворяясь. Он посмотрел вверх, но небо, на удивление, было абсолютно чистое.
     - Что это? – сказал Глеб, указывая в сторону тени.
     - Что ты имеешь в виду?
     - Тень вон там, откуда она?
     - Не вижу.
     И действительно, тень уже настолько ослабла, что ее разглядеть можно было, только зная, где она есть.
     - Пролетело что-то, - махнул рукой Гера.
     - Беззвучно и такое большое! – и он тоже махнул рукой.

     - Вот, - Гера указал на гримёрный столик и отодвинул стул. – Вряд ли кто будет возражать, чтобы это место было твоим.
     Глеб уселся на стул, сиденье которого было изрядно облезлым.
     - Я предлагал Сергею Иванычу заменить стул, но он категорически отказывался, говорил, что это талисман.
     Глеб встал, и сиденье сместилось. Он взялся за него, и оно приподнялось. Глеб повертел его в руках и усмехнулся:
     - Тайника не оказалось.
     - Жаль, но ты посмотри в столе, может, там есть что-то интересное для потомков.
     Глеб снова сел на стул и выдвинул сначала один ящик, а потом второй. В них располагались разные актёрские принадлежности.
     - Потом разберу, - сказал Глеб, но тут заметил внизу какие-то бумаги.
Обычно это бывают забытые и уже не нужные инструкции на приборы, лекарства и прочее. Но это оказались какие-то записки. Глеб вытащил небольшую стопку исписанных бумаг
     - Дома посмотрю, что тут.
     - Имеешь полное право.

     Лев взглянул на часы – ему следовало поторопиться на поезд. Подняться быстро на третий этаж не составляло проблем. Он вошёл домой и тут только почувствовал, что голоден. Поэтому, увидев у Ольги на столе, в окружении её компьютеров, мониторов и видеокамер, пиццу и роллы, он схватил кусок, запихнул его в рот и кинулся за сумкой с вещами, которая, впрочем, не была до конца заполнена. Он укладывал в неё вещи и периодически таскал у Ольги еду, не обращая внимания на то, что она вела стрим, а он мелькал у неё за спиной.
     Она, наконец, не выдержала, свернула стрим, повернулась на кресле в сторону брата и выпалила:
     - Я тут прошу людей посочувствовать и помочь мне, потому что сгорел склад, где была моя косметика, а тут какой-то урод с пиццей во рту мельтешит у меня на фоне. Тебе совсем наплевать на меня, а чего-то с претензией изображаешь в своём театре!
     Лев остановил забег.
     - Мне некогда. Потом поговорим, на кого мне наплевать, а на кого нет. Кстати, там, на складе, люди сгорели.
     - И что? Каждую минуту люди умирают и погибают.
     - Ничего, - Лев резко застегнул молнию сумки. – В нашем мире каждый за себя. И не в нашем тоже.
     - Ну так вот! И катись! Можно подумать, твоё кино кому-то нужно, кроме тех, кто на нём заработает!
     В пылу препирательства оба не заметили появления отца. Тот стоял и слушал.
     Лев направился к выходу и прямо наткнулся на отца.
     - Погоди-ка, - сказал Константин Кириллович. – Пойдём, поговорим.
     - Я опаздываю.
     - Два слова.
     Лев поставил сумку на пол , и они прошли в комнату, подальше от истеричной блогерши.
     - Не подведи меня, - сказал отец. – С этим продюсером можно иметь дело, хоть договариваться с ним непросто. Такой сериал может статься для тебя хорошим стартом в новую жизнь. Постарайся воспользоваться этим шансом.
     - Предлагаешь что?
     - Предлагаю не упустить шанс, и только.
     - Ладно, не переживай. Я ценю твою помощь.
     - На Ольгу не обижайся.
     - Вот ещё! - фыркнул Лев. – Было бы на кого обижаться, пусть сначала повзрослеет.
     - Это вряд ли, но будем надеяться.
     Едва Лев ушёл, отец теперь обратился к дочери.
     - Дочь, я видел у тебя фото Глеба…
     - Ты следишь за мной? Ну это кринж.
     - Я просто хотел предупредить тебя, что в нынешней ситуации, когда мы с Ангелиной Петровной поженились, и тебе нужно осторожнее быть в отношениях с ним.
     - Какая чушь у вас в головах! Он, конечно, ламповый, время провести с ним можно для разнообразия, но и только. Так что не волнуйся, папочка.
     - А что значит «время провести»?
     - Тебе во всех подробностях рассказать?
     - Я же отец!
     - Гарантируешь, что это не попадёт в какой-нибудь спектакль?
     - Конечно.
     - Не верю… А вообще, ты меня заинтересовал этим Глебом. Что-то тут не так.
     - Надеюсь, ты ничего не будешь делать назло мне.
     - Вы, старички, своими глупыми подходами, которые кажутся вам умными, только провоцируете.
     - Ты хочешь сказать, что я его пропиарил?
     - О-о! Растёшь! А теперь давай, - она махнула рукой в сторону двери, - не мешай мне.
     - Сик транзит глориа мунди, - сказал отец, поворачиваясь к выходу.
     - Чего, чего? Мунди? Вот уже и ты выражаешься!
     - Это крылатое латинское выражение.
     - Погоди-ка, - она постучала по клавиатуре компьютера, посмотрела на экран, - люди не знают, что такое мунди.
     - Не удивлён. Набери полностью, я повторю: сик транзит глориа мунди.
     Она набрала и, посмотрев ответ, сказала:
     - Вы там всё в прошлом. А мы в будущем.
     - Будущее без прошлого? – улыбнулся отец.
     - Иди уже!

     Глеб перебирал записи отца.
     «Люди меняются – это бесспорно, но меняются они в оттенках. У меня есть плохое качество: если при первой встрече я почувствовал к человеку антипатию - это на всю жизнь».
«Вижу, ты готов.
И кто б ты был? Болотной сонной ряской
В стоячих водах Леты, если б тут
Не всколыхнулся. Значит, слушай…»

     Глеб вздрогнул. «Зачем он цитирует «Гамлета»?

«Но так же, как не дрогнет добродетель,
Каких бы чар ни напускал разврат,
Так похоть даже в ангельских объятьях
Пресытится блаженством и начнет
Жрать падаль…
Если ты –
Мой сын, не оставайся равнодушным.
Однако, как бы ни сложилась месть,
Не оскверняй души и умышленьем
Не посягай на мать. На то ей бог
И совести глубокие уколы...»

     Глеб отложил записки. «Он что-то предвидел. Но что хотел сказать? Что значит «не оставаться равнодушным»? Он считал, что у меня нет цели в жизни, что я слишком инертен и безразличен. Но что там дальше?

     «Часто фамилии у людей впрямую говорят об их характере или наклонностях. Плющ из таких».

     «Когда приходит понимание о том, что есть Главное, вдруг видишь, что стоишь у последней черты. А может, только отсюда его, Главное, и видно. А остальное разлетается, как разноцветные, но уже никчёмные листья, или того хуже – как мусор, который изо дня в день плодим при жизни, считая  его для чего-то необходимым. Главное, в сторонке, грустно улыбается, подозревая, что, когда настанет его время, времени может остаться совсем не много. И у каждого это время своё: кто-то ещё что-то успеет, а кто-то сможет только охнуть, и времени не хватит даже на одно слово и на самый малый шаг в направлении Главного. Зачем этот шаг, когда всё равно не дойдёшь до цели? А этого никто и не знает. Главное само не придёт – к нему нужно идти».

     «Театр наш не умирает. Он гниёт заживо. И дело не в том, что искусство отражает время – это неизбежно и это нормально. Но искусство не должно опускаться до низменного, которое легко выползает у людей наружу. Если следовать этому, можно столкнуться с тем, что окажешься на обочине популярности и востребованности. Выбор – раздавить подошвами грязной обуви совесть.
     Было бы не так больно, если бы наш театр гнил сам по себе от всеобщего заражения. Так нет! Ему помогают. Почему? Может быть, потому что лакомое место в центре города. Но как это п;шло! Всё равно, что статую Венеры оценивать по количеству использованного на её создание мрамора.
     Святые и маньяки – на своих известных местах, а мы, простые грешники, на земле и особо не хотим ни туда, ни сюда. Неважно, кто ты: какого поля и какой веры, каких увлечений и какого достатка – всех примет земля, даже когда пепел развеют на ветру, всё осядет, и только душа продолжит свой полёт, но не оторвётся, а будет кружить над землёй, пока она ещё кому-то нужна».

     Зазвонил телефон. Звонил Гера.
     «Нужно встретиться, - сказал Гера. – Ты сейчас можешь?
На утвердительное замечание Глеба Гера сказал: « Приходи в нашу кофейню».

