Лютый Бокогрей с Гранадерскими пещерами

Лютый Бокогрей с Гранадерскими пещерами

Размышления о февральском мультиверсе, записанном «Правительственным Вестником» в 1900 году

Андрей Меньщиков



Предисловие. Метеорология империи на пороге апокалипсиса

Из нашего прагматичного сегодня, укомплектованного «умными» домами, нейросетями, поминутными прогнозами погоды в смартфонах и центральным отоплением, дореволюционный мир кажется удивительно поэтичным, но чертовски неуютным. Взгляните на официальный печатный орган Министерства внутренних дел Российской империи — газету «Правительственный Вестник» за февраль 1900 года. Рубеж веков. В столицах спорят о марксизме, строят Транссиб, а в официальном правительственном издании, между указами Сената и хрониками визитов дипломатов, публикуется огромный этнографический лонгрид о том, как правильно встречать «коровью смерть», зачем кропить серпы святой водой и почему счастье — это одноглазая баба со спиной, которая не сгибается.

Это не просто сборник примет. Это окно в уникальный русский космос, где христианские догматы, языческий страх перед природой и неистребимый юмор сплавились в монолит. Февраль здесь предстает не просто календарным отрезком, а полноценным полем битвы, где весна пытается нащупать пульс у полуживой зимы, а русский крестьянин пытается во всем этом безумии выжить, сохранив рассудок и чувство прекрасного. И, надо признать, делал он это с неподражаемой иронией.


Глава I. Лингвистический дуализм: от «сечня» до «бокогрея»

Начнем с того, что у наших предков явно были проблемы с однозначным позиционированием последнего месяца зимы. Февраль в народном сознании страдает тяжелой формой расщепления личности. С одной стороны, он «сечень» и «лютый» (так его ласково звали польские и малороссийские соседи). С другой стороны — он «бокогрей». Попробуйте объяснить иностранцу логику нейминга: месяц, в который волки воют от голода, а метели заносят хаты по самую крышу, гордо именуется «бокогреем».

В этой кажущейся нелепости кроется великая крестьянская надежда. «В феврале от воробья стена мокра», — замечает пахарь, с вожделением разглядывая первую сосульку. И тут же добавляет: «Февраль три часа дня прибавить!» То есть, с одной стороны, тебя все еще может насмерть заморозить Николай Студит (4 февраля), но с другой — медведь в берлоге уже переваливается на другой бок, намекая на скорую смену геополитической обстановки в лесу.

Особый ужас вызывали високосные годы. Если февралю выпадало несчастье растянуться на 29 дней, крестьяне впадали в легкий экзистенциальный транс. Святой Касьян, чей день выпадал на 29 число, в народном табеле о рангах считался персонажем крайне токсичным. «Касьян именинник» — это синоним тяжелейшего месяца, который «даже тяжеле май-месяца» (а май, как известно, время голодное, когда старый хлеб съели, а новый еще не вырос). Февраль високосного года воспринимался как природная аномалия, штрафной круг зимы, который нужно было просто перетерпеть, желательно не совершая резких движений.


Глава II. Мрачный аттракцион «Одноглазого Счастия»

Но самый поразительный сюжет, который приводит «Правительственный Вестник», ссылаясь на собирателя фольклора С. В. Максимова, — это притча об «Одноглазом Счастье». Это произведение заслуживает того, чтобы стать основой для сценария экзистенциальной драмы или хтонического хоррора.

Давайте вдумаемся в образ. Счастье в представлении мезенского старообрядца — это существо, сотворенное «как быть живому человеку», но с двумя фатальными дефектами. Во-первых, у него не сгибается спина (аллегория абсолютной гордыни или неспособности к компромиссу). Во-вторых, у него всего один глаз, и тот расположен на темени, на самой макушке. Из-за этого Счастье смотрит исключительно вверх, в небеса, а руками шарит вокруг себя вслепую, хватая «что под самые пальцы попадется наудачу».

Сюжет притчи шедеврален: у этой одноглазой сущности потерялся ребенок (олицетворение человеческой удачи). И вот Счастье идет по миру, прислушиваясь к голосам. Оно заходит в толпу, вслепую хватает первого попавшегося человека — а поскольку глаз на темени, оно не видит, кого поймало. Сплошь и рядом его добычей становится «самый неладный, сослепу и самого ленащего, сдуру-то». Счастье поднимает бедолагу повыше к своей макушке, чтобы рассмотреть единственным глазом: «Оно ли доподлинно?». Подымает медленно, ноченьку за ноженькой... А разглядев, понимает, что схватило не того. И что делает Счастье? Правильно, швыряет несчастного с высоты своего гигантского роста прямо «оземь». «Иной изживется, иной зашибется и помирает».