     Гера сидел за столиком на летней площадке кофейни.
     - Садись. Я заказал нам капучино. Кстати, есть что интересное в записях отца?
     - Есть над чем подумать. Почерк только какой-то… Я ведь хорошо знаю его почерк, потому что мой очень похож на его почерк.
     - Не сомневайся, если думаешь, что кто-то мог подделать с умыслом. Иногда я видел, как он что-то писал и потом бросал в стол. Ладно, позвал я тебя вот по какому поводу. И как-то не хочется говорить об этом в стенах. Мнительность у меня такая образовалась.
     - Ты поаккуратнее, не поддавайся.
     - Я держусь. Так вот. Мой брат сейчас работает в департаменте области, он и поведал мне, что наш Плющ обратился к ним по вопросу ремонта и модернизации здания театра.
     Глеб возразил:
     - Что тут не так? Может оно и нужно, чтобы иметь большие возможности. Технологии развиваются, а у нас по старинке. Ту порнуху, что порой ставят в столичных театрах, я принять не могут.
     - Я бы с тобой согласился, но боюсь, тут дело другого рода.
     - Поясни.
     - По-моему нужно читать между строк и слушать, о чём говорят в кулуарах департаментов. Вот тут мне брат помог: он уверен, что Плющ ведёт дело к тому, чтобы театр закрылся.
     - Глупо. Ему-то это зачем?
     - Не скажи. Однако я не смогу ответить. Извини, в тайные планы его не посвящён, а строить догадки… может, тебе удастся что-то узнать. Но будь осторожен.
     - Что ты имеешь в виду?
     - Кстати, отец тебе ничего не говорил о том, что он хотел бы поставить «Гамлета»? Я, правда, смеялся над этим.
     - Нет, ничего про это не говорил. Я так сразу не могу сообразить, почему ты смеялся.
     - Глеб, оглянись! Кому ты хочешь показать «Гамлета»?..

«Каким ничтожным, плоским и тупым
Мне кажется весь свет в своих стремленьях!
О мерзость! Как невыполотый сад,
Дай волю травам, зарастет бурьяном.
С такой же безраздельностью весь мир
Заполонили грубые начала.
Как это все могло произойти?»

... Кому? Поклонникам стендаперов? Миром правят деньги, доллар это или что-то другое – неважно, деньги! И те, у кого их в избытке, и это не откровение, устанавливают правила. То что в «Гамлете» осуждается, в этом мире есть преуспевание, благо, если не добродетель. И потом: Гамлет наказал зло, и сам погиб. Вопрос: если он погиб, то кто победил? Кто из них готов на жертвы, когда они за несколько тысяч готовы совершить диверсию на железной дороге, в результате которой погибнут люди?
     - Ты во многом прав. Но вот что: мы принимаем то, что есть и то, что нам предлагают, и встраиваемся или сопротивляемся, противостоим. Может быть, «Гамлет» об этом?
     - Тогда готовься к войне.
     - До сегодняшнего дня я об этом не думал.
     - Я же не зря завёл этот разговор. Я готов быть с тобой, если ты примешь решение, которое потребует изменить жизнь.
     - А вот ты случаем не читал записи моего отца?
Гера всем видом решительно показал, что вопрос Глеба его обидел. Он даже дёрнулся, будто хотел встать.
     - Прости, я удивился некоторой схожести мыслей.
     - Да? Это в самом деле странно. Люди разных поколений не могут мыслить одинаково, тем более в разном возрасте.
     - Ну если это не касается главного.
     - Главного, говоришь? А есть ли оно, это главное? Не придумываем ли мы, что оно есть, а всё гораздо проще, зауряднее. Вот посмотри - идут ребята и девчонки. А спросишь их, кем хотят стать, уверен, большинство скажут,  что не знают, о будущем они не думают – так как-нибудь само сложится.
     Тут и подошла к ним девочка-подросток.
     - Ой, а я вас знаю, - сказала она, обращаясь к Гере. – Мы с мамой были на спектакле, я вас запомнила, - она повернулась к Глебу, - и вас. А вы бы дали мне автограф? Жаль у меня не на чем написать.
     Гера улыбнулся и сказал:
     - Если вы ответите на один вопрос, мы с вами сделаем селфи.
     - Ой, спасибо, - и она нахмурилась. – А что за вопрос?
     - Вот вы школу скоро кончите, а кем хотите стать?
     Девочка облегчённо выдохнула.
     - Я в художественной школе учусь. Наверно, дизайнером. А может, в театр декоратором?
     - Будем ждать вас.
     Гера попросил работницу кофейни сделать фото на телефон девочки.
     После того, как девочка ушла, Глеб ожидаемо возразил Гере:
     - Вот видишь, не всё так однозначно, есть ребята увлечённые.
     - Дай-то бог! Но тренд именно тот, какой я обрисовал. Посмотри на миллионные просмотры песен в тик-токе и прочих сетях: какие-то «Кусаю губки», «Лопаю лайки», «Алкоголичка», а есть и того хуже. «Какая-то в державе датской гниль».
     - И всё-таки «Гамлет»! Считаю, что нужно ставить "Гамлета".  Борьба? Что ж, значит борьба.
     И Глеб процитировал:
 «Мне не давала спать
Какая-то борьба внутри. На койке
Мне было, как на нарах в кандалах,
Я быстро встал. Да здравствует поспешность!
Как часто нас спасала слепота,
Где дальновидность только подводила!
Есть, стало быть, на свете божество,
Устраивающее наши судьбы
По-своему».

     Плющ сидел в своём кабинете за рабочим столом. Дверь была закрыта, в замке торчал ключ. Он не хотел, чтобы кто-то случайно что-то услышал или помешал разговору, который предстоял ему по телефону. Впрочем, его опасения были практически напрасны, так как в театре никого не было, кроме двух охранников у разных дверей (или одних, но это их дело). Он набрал номер телефона и включил громкую связь: иногда он касался смартфоном лица и разговор прерывался, поэтому он и предпочитал включать громкую связь.
     - Роман Леонович, доброго вам вечера. Беспокою вас – может, есть сведения, как наше совместное дело, в каком состоянии?
     - Приветствую, дорогой мой. Вы же не мальчик, понимаете, что тема многослойная. Люди работают над ней. Мы движемся – вот всё, что могу сказать.
     - Это хорошо, что движемся.
     - Подробности возможны только при личной встрече.
     - Это понятно, извините, если что. Позвольте ещё несколько слов по поводу моего Льва.
     - Всё будет нормально. Есть конфликт с режиссёром, но это мы решим. Кстати, вы зря беспокоитесь: он неплохой актёр, просто недораскрыт ролями режиссёр хотел видеть другой типаж, но его вариант не нравится мне, так что тут наш с вами мяч попал в кольцо. Извините за моё спортивное прошлое, иной раз вырывается.
     - Я рад, что вы такого мнения о моём сыне. Только имейте в виду, он порывист в отношениях до грубости и может быть нерационален в тратах.
     - Эмоциональный актёр - что тут удивительного? Это может сыграть в ту и другую сторону. У вас всё? Мне пора на важную встречу.
     - Да, всего хорошего.
     - До встречи.
     Плющ выключил телефон и нервно положил его на стол.
     - Вот прохвост! Хотя нужно быть не меньшим мошенником, чтобы с таким иметь дело.

     Неожиданно в дверь постучали.
     Плющ удивился, но пошёл открывать дверь.
     За дверью стоял Глеб.
     - Мне охранник сказал, что вы здесь. А у меня есть потребность сделать предложение.
     - Витиевато говоришь, я заволновался. Ну заходи. Какого рода предложение?
     Глеб прошёл в кабинет, подошёл к окну, посмотрел на небо, будто интересуясь текущей погодой, как будто не оттуда только что заявился, потом повернулся к Плющу и сказал:
     - Я хотел бы сыграть Гамлета.
     Плющ рассмеялся.
     - Гамлета! Это какое-то наваждение – каждый актёр хочет сыграть Гамлета! Только сегодня это зачем? Кому он нужен? Ответь, - но, не дожидаясь ответа, продолжил: - Посмотри на людей: им или поржать или пустить слезу над мелодрамой. А молодёжь? Они в смартфон ушли с потрохами. Для них Гамлет – это депрессивный психоз или, какое там у них словечко? Кажется, токсик… Так ты ответишь, кому нужен «Гамлет»?
     - Тем, кто не считает, что он нужен.
     - Хочешь сказать, что нищие духом посмотрят пьесу и поднимутся в своей нищете? Это даже не идеализм, это просто глупость.
     - Предлагаете потакать толпе? Безнравственно, считаю.
     - Ой, ну давай ещё поспорим о назначении искусства.
     - Спорят об этом пусть другое: критики там, искусствоведы, философы – они этим зарабатывают. А мы просто поставим «Гамлета» и посмотрим.
     - Нети. Я не вижу перспектив по сборам для этого спектакля. Театр, коллектив – это моя забота. Искусство – это тоже коммерция.
     - Но ведь можно и осовременить!
     - И что это будет? «Гамлет из Подольска»? «Вечно живой Гамлет»? Или с новомодным названием типа «Метод Гамлета»?
     Глеб подошёл к Плющу почти вплотную.
     - А ведь вы его боитесь.
     - Кого? Призрака Гамлета?
     - Именно, что призрака.
     Плющ улыбнулся, направился к своему столу и сел в кресло.
     - Вот кого я не боюсь, так это призраков. Живые люди гораздо страшнее, что доказано всей историей нашего падшего человечества.
     - Я имею в виду иное: человек ведь, уйдя, может оставить какие-то свидетельства… короче, информацию - и человека уже нет, а его информацию люди получают.
     Плющ пристально посмотрел на Глеба.
     - Информация – это слова, а слова в наше суперинформационное время ничего не значат. Количество, как говорили в прошлом, перешло в качество, но в плохом смысле.
     - Скажите это своей дочери, она в лучшем случае посмеётся над вами.
     - Она и без того смеётся. Такое поколение
     - Причём здесь поколение! Отцы и дети.  Хотя… в каком-то смысле «Гамлет» - это тоже «отцы и дети».
     - А ещё «Анна Каренина», «Палата №6», «Живой труп» и прочее, прочее.
     - Вот! – Глеб захлопал.
     Плющ закашлял от своей же оплошности. А потом осипшим голосом сказал:
     - Хорошо. Если будет автор, я рассмотрю текст. А сейчас иди, - он посмотрел на часы, - у меня важное дело.

     Глеб кружил по городу, обдумывая ситуацию: во время напряжённого мыслительного процесса ему просто необходимо было двигаться, спокойствие будто размягчало мозг и сводило взгляд в точку – будто замораживало его, в то время как требовался широкий горизонт. Точка возможна как решение, но уже потом, когда требуется именно точка.
Он шёл вдоль стены старого здания фабрики вековой постройки. Никаких звуков оттуда не доносилось, видимо, здание не использовалось, и судьба его ещё не была решена.
     В стене здания зиял проём с аркой для проезда, но когда Глеб дошёл до него, увидел стоящего там в тени человека: он булл худой, на голове – растрёпанная седине. Немигающий взгляд его ожил, когда человек увидел Глеба, будто он находился на необитаемом острове.
     - Молодой человек, - обратился тот к Глебу, - помогите, пожалуйста, это не займёт у вас много времени.
     - Чем помочь? – Глеб остановился.
     - Пару ящиков нужно занести в мастерскую, один не могу. Доставщики подвели: мало им заплатали, видите ли, сбросили из машины и укатили.
     - Да без проблем, давайте.  Где тут ваши ящики?
     Седой повёл Глеба во двор, где стояли два ящика, которые они вдвоём и занесли в мастерскую, дверь в которую была тут же.
     В мастерской было сумрачно, и Глебу показалось, что тут всё заставлено каким-то хламом, но седой включил свет, и Глеб удивленно стал оглядываться – перед ним была сказка.
     - Что это, а вы кто? – удивлённо спросил Глеб.
     - Мои труды, а зовут меня Павел Петрович.
     - Я Глеб, но всё-таки, кто вы?
     - Я делаю кукол, в основном для кукольных представлений.
     Здесь было множество стеллажей, на которых сидели, стояли и висели куклы, большие и маленькие, в невероятных костюмах удивительных расцветок.
     - Я не подозревал, что в таком заброшенном здании может жить такая сказка.
     - Мои куклы не только для сказок. Проходите, я вам покажу. Тут у меня вторые экземпляры на случай, если оригинал внезапно придёт в негодность, а спектакль отменять театру негоже, и ещё некоторые, так сказать, черновые работы, пробы.
     Он вёл Глеба по своему царству, а Глеб удивлялся его увлечённости и судя по всему нехватке средств, глядя на некоторые элементы мебели и стены, и пол, и лампы освещения.
     В какой-то момент они подошли к вешалке, на которой располагались куклы в викторианских костюмах.
     - А это «Виндзорские насмешницы» Шекспира, - сказал Павел Петрович.
     - Удивительно. Мне нравится эта пьеса, но она не годится для постановки в наше время.
     - А вы правы. Я переделал пьесу и немного изменил название, в этом виде она пошла в одном из кукольных театров.
     - Вы исправили Шекспира?
     - Почему нет? – пожал плечами Павел Петрович.
     - Так вы тот, кто мне нужен! – воскликнул Глеб.
     - Вот как! Интересно. И чем я могу вам помочь?
     - Я хочу поставить в нашем драмтеатре «Гамлета», но худрук категорически против, считает его несовременным. Однако он согласился посмотреть текст, если он будет адаптирован.
     - «Гамлет» - это серьёзное дело. Это вам!.. Такого опыта у меня не было. Но предложение заманчивое.
     - Вы мне посланы и должны помочь.
     Павел Петрович улыбнулся.
     - Вы уверены, Глеб?
     - У меня нет сомнений. И теперь я верю, что у нас всё получится.
     - У нас! Это правильно. Всё-таки куклы – это одно, а живые актёры – это для меня незнакомо, и без вашей помощи, думаю, может получиться не очень-то постановочно.
     - Всё верно. Давайте обменяемся телефонами.

     На экране появился Глеб. Ольга не стала ждать, пока он приблизится к двери, сказала в микрофон: «Заходи», и щелкнула кнопкой запора двери.
     Глеб вошел в комнату и «с порога» прочитал:
«Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро, весела,
Как жизнь поэта простодушна,
Как поцелуй любви мила,
Глаза как небо голубые;
Улыбка, локоны льняные,
Движенья, голос, легкий стан
Всё в Ольге…».
     - Ох уж эти мне актёры! Никак Пушкина цитируете?
     - Его родимого. Ты так восхитительно выглядишь! Можешь абстракционистам позировать – их фантазия на такое неспособна.
     - Там на полке коробочка есть – туда восхищения складываются.
     (По этой же причине – «фантазия на такое неспособна» - описание внешности Ольги не приводится.)
     - Обязательно. Но я ведь к тебе с просьбой, ибо твои таланты могут спасти людей.
     - Нет, там не такая большая коробочка. Говори, что надо.
     - Информационный шум, разгоняющий свару в соцсетях, с выходом на чиновников повыше.
     - Что затеваешь и зачем? Надо мне знать, потому что свара может хлестануть и обратно, а то и превратиться во флейм.
     - Ну да. Обычного бодалово хорошо бы избежать. Дело серьёзное – речь о театре, не только о его будущем, а о его существовании вообще.
     - А ты считаешь, театры нужны?
     Глеб решительно подавился. Такого взгляда Ольга никогда ещё не видела.
     - А что? – поиграла она бровями. – Книги-то уже мало кто читает, их и дома никто не хранит. Будет вымирать и театр – так зачем противиться прогрессу?
     - Просто помоги. Ты же можешь найти в этом свой интерес? Тут только есть небольшая… неприятность – это может не понравиться твоему отцу, даже очень не понравиться.
     Ольга захлопала.
     - А вот это меня очень даже возбуждает. Я так ненавижу старческое морализаторство, что готова на убийство.
     - Это уж слишком.
     - Как знать! Так в чём твой интерес, а в чём мой?
     - Меня интересует театр, чтобы он жил, развивался, чтобы люди приходили в него, и мы все вместе творили этот мир.
     - Замахнулся!
     - Но сегодня ситуация критическая – театр могут уничтожить охотники за деньгами со всех сторон, включая чиновников, без которых ничего в нашем мире не делается.
     - Власти, скажи.
     - Это громко…
     - Не громко, ведь они распоряжаются имуществом, людьми, без власти это никак, многие туда ради власти и идут, и не стесняются об этом говорить.
     - Тут не возразишь, здраво рассуждаешь.
     - А то! – подбоченилась Ольга, не вставая с кресла.
     А Глеб продолжал рассуждать:
     - Понимаешь, кто-то сказал, что театр вне времени и вне пространства, и если он когда-нибудь умрёт, то с последним человеком. Да, времена могут быть разные, и взаимоотношения театра со зрителем могут быть разные. Что сейчас нужно? Надежда, надежда и любовь к человеку, а театр нас в этом способен объединить.
     - Ну развёл! Ладно, хочешь, верь в то, что говоришь. Я вот что думаю: мы не будем сочинять законченную историю. Дадим подписчикам порезвиться. А там и другие блогеры подтянутся. Скандальчик раздуть – милое дело.
     - Для них неважно, благородная цель или нет?
     - Не будь чистоплюем и душнилой.
     - Спасибо за помощь.
     - Будешь должен, разумеется, и я подумаю, чем заплатишь.
     - О-о! «Если вы порядочная и хороши собой, вашей порядочности нечего делать с вашей красотою».
     - Так, а это что такое?
     - Это не «что», это Шекспир.
     - Такое, значит, мерзкое мнение.
     - Я не обобщаю, и не по отношению к конкретному человеку, но разве в этом нет жизненности?
     - Это признание твоей нелюбви ко мне? Почему-то я думала о тебе иначе, - тут Ольга отвернулась.
     - Прости, если невольно обидел.
     - Вот весь театр ваш тут! Наговорите, а потом виновен у вас Шекспир или Пушкин, а что имелось в виду, так вообще тьма и глушь, а уж про любовь к человеку, о чём ты говорил, вообще…
     - «Господи, ради вас я и колесом пройдусь!»
     - Неисправим! – Ольга рассмеялась. – Обещаю, мы взорвём этот город. Да! Взорвём! – Тут она вскочила и закружила по комнате, яростно жестикулируя. – Взбудоражим наше патриархальное болото и к нам…
     - Стоп, стоп! – Глеб схватил её за плечи. – А то тебя понесёт, как Остапа.
     - Какого Остапа и куда понесёт?
     Глебу оставалось только покачать головой.

Первое явление кукол

Принцесса Турандот (покачиваясь из стороны в сторону):
Времена всё лучше: раньше мужчины просто спивались, зато теперь!  Одни у компьютера, другие на самокатах да снегоходах бьются, у третьих экстремальный до дури спорт, четвёртые в войнушку разыгрались – прелесть!
Мальчиш-Кибальчиш:
Глупости! Всегда воевали.
Чёрт:
И пили тоже, а вот компьютеры эти, смартфоны, сети  - это да, новенькое. Так развивается человек, нельзя прогрессу мешать.
Мальвина:
Слово-то какое мерзкое – «сети»!
Апломбов:
Не могу не отметить, что Запад продолжает загнивать, но не будем на этом останавливаться, поскольку все мы в этих самых сетях, но нас не пустят на консервы.. ха!..ха!.. так что не будем огорчаться. Ловко я пошутил? А чём мы тут вообще?
Баба-Яга:
Я хоть женщина в бальзаковском возрасте, но помню, о чём они тут говорили. О Гамлете каком-то.
Принцесса Турандот:
Ой, опять мужчины себе воображают. Небось принц?
Баба-Яга:
Ага, прынц, прынц, как же! Только болезный какой-то.
Мальвина:
Жа-а-лко-о!
Чёрт:
Вполне себе нормальный, с призраками и черепами разговаривал, как с родными.
Принцесса Турандот:
Фу!
Апломбов:
Так то Шекспир наш Вильям срисовал сюжетец, хотя талантливо срисовал. И жизненько. Там почти все умерли в семейных-то разборках, чего и вам не желаем. Живите дружно на своих вешалках.
Чёрт:
Э-э! Желать, конечно, можно. Но человек эгоистичен, привередлив и скучает без новенького, а новенькое часто – запретный плод. Это мне Архангел «Б» говорил.
Мальчиш-Кибальчиш:
А причём здесь буржуй Гамлет!
Чёрт:
Ни при чём. Довёл бедную девушку до сумасшествия, убив её отца.
Принцесса Турандот:
Вот все они такие!
Апломбов (обращаясь к Мальчишу-Кибальчишу):
Мой юный друг, Гамлет, не побоюсь этого утверждения, сидит в каждом из нас, хоть он буржуй и островитянин датский.
Мальвина:
Какие глупости вы говорите!
Баба-Яга:
А кто собачку на несчастного Буратину натравил?  Виси уж!
Принцесса Турандот:
Как думаете, наш Пэпэ сможет освежить англичанина.
Апломбов:
Создатель наш – человек незаурядный. Ему подвластны не только его собственные руки, но и, что особенно великолепно, его собственные мысли. Каково изложил!
Мальвина:
Вы хотите сказать, что наши мысли нам неподвластны?
Апломбов:
Именно это я имел в виду, потому что все ваши мысли – не ваши мысли. Опять каково!
Баба-Яга:
Ну ты язва! Я б тебя сварила с чабрецом.
Чёрт:
Могу помочь с огоньком в печи.
Мальчиш-Кибальчиш:
Не отвлекайтесь! От англичан нельзя отвлекаться, а то опять пушки на нас нацелят.
Принцесса Турандот: Ну этот Шекспир только словами может.
Голос из тёмного угла:
«Ах! злые языки страшнее пистолета».
Чёрт:
И кто это у нас там любитель русской классики?
Голос из тёмного угла:
Глас народа.
Чёрт:
Дед, ты что ли? Репку вытащить не можешь, а туда же – молодёжь речами смущаешь.
Дед (разоблачённый, опять из тёмного угла):
Смутишь вас! Особенно этого, в бабочке!
Апломбов:
Точно. Меня не смутишь, не собьёшь, не обескуражишь, не поставишь в тупик, не озадачишь, не ошеломишь…
Баба-Яга:
Заело пластинку. Кто-нибудь может дотянуться и пнуть его?
Чёрт:
Пластинки в прошлом, а ныне цифра… думает, что она правит.
Апломбов:
Жаль, не я это сказал, но запомню.
Мальчиш-Кибальчиш:
Да ну вас! Боитесь вы англичан.

     На западе потемнело небо, и даже издалека доносились непрерывные раскаты грома.
     Глеб и Гера невозмутимо сидели за столиком под открытым небом, а кофе в их чашках  давно остыл.
     - Клин вышибают клином, - сказал Глеб, - или, как сказал Мастер, нужно «лечить подобное подобным».
     - Что имеешь в виду?
     - Нужно самим поднять тему закрытия театра, но не в плане противодействия этому, а наоборот.
     - А-а, разыграть спектакль? – Гера захлопал в ладоши. - Хорошая идея. Может, реальные «закрыватели» при этом выйдут на сцену. Но нужно главное действующее лицо, которому поверят. И это…
     - И это… не знаю. Может, придумаем его?
     - Нет, нужен реальный человек, - Гера задумался, - такое предложение: проведём фестиваль прощания с театром. И предложим организовать его известному московскому продюсеру.
     - Ему зачем авантюра?
     - Думаю, он сможет найти свою выгоду, главное для нас, чтобы у него ещё доставало хоть сколько души.
     - Не опасна ли такая комбинация.
     Гера усмехнулся, сморщил лоб и процитировал:
     - «Он не то лелеет
    По темным закоулкам своей души,
    Высиживая что-то поопасней».
     - И то правда, он точно пусть меня опасается.
     - Ты про Плюща?
     - Ну ты же слова короля процитировал.
     - Завтра с утра едем в Москву, я знаю с кого начать. Всё равно по телефону такие вопросы не то что не решишь, но и не обсудишь.

     - Ага! Вот ты где! – за спиной Геры внезапно материализовался Плющ.
Глеб удивлённо развёл руки.
     - И что?
     Плющ бросил на стол свой смартфон.
     - Что это значит? – всё так же раздражённо спросил он.
     - Не понял. Вы о чём, Константин Кириллович? Мы мирно расстались при последнем разговоре, даже договорились. Что случилось?
     - Ты присылаешь мне вот эти омерзительные тексты.
     - Я? Вам? Что за тексты?
     - Цитаты из «Гамлета» с оскорбительными намёками.
     - Константин Кириллович, ну вы же понимаете, что оскорблять вас, тем более используя Шекспира, не в моих интересах.
     - Но это с твоего аккаунта! Как ты это объяснишь?
     - Даже не представляю, кому понадобилось так портить наши отношения.
     - Ты правду говоришь, что этого не делал?
     - Константин Кириллович, мы же не… медийщики какие, - Глеб вдруг подумал, что не стоит произносить слово «блогер».
     - Я тебя удалю из мессенджера. Оставлю только телефон.
     - Конечно. Мне совсем не улыбается, если это будет продолжаться. И придётся приобрести другую симку.
     Плющ отвернулся и, не попрощавшись, ушёл «со сцены».

     Глеб сжал губы. «Неужели это Ольга начудила? Это, пожалуй, грубо с её стороны».

     Гера вёл свой старенький, но проверенный «гольф», фанатично спокойно – прямо-таки пример уравновешенного, невозмутимого водителя.
     Глеб слегка удивился, когда Гера сказал:
     - Вот этот «тусан» второй раз меня подрезает, что несколько… подозрительно.
     - У тебя мания величия в сочетании с манией преследования.
     - А что ты скажешь, когда это случится в третий раз, в чём я мало сомневаюсь?
     - Чувствую, у тебя есть версия.
     - Мне брат сказал, что «большие» люди, участвующие в этой истории, тщательно следят за всем. А тут информация каким-то образом попала в сеть.
     - Ты считаешь, что возможны такие… экстрадействия с их стороны?
     - Мы не знаем программы. Мы все живём в обстоятельствах. А сверхзадачу знает тот, кто нам недоступен.
     «Такое ощущение, что Гера ведёт какую-то свою игру, а меня в этой игре использует как инструмент. Что-то это мне напоминает. Не хотелось бы так думать о друге, но… И какой-то план у него есть, точно есть».
     Вывел его из раздумий окрик Геры:
     - Смотри!
     Через секунду тот же тёмный «тусан» с обочины подрезал их машину, влево точно было нельзя уходить – там на большой скорости их обгонял грузовик, но на их счастье двигавшаяся сзади машина держала дистанцию и успела затормозить так же резко.
     - «Отпускать» его бесполезно, - сказал Гера. – Он через какое-то время уходит назад и оттуда снова начинает атаку. Придётся испить эту чашу.
     - Пугает?
     - Кто его знает! Хочешь, скоро будет эстакада на разворот – отвернём?
     - Выпьем как говоришь, эту чашу – её дал нам тот, кто нам недоступен, и вряд ли мы можем от неё отказаться… если не хотим отступить от своей цели. Наверно, лучше было поехать электричкой.
     - Можем здорово припоздниться, так что и электрички уже не будут ходить.
     - Тогда сделай его.
     - На эту провокацию не поддадимся. В гробу я его видел!

     Шумный город. Хотя и не город уже вовсе – мегаполис с населением девять процентов от населения страны – теснимся, будто жить у нас негде. И вопрос, который в своё время испортил москвичей, кажется, стал постоянно изогнутым над из головами, которых становится всё больше и больше. Так, наверное, растут и те самые «чёрные дыры», которые никого не выпускают обратно. Герои – кому удаётся оттуда вырваться.
     Но люди стекаются туда, где им хорошо, и глупо это не признавать, хотя в разные времена «хорошо» тоже означает разное, но это такие нюансы, которые не меняют сути.
     Физики придумали «центростремительную силу», но постарались скрыть её смысл, однако, жизнь расставляет всё на свои места. 
     Большой шумный город любят и ненавидят, причём, как свои, так и чужие. Ненавидят по разным причинам: кто из зависти, кто из ненависти к народу, который его построил и здравствует в нём. А любят… у всего же есть сердце. И сколько раз его жгли, но ведь стоит! И растёт, как муравейник, и вверх, и вширь. Или как паутина – какие у кого о нём впечатления. Хотелось бы, чтобы он был садом, в котором среди свежей зелени и цветов были чистые асфальтовые дорожки; где можно было бы посидеть на уютной скамейке, которая принимала бы форму твоего тела, и в которой был бы порт для зарядки смартфона; а травка вокруг, как и кустарник, была ровно пострижена и побрызгана от паразитов; чтобы ни визуальный ряд, ни звуки, ни запахи не портили благодушное состояние при созерцании… вот лягушка сидит, наблюдая окружающее и иногда переправляя в рот неких пролетающих мимо, сопровождая своё созерцание поквакиванием.

     Затемно они входили в высотное офисное здание. Гера вздохнул.
     - У меня не было иллюзий, что дело сложное, но что так нас буду пасовать, почти не разговаривая, не ожидал. Пожалуй, на сегодня это последний разговор. Теперь уже не знаю, будет ли продолжение. Хотя… почему бы не взять дело в свои руки?
     - Брось, - прервал его стенания Глеб, - если бы я был математиком, сказал бы, что у этой задачи не одно решение.
     - Ага, но вероятность нашего успеха уменьшается.
     После того как Гера показал визитку, которую ему дали в предыдущем месте, охранник пригласил помощницу.
     - Вера, проводи людей к Евгению Ивановичу.

     Евгений Иванович сидел за журнальным столом, на котором лежал только проспект какой-то художественной выставки.
     Он пригласил гостей присесть тут же.
     - Мне коротко сказали, в чём дело, - сказал Евгений Иванович, - но из первых рук правильней услышать.
     - Я не знаю, может быть, вы наша последняя надежда, - начал Гера, - в любом случае, мы будем бороться, пока это возможно.
     - Мы все были молодыми. Молодости свойственно бороться. Не осуждаю, даже одобряю, но в тех случаях, когда это не опасно для жизни.
     После того как Гера обрисовал обрисовал ситуацию, Евгений Иванович спросил:
     - Что будете: чай, кофе? Или что другое?
     Гера с Глебом предпочли кофе.
     Евгений Иванович, выходя в другое помещение, сказал:
     - Я сам готовлю.
     - Чем-то помочь? – спросил Глеб.
     - Поможете принести. Скажу.

     - Пауза на обдумывание, - прошептал Гера.
     - Да, да, - донёсся голос Евгения Ивановича. – Мне нужно обмозговать. В вашем предложении есть кое-что интересное… А теперь помогите мне.
Глеб отправился на голос.

     Когда они расположились снова за столом, Евгений Иванович продолжил:
     - Пожалуй, скажу, что вы меня заинтересовали. Но окончательное решение и детали реализации пока оставим за скобками. Кое-что мне нужно проработать. Я не терплю экспромты и импровизацию. У меня должно быть всё подготовлено и играться точно по нотам, чтобы получить именно тот финал, который мне нужен. И никаких вольностей и отклонений. Непредсказуемость бывает чрезвычайно опасна. Кто-то может сказать, что это самонадеянно с моей стороны.  Но то, что вы пришли ко мне, подчеркиваю – ко мне, лишь подтверждает успешность того, что я делаю. А я не терплю кому-то что-то доказывать, просто делаю своё дело. Подытожим. Значит, вы хотите «пошуметь» с целью вытащить, с вашей точки зрения, «безобразие» наружу. В чём-то вы правы – такие дела делаются тихо. Шум им точно не нужен. Я могу рассмотреть акцию как благотворительную, имея в виду участников. Но известные артисты идут на благотворительность, как правило, когда присутствует хороший грамотный пиар. Вот над этим и предстоит поработать.

     После ночного путешествия Глеб проснулся поздно. И почему-то сразу подумал об Ольге, а подумав о ней, решил зайти в её блог.
     Ольга вела стрим из своего дома:
     - Сегодня, как я анонсировала, мы начинаем цикл, не знаю, сколько он продлится, рассказов о нашем городе, из которых вы узнаете много того, о чём точно не знали, но и не могли бы вообразить. Мы заглянем и увидим, кроме парадного лица, обратную сторону – и это будет интереснее. Мы направим свет и вытащим на него то, что от нас скрывают, и то, чего не хотят видеть всякие там моралфаги, хотя оно есть и никуда не денется. А начнём мы… начнём мы… я перемещаюсь…
     Появилось видео, на котором Ольга стояла на фоне пожарной каланчи.
     - Для тех, кто не знает, наш город очень старый, ну очень, и имел когда-то другое название, надеюсь, оно вернётся, а то нынешнее – какое-то фу! Вот за моей спиной самое старинное строение в городе – пожарная каланча. Интересна она не только сама по себе, хотя она – первое каменное строение в городе, и не только высотой, а тем, что на такую же «высоту» уходит вниз шахта, вход в которую находится в каланче, а дальше… а вот дальше есть подземный ход. Хотите узнать, куда он ведёт? Что в том месте было раньше, и что там сейчас? Будет неожиданное открытие. Я вам скоро об этом расскажу, не теряйтесь.
     Пошла реклама, и Глеб выключил смартфон.
     «Интересный она нашла ход, подводку, - подумал он. – И что там может быть за неожиданное открытие? Одно мы видим, но другое от нас скрыто. Где-то мне об этом что-то попадалось! Что-то такое было в записках отца».
     И он стал их перебирать и, в конце концов, наткнулся на такую запись:                «Что мы можем знать о себе? Мой друг Тучкова, будучи хорошим хирургом, думает, что знает о человеке, если не всё, то почти всё и уверяет, что после смерти человека может рассказать о его жизни многое, даже то, о чём не знали его близкие».

     В ординаторской Глебу сказали, что заведующий на операции и освободится часа через два. Уйти Глеб не мог, он вышел из отделения и стал прохаживаться по больничному городку. Потом он сел на скамейку и стал смотреть на голубя, который неподалёку крутился, как заведённый. «Он болен, - решил Глеб. – И мы уверены, что безостановочное его вращение – признак болезни. А когда это делаем мы сами, просто считаем, что «такая жизнь».
     Кто-то сел рядом с Глебом на скамейку. Глеб невольно скосил взгляд и узнал в соседе Тучкова. Тот тоже посмотрел на него и удивлённо сказал:
     - Глеб? Давно тебя не видел. Что тут?
     - Собственно… здравствуйте… к вам пришёл.
     - Ко мне? Где болит?
     - Вопрос не обо мне, а об отце.
     - Ты разве не видел заключение?
     - Я видел. Но думаю, что вы мне всё-таки проясните, почему это могло случиться. Он ведь никогда не ходил по врачам, не жаловался.
     - Ну знаешь, я не патологоанатом, не присутствовал. Хотя… мне тогда показались странными некоторые признаки. Человеческий организм предсказуем только в нашем представлении. Люди внезапно и без видимых причин уходят в любом возрасте. Однако теперь мы ничего не сможем узнать о Сергее Ивановиче.
     - И всё-таки, вы часто общались, играли в шахматы часами, неужели ничего не проявлялось, ничего вы не замечали в его здоровье? Слишком внезапно всё случилось.
     - Если бы ты зала эти вопросы в первый же день, я бы постарался выяснить. А теперь… даже эксгумацию не сделаешь.
     - А какие признаки вам показались странными?
     - Поверь, тебе это ничего не скажет. По-моему, тебе нужно просто жить, чтобы прошлое не хватало тебя сзади. Храни память и иди вперёд.

     Ангелина Петровна сидела перед зеркалом, вглядываясь в своё отражение, когда вошёл Плющ.
     Он сел в кресло и, не обращая внимания на то, с какой душевной болью Ангелина Петровна глядела в зеркало, сказал:
     - Засиделся Глеб в городе. Болтается без дела, с ума сходит. Пожалуй, я помогу ему оставшееся до сезона время провести с толком где-нибудь там…, - он махнул рукой в неопредел1ённом направлении.
     - Оставь его в покое. У них своя жизнь, которую они будут продолжать жить без нас.
     - Как ты – мать можешь говорить такое!
     - Ой, без пафоса! Я, конечно, переживаю за него. Но не хочу вмешиваться, чтобы он потом не проклинал меня.
     - Удобная позиция, - усмехнулся Плющ.
     - А чего ты, собственно, хочешь от моего сына?
     - Он ещё актёр в моём театре и…
     - Твоём? А ты не хочешь на себя в зеркало посмотреть?
     - Регулярно смотрю и вижу то, что есть, а не фантазии. Там, за зеркалом, просто стена. Чем плохо, что я Лёве устроил съёмки? Глебу тоже нужно выходить на широкий круг зрителей.
     - А ты его спросил?
     - Думаешь, он откажется? Не поверю – он же не дурак, не думаю, что хочет похоронить себя в провинции…
     - Спасибо, Костюша! – гневно сказала Ангелина Петровна.
     - Не обижайся. Мы-то в другое время взрослели, и задача у нас была другая, так что это моё замечание к нам не имеет отношения. А вот о детях как не беспокоиться!
     - Нет, я не хочу лезть в его жизнь. Странно, что тебя это так цепляет.
     - Тут есть ещё кое-что. Я не хотел тебе говорить, но похоже, что у него мания или, как сейчас говорят, фобия. Он думает, что я хочу уничтожить театр, мало того, он своих друзей настраивает и подговаривает на борьбу со мной.
     - Что за бред!
     - Вот именно.
     - Я имела в виду не то, что он такое думает и делает, а то, что ты говоришь.
     - Не веришь?
     - Не верю.
     - Ну так я тебе докажу. Ты не учитываешь, какие сейчас времена. Что-то скрыть очень сложно, даже когда этого сильно хочется.
     Плющ достал смартфон, включил видео и положил на стол перед Ангелиной Петровной.
     - Посмотри.

     На аллее в центре города было шумно: подростки устроили экшн-сити-квест. Среди их движухи Глеб и Гера сидели на лавочке, что выглядело подозрительно, если не смешно.
     - Ты знаешь, - сказал, усмехнувшись, Глеб, - мать мне сказала, что Плющ ищет, куда бы меня отправить из города. Естественно, под благовидным поводом.
     - Интересно. Интересно потому, что я думаю, нам на некоторое время действительно нужно уехать. И я знаю, куда и зачем. Есть у меня хороший знакомый, он директор благотворительного фонда, и у них много работы в районе СВО. Нам полезно окунуться, а то играем по наитию.
     - Согласен, - ответил Глеб, и в это время раздался телефонный звонок.
Глеб, сдвинув брови, посмотрел на экран и радостно сказал в телефон:
     - Приветствую, Павел Петрович! Внимательно слушаю вас.
     Выслушав собеседника, Глеб ответил:
     - Договорились, буду у вас сегодня.
     Гера посмотрел на Глеба и спросил:
     - Так значит, ты не против?
     - В общем, да, только мне нужно кое-что уточнить. Я перезвоню.

     Дверь в мастерскую была приоткрыта, Глеб постучал по ней, обозначив своё появление, и тут же вошёл. Он увидел Павла Петрович стоящим боком, а перед ним на длинной верёвке висели исписанные листы бумаги.
Павел Петрович повернулся ко входу и, увидев Глеба, поспешил к нему.
     - Меня ваше предложение увлекло до того, что просто перевернуло во мне всё. И я уже набросал черновой вариант. Сейчас я всё соберу, вы возьмёте, изучите, а потом мы обсудим.
     - А зачем вы вот так? – Глеб указал на развешанные листы.
     - Привычка: кукол довожу в подвешенном состоянии, да и стола у меня письменного нет, а нужно то вставку текстовую сделать, то посмотреть что-то для проверки, а разложить негде. А так вот очень наглядно. Кстати, в моей библиотеке есть книга, в которой все переводы пьесы собраны разных авторов. Я принёс её из дома для вас, если захотите посмотреть.
     - С удовольствием возьму.
     - И прекрасно.
     Павел Петрович принялся снимать листы и собирать их в стопку.
     - Компьютером совсем не пользуетесь? – спросил Глеб.
     - Почему? Конечно пользуюсь: проверяю цветовые сочетания на формах в фотошопе, тексты оформляю. Но первый черновик всегда пишу от руки. И только перьевой ручкой – уж такая причуда, если хотите.
     - Вам так удобнее, ну и ладно, тем более, что результат может зависеть от способа, каким он достигается, ведь непросто вдохнуть душу в цифру.
     - Вам так рассуждать странно, впрочем… вы тоже в этом мире не росли, это судьба поколения «зет» или как там его?
     - Уже «альфа».
     - Вот! Ведь какая-то зараза придумала теорию поколений. По-моему, все эти теории не только облегчают управление людьми, но и упрощают управление большими группами людей. - Павел Петрович взял в руки один из листков и прочитал: - «Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности». Хорошую скорлупу нам всем готовят! Правда, в хитрости народу не откажешь. Как-то в старом доме нашёл я дореволюционные журналы. И была там заметка про казус в нашем городе. Вы ведь знаете, что в те времена через город проходил тракт, по которому осуждённых вели на каторгу. В городе была казарма, где отдыхали и каторжане, и конвоиры. Так вот, какие-то, как сейчас сказали бы, «активисты» прорыли подземный ход от пожарной каланчи до казармы…
     - Что вы говорите! От пожарной каланчи?
     - Да, а что вас удивляет?
     - Он и сейчас есть?
     - Нет, конечно. На месте казармы сейчас сквер, а ход тот залило потом грунтовыми водами, он разрушился – это же не какое-то бетонированное защитное сооружение. Тем не менее, простоял долго, но до наших дней не дожил.
     - Интересная история.
     - Ну вот, - Павел Петрович протянул Глебу стопку бумаг.
     Принимая их, Глеб сказал:
     - Вы меня не теряйте. Я на некоторое время могу уехать, но вернусь,  и мы доведём работу до конца.
     - Буду ждать.

     Глеб подходил к пожарной каланче. Издалека он увидел Ольгу, которая, видимо, направлялась туда же. Глеб пошёл ей навстречу и заметил мужчину, идущего за Ольгой. Подозрительность усиливало то, что на голове мужчины бы капюшон, хотя не было ни ветра, ни дождя.
Глеб пошёл быстрее. Совершенно случайно он увидел в стороне подростка, который, судя по всему, снимал видео, наведя смартфон на пожарную каланчу.
     «Ах вот оно что!» - и Глеб припустился бегом.
          Ольга уже поставила штатив и установила на него смартфон, чтобы вести стрим.
     Человек в капюшоне остановился на отдалении в стороне и сзади неё.
     Глеб подбежал и встал прямо у штатива, сзади него.
     Ольга увидела его, и её лицо и поза после этого отразили бурю чувств, тут были: удивление, задумчивость, улыбка, недовольство – которые сменяли друг друга, повторяясь беспорядочно, пока она не заставила себя выдохнуть и успокоиться.
     Человек в капюшоне продолжал стоять.
     И всё-таки тень недоумения оставалась на лице Ольги, и она решила подойти к Глебу.
     - Ты чего тут? – нерадушно спросила она.
     - Так, шёл мимо, увидел тебя у каланчи, а мне про неё рассказали интересную историю, вот и остановился.
     - Расскажи.
     - А тебе зачем? Спросил Глеб, будто не видел её прошлый стрим у каланчи.
     - Это для нашего общего дела. Я же выполняю твою просьбу!
     - Тогда извини.
     И он рассказал ей историю, которую поведал ему Павел Петрович.
     Во время его рассказа Ольга сначала делала вид, что ей это то ли известно, то ли не слишком интересно, но когда он закончил рассказ, Ольга кинулась ему на шею.
     - Это удивительно! Это же то, что нужно! У меня была другая информация, малоинтересная, а тут такая история, что её можно раскрутить.
     - Раскрутить? Пожалуй.
     Глеб посмотрел в сторону человека в капюшоне, но того не оказалось на месте. Глеб оглядел по сторонам и не увидел ни его, ни подростка, который вёл съёмку.
     - Знаешь, Ольга, мне показалось, что за тобой следили. Не думаю, что безопасно тебе тут вести стримы. Лучше делай это из дома.
     - Но из дома эта тема не пойдёт! Ты преувеличиваешь. Я что – единственный блогер?
     - Как знаешь, я ведь не могу быть твоим телохранителем.
     - Тела-хранителем?  Я вообще-то… ну так не сильно против.
     - Может, всё-таки домой?
     - Да, мне нужно переварить новые сведения и построить рассказ.


Второе явление кукол

Мальвина:
Опять тайны, подземные ходы, ключи…
Чёрт:
В подземном мире много интересного! Приглашаю на экскурсию.
Баба-Яга:
Мы уж как-нибудь тута. В лесу экология лучше.
Апломбов:
Избавьте нас от тёмного мира. Мы же для сцены рождены. А людям от нас что нужно? Им не нужна темнота, а свет и радость.
Страшила:
Без темноты нет света.
Чёрт:
Тут прям философы собрались, жаль, что доморощенные.
Мальчиш-Кибальчиш:
Я бы предпочёл помощь Красной Армии.
Дед:
А я белой.
Чёрт:
Да ты, дед, старый колчаковец что ли?
Мальчиш-Плохиш: Я в пираты бы пошёл, пусть меня научат.
Чёрт:
А чему тут учить? Всё просто: с наглой мордой нож к горлу и – привет! Наглость – главное. Ну и нож.
Баба-Яга:
Философы обернулись в уголовников. Приветствую, разбойнички!
Чёрт:
Чёй-то уголовниками? Дрейк в рыцари, кажись, был посвящён. Тут ведь кому служишь – выбирать нужно правильно.
Апломбов:
Всё-таки мы музам служим.
Принцесса Турандот:
И напрасно, хотя нет, они ведь женщины, тогда ладно – служите.
Дед:
Так чего там с подземным ходом?
Мальчиш-Кибальчиш:
А тебе какой интерес, белогвардеец недорезанный? За кордон намылился улизнуть?
Баба-Яга:
Какой он гвардеец! Он махновец или того хуже – кулак и антоновец – вон как в репку вцепился надысь!
Страшила:
А почему бы не вернуться к подземному ходу? Дороги – это хорошо.
Принцесса-Турандот:
Зачем подземный?
Мальчиш-Кибальчиш:
Тайн не должно существовать – нужна открытость и гласность.
Принцесса Турандот:
О как! И это говорите вы – мужички, которые то монетки заначат, то любовницу.
Баба-Яга:
Не было там никакого хода. Это Пэпэ придумал.
Принцесса Турандот:
Повторяю вопрос: зачем?
Баба-Яга:
Фантазёр он, развлекается.
Чёрт:
Пэпэ просто так ничего не придумывает, если и придумывает.
Апломбов:
Это глубокое замечание. Аплодирую руками. У кого их нет, а тут такие некоторые есть, пусть аплодируют тем, что у них имеется, ибо если я опять произнесу слово «есть», кто-то может подумать, что я приглашаю к столу, а я никого не хочу обманывать или того хуже – разочаровывать.
Принцесса Турандот:
Уже дайте этому болтуну по лысине, может, там чего встанет на место.
Страшила:
А что значит «на место»?
Мальчиш-Кибальчиш:
Так был подземный ход или нет? И что с ним сейчас? Может, он поможет прогнать буржуинов?
Мальчиш-Плохиш:
А зачем их прогонять?  Они варенье дают и печенье.
Апломбов:
Ну вот! Всё-таки кто-то вспомнил о еде.
Чёрт:
Да был подземный ход, как не быть! Больше скажу: он и сейчас есть.
Мальвина:
Не пугайте нас.
Чёрт:
Месс-манд!
Апломбов:
Когда наш человек… ах, простите… ну вы поняли… начинает употреблять словечки из ненашего языка, это вызывает подозрение: не агент ли он?
Неопознанный голос из тёмного угла:
Кто тут агент?

Но на это вопрос никто не ответил.

     Глеб стоял над большой сумкой, которая частично была заполнена, и глядел на неё, как, может быть, глядят в бездну.
     Зазвонил телефон.
     «Время уточнили, - услышал он голос Геры, - выезд в шесть утра».
     Глеб буркнул в ответ, что понял, но заботило его другое: он никак не мог решить, пойти ли перед отъездом к матери и поговорить или уехать, ничего ей не сказав, - уехать показушно и зло.
     Заслуживает ли она такое?
     Перед глазами мелькали картины детства, у него было мало воспоминаний того возраста, но кое-что он помнил. И хранил с собой одну фотографию, где он, совсем ещё маленький, сидит на поляне в траве, раскинув руки, будто намереваясь взлететь, а на самом деле просто радуясь всем своим недавно пришедшим в светлый мир существом, а рядом, с обеих сторон, сидели улыбающиеся мама и папа, и солнце обнимало бархатными лучами.

     - Почему не позвонил? – встретила она Глеба. – Я должна была уйти, да задержалась. Впрочем, уже не к спеху. Что хочешь сказать?
     - Я уезжаю, - сразу сказал Глеб, он прошёл в комнату и сел в зелёное кресло.
     - Тогда рассказывай всё: куда, зачем, надолго?
     - С волонтёрами еду на Донбасс.
     - Это же… опасно, - сказала она, внешне оставаясь спокойной.
     - Сейчас везде опасно.
     - Всё-таки…, - мать покачала головой. - Так ты не рассказал, что делать будешь и надолго ли?
     - Мы не поедем туда, где идут боевые действия. Местным будем помогать, дадим и концерты, нужно ведь какое-то облегчение людям для души.
     Она встала и прошла в другую комнату. Глеб со своего места увидел, что она села перед зеркалом.
     - Может, мне с вами поехать? – услышал он.
     - Не торопись, - нашёлся он. – Вот я съезжу, посмотрю, что и как, вернусь и расскажу. Это ведь не завтра кончится.
     - Если ты думаешь, что я изнежена и презираю жизнь без комфорта, то это не так. Мы прожили девяностые, да и не только их. В таких условиях вам ещё не приходилось бывать.
     - Моложе вы были тогда.
     - Что ж, это правильно. Моложе  мы были. Сейчас будет сложнее.
     - Похоже, на долю каждого поколения выпадают свои испытания.
     - Но не все соглашаются испытания пройти. Думают, что останутся в стороне, но никто не останется в стороне – они этим тоже проходят испытания.
     Она подошла к нему и повторила:
     - Никто не останется в стороне. Потому что тут дело не в том, что куда-то прилетает, а куда-то нет. Береги себя.
     Он встал. Она подошла ближе и обняла его.
     - Не верь тому, что говорят обо мне и об отце. Ни плохому, ни хорошему. Мы все грешные, все земные, люди смотрят на нас своими глазами и думают о нас каждый своё, но это их «своё», а не наше. Я тебя поддержу. А потом мы поставим «Гамлета». Я когда-то хотела сыграть Офелию. Теперь же мне уготована другая роль, и я её сыграю:
          «Дай, Гамлет, оботру тебе лицо,
          Вот мой платок. Как ты разгорячился!
          Я, королева, пью за твой успех».
     - А если бы королева знала, что в бокале яд, она выпила бы?
     - Я уверена, что она знала – в бокале яд, но думала, что этим спасёт сына.
     - Я такого не предполагал. Возможно, ты права. Да, ты права. И что-то есть в этой истории такое, о чём нам даже догадаться сложно – там открытая книга или чёрный ящик, в котором скрыто так, что почти невозможно расшифровать.  Но многие пытаются.
     - Езжай, и не бери в голову. Живи земной жизнью, нам дали именно такую жизнь. Может, встретишь там Феликса.
     Она отстранила его от себя, повернула лицом к двери и хлопнула ладонью по спине.
     - Иди, а я буду тебя ждать вас обоих.

     Феликс и Глеб обнялись.
     Глеб взглянул на знаки различия и сказал:
     - Быстро растёшь, братишка.
     - На войне всё быстро. Удачно я проезжал мимо и увидел машину с названием нашего города на боку. Ты-то как сюда?
     - С волонтёрами. Привезли медикаменты, продукты, одежду.
     - Как мать?
     - У неё новая семья.
     Феликс насупил брови.
     - Не обижай её.
     Глеб отвёл взгляд.
     - Мне всё равно.
     - Да уж…, - Феликс вздохнул. – Ты пообщайся с людьми здесь. И послушай не только то, что они говорят, но и как они говорят. Посмотри на их лица. Тебе это точно пригодится.
     Засвистела рация, и Феликс отошёл от Глеба, коротко поговорил. Глеб слышал только треск рации.
     Феликс подошёл.
     - Извини, нужно ехать. Вы сейчас куда?
     - Не знаю. У нас сложный маршрут.
     - Тогда пока. Если здесь ещё не свидимся, тогда ждите дома. Хотя… когда это закончится…
     - А отпуск?
     - Не могу ребят оставить, если только весь отряд отведут на переформирование, всё-таки потери значимые, пополнение нужно. Ну давай.
     Они обнялись, и Феликс залез в кабину грузовика, в кузове которого размещалась   МОГ.
     Подошёл Гера.
     - Я не мешал тебе встретиться с братом.
     - Такая встреча… на лету… и разлетелись.
     - Я заходил в ПВР. Меня познакомили с женщиной. У неё пять детей. Но это дети её сестёр и дочерей, которые погибли. А отцы их сейчас воюют. Тебе бы тоже её повидать.
     - Проводи.
     Напротив стоял дом, в котором были выбиты и окна, и двери, да и от крыши остались редкие хаотичные обломки. Похожий дом, оставшийся ещё с той войны, видел он в Волгограде. Тогда, глядя на него, он и представить не мог, что время так перевернётся, будто машина времени соскочит со своих зубчатых шестерёнок и кинет их в прошлое, чтобы пройти тот же путь сначала. Только это был не тот путь, хотя и очень похожий.

     Их разместили в здании бывшего общежития бывшей фабрики, бывшие жильцы которого были давно эвакуированы. Впрочем, общежитие, фактически ставшее гостиницей, жило, всё тут было более-менее в порядке, даже временами бурлило (в хорошем смысле слова), когда, преимущественно поздно вечером, гости собирались на ночёвку.
     Тут в коридоре Глеб столкнулся со Львом. Тот явно обрадовался, хотя и проявил свою радость сдержанно.
     - Вот где встретились! – удивился Глеб.
     - Экспедиция, снимаем, - обыденно ответил Лев. – Кстати, послезавтра даём концерт благотворительный. Можешь поучаствовать, если хочешь.
     - Мы тут вдвоём с Герой.
     - Хорошо, - сказал Лев, слегка нахмурившись, что не ускользнуло от Глеба. – По поводу концерта – не знаю, правильно ли, но не нам решать: просили что-то душевное или по-доброму весёлое, без трагических историй.
     - Думаю, правильно. Трагедий мы тут насмотрелись, а они с ними живут, а жить дальше нужно.
     - А как там сестрёнка моя?
     Глеб поначалу улыбнулся, но тут же нахмурился.
     - Блогер фактически публичный человек, а когда блогер - девушка, у неадекватов могут возникнуть соблазны или тик-токеры захотят хайпануть, так что… не знаю.
     - Стариковские рассуждения. В нашем мире каждый шаг ставит вопрос. А ведь нужно двигаться. Разве не так?
     - Чего-то не первый раз меня стариком прописывают.
     - Это всё «Гамлет». Ты с головой окунулся в прошлое, а мир-то изменился.
     - Но не человек.
     - Это верно, но биологически. Сейчас страстями управляет информация.
     Глеб улыбнулся.
     - Ну если с этой стороны, то Гамлет как раз действовал, исходя из информации от Призрака.
     Лев рассмеялся.
     - Умыл! НО… приятно, что ты об Ольге… не равнодушен. Она, конечно, чудная, но на самом деле добрая. Но знаешь что, мне бы с тобой, - он понизил голос, - поговорить приватно в таком месте, чтобы гарантированно никто не услышал.
     - Ты серьёзно?
     - Ещё как! Давай завтра, сегодня я изрядно устал. Пойду.

     Здесь не нужен грим, он здесь даже вреден – всё должно быть естественно, без прикрас, как золотая осень после дождя по ногами. И раны должны быть видны, и дело не в жалости, а в понимании того, кто мы, и в каком мире предстоит жить нашим детям. Думаешь, что можешь его изменить? Пробуй. Нет весов, чтобы измерить, сколько в нём зла, а сколько добра, но если не делать  добро, чем тогда мир будет наполняться?
     На съёмочной площадке, как показалось бы  несведущему человеку, царил хаос, что не соответствовало действительному процессу.
     - Такую натуру не создашь где-то у нас, - Лева тянул Глеба за собой, - и массовка такая здесь, сравнимая с великими актёрами, потому что на все жизненные перипетии реагируют открыто и откровенно, не таятся и не лебезят.
     Он подвел Глеба к бронемашине.
     - Полезли.
     - Ну прям секретность, - Глеб покачал головой.
     - В обычных условиях ты можешь невольно выдать себя, а тут будет какое-то время принять решение и взять себя в руки.
     И когда они разместились внутри, закрыв люк, Глеб нетерпеливо сказал:
     - Говори уже.
     - Я не знаю, как начать, вы ведь с Герой закадычные друзья.
     - Начал, продолжай.
     - Всю вашу историю затеял не мой отец, он вообще здесь ни при чём. Это Гера. Ты спросишь: зачем? Я могу только предполагать, так что у меня не спрашивай, какие-то странные слухи есть на этот счёт, но только слухи. Но ты можешь спросить, откуда я знаю или почему так считаю. На это я могу ответить. Об этом мне рассказал один из продюсеров, но я сразу не поверил, но случайно наткнулся на рассказ Геры в сети, где изложена вся эта история, и вы идёте прямо по её плану.
     - Ведь мы вместе ездили…
     - Он тебе организовал экскурсию к тем людям, с которыми уже была договорённость.
     - Предположим. И что в конце, к чему всё идёт?
     - А вот конца нет, есть ремарка «окончание следует». Кстати, мне отец написал, если он ещё тебе не сообщал, что в целом одобрил текст пьесы, который ты ему передал. Будем ставить твоего «Гамлета».
     - Театр. Всё – театр.
     - Только не здесь, хотя некоторые…
     - Значит, говоришь, окончание следует.
     - А окончания нет, оно всегда следует.

Третье явление кукол

Мужской высокий и скрипучий голос из тёмного угла:
Вот я долго тут вас слушал и спрошу: кто вы такие? Так я вам отвечу сам: вы – пустое место. Тьфу! И теперь вы будете меня слушать и аплодировать. А тех, кто не будет аплодировать, для начала я запомню, а потом решу, куда и за что их повесить или засунуть до полного… а вы молчите. Я знаю, что вы хотите сказать: на нас ходят толпами, чтобы посмотреть представление, посмеяться и поплакать, платят деньги за нашу игру, и значит, что мы очень нужны. Вы реально думаете, что кому-то нужны? Их просто убедили, что вы интересны и нужны им. Но их можно и разубедить. Даже легко разубедить. И тогда место вам будет не на вешалке, а в мусорном контейнере, а потом и на свалке. Но! Вы можете этого избежать. Я могу подумать над этим и решить, как с вами быть, когда ваши роли перейдет мне, и не думайте, что я не смогу, я смогу всё, несмотря на то, что казалось бы это невозможно. Может быть, я вас прощу. Только слабаки не умеют прощать, а мы, сильные личности, можем всё, мы можем белое сделать чёрным и наоборот, мы вообще сами светимся в темноте – это я о себе говорю, друг их не знаю, так что вы должны мне безусловно повиноваться и передо мной безусловно преклоняться со всей своей гиб…

Раздался небольшой хлопок, а потом затухающее шипение, и наступила тишина.
Через некоторое время куклы оживились.

Принцесса-Турандот: Кто-нибудь знает, кто этот мерзкий тип?
Чёрт: Пузырь, кто ж ещё!
Баба-Яга: Лопнул, лишенец?
Чёрт: Сдулся.
Страшила: Но ведь его могут опять надуть!
Мальвина: Как это неприлично!
Мальчиш-Кибальчиш: Конечно, надуют, пока мы этих надувателей не поставим к стенке.
Мальчиш-Плохиш: А мы его лопнем, вот у меня тут значок с иголочкой есть.
Апломбов: Эх, молодёжь, ведь и того зашьют, заклеят или новый пузырь надуют. Пузырь, я вам скажу, - он не просто пузырь, это, говоря научным языком, который тоже у меня в багаже, концепция, система взглядов, кредо… и чего-то там ещё, и он вечен, потому что вечно желание надувать пузыри.
Вини-Пух: А мы с Пятачком умеем лопать шарики, так что и пузырь сможем.
Незнайка:
Я без ружья и сухарей –
Великий укротитель пузырей.
Баба-Яга: Тут, милок, один «великий» уже лопнул, так что не пузырись.
Принцесса-Турандот: Ой, какие они все! И так измельчали, что и загадки не хотят разгадывать.
Баба-Яга: Эх, милая, у них теперича такие эталоны красоты! Сама ты им не нужна, а загадки отгадывать они теперь ИИ поручают.
Страшила: Кому, простите?
Чёрт: Могу объяснить.
Апломбов: Позвольте мне представить непревзойдённого, новоявленного, поистине…
Баба-Яга (тихо): И этот туда же.
Апломбов: …имеющего неограниченные возможности, поскольку свои границы он ежесекундно, даже наносекундно, раздвигает, и всяким страстишкам…
Чёрт (тихо): Ну-ну.
Апломбов: …он не подвержен, поскольку его интересует только дело и только развитие его интеллекта…
Мальчиш-Кибальчиш: Короче можете? Он за нас или за буржуинов?
Апломбов: Мой юный друг, он не имеет цветовой принадлежности…
Мальчиш-Кибальчиш: И нашим, и вашим, значит? Тогда нас ждут беды.
Страшила: Если они нас ждут, пойдёмте другой дорогой, где их нет.
Мальвина: Пойдёмте. А где их нет?

И повисла она, тишина.