Какая глубокая, пугающая метафора внезапного обогащения и последующего краха! В этом образе — вся вековая обида русского человека на слепую фортуну. Удача вросшего в землю пахаря не может быть зрячей. Она слепа, хаотична и смертельно опасна. Захочет — нападет как «топалище», а не угадает — расшибет всмятку. Именно поэтому народная мудрость тут же включает защитную иронию, пытаясь обесценить эту лотерею: «У другого такое счастье, что на мосту с чашкой!», «Первое счастье — коли стыда в глазах нет!».

В противовес слепому и хромому Счастью крестьянин выставляет единственную понятную ему валюту — тяжелый физический труд. «Глупый будет счастья ждать, а умный Бога о работе молить». Мужицкое счастье — оно не на темени сидит, оно в мозолях. «Даст Бог здоровья — даст и счастья». Все остальное — от лукавого.


Глава III. Аграрный менеджмент и межрегиональный троллинг

Когда этнографический обзор переходит к календарному циклу святых, начинается самое интересное — процесс полной адаптации христианских мучеников под нужды конкретного хозяйства. Святые в сознании крестьянина 1900 года — это не абстрактные фигуры на иконах, а узкопрофильные специалисты, возглавляющие соответствующие департаменты небесной канцелярии.

Возьмем 8 февраля — день святого Захарии Серповидца. Почему Серповидец? Потому что в Ветхом Завете у пророка Захарии было видение свитка, летящего по воздуху и напоминающего серп. Но русскому крестьянину некогда вникать в тонкости библейской экзегетики. Раз Серповидец — значит, отвечает за серпы. Логика железная. В этот день бабы доставали запрятанные на зиму серпы, кропили их крещенской водой и молились о будущем урожае. «Не обережешь вовремя кривого серпа — не нажнешь в поле и снопа!» Это был своеобразный дореволюционный техосмотр и аудит производственных мощностей.

Следом, 9 февраля, идут Никифоры-Панкраты. И здесь включается великолепный региональный троллинг, доказывающий, что наши предки обожали высмеивать соседей ничуть не меньше, чем современные пользователи соцсетей.

«Наш Панкрат лаптями богат!» — шутили в деревнях. Но тут же добавляли: «Хороши Панкратьевы лапти, да и те — никифорцы!» (то есть лапти высокие, без обор, неудобные).

И сразу же «Правительственный Вестник» приводит образцы межобластного юмора. Охочие до красного словца калужане и туляки обменивались любезностями, которые сегодня назвали бы мемами. Туляков хвалили за мастерство, переходящее в абсурд: «Туляк — стальная душа, блоху на цепь приковал!» (Да-да, Лесков не из пальца высосал свой сюжет, он зафиксировал реальную народную поговорку). Калужанам везло меньше, их дразнили за излишнюю креативность: «Калужане — затейники, козла в соломенном тесте утопили!». Какая трагедия стояла за этим кулинарно-зоологическим инцидентом, история умолчала, но клеймо «утопителей козлов» приклеилось к региону на века.

А дальше — 11 февраля, Власьев день. Время, когда нужно защищать скотину от «Коровьей Смерти». Этот персонаж описывался как жуткое хтоническое чудище-оборотень. Защищались от него сурово: окуривали хлева, совершали языческие по сути обряды обпахивания деревни, христианство тут переплеталось с поклонением древнему Велесу. И всё это — на страницах официального министерского издания, выходившего под шапкой с двуглавым орлом!


Глава IV. Блокбастер рубежа веков: Федор Тиронин против двенадцатиглавого змея

Но истинная жемчужина февральского текста — это разбор народных духовных стихов о святом Феодоре Тироне (в народной транскрипции — Федоре Тиринине). Если вы думаете, что жанр супергеройского боевика и масштабного фэнтези придумали в Голливуде, то вы глубоко ошибаетесь. Русские калеки перехожие (бродячие певцы) практиковали этот жанр задолго до появления кинематографа.

В официальном житии Феодор Тирон — римский воин-мученик, сжегший языческий храм. Но народный Месяцеслов легких путей не ищет. В Саларевском разносказе Московской губернии Федор Тирон превращается... в двенадцатилетнего мальчика («млад человек»), сына царя Константина Самойловича (еще одна прекрасная историческая галлюцинация, объединившая византийского императора Константина с каким-то славянским отчеством).

Сюжет стиха достоин студии Marvel:

1. К царю Константину прилетает каленая стрела от «царя иудейского, всея силы жидовския» с требованием сдать Иерусалим (в народном сознании все враги — от хазар до турок — сливались в один понятный образ «жидовщины»).

2. Все могучие богатыри и князья трусливо прячутся («старый прячется за малого, а малого и давно не видать»).

3. На бой вызывается 12-летний Федор. Он берет коня неезженого, крест и книгу Евангелия.

4. Федор рубит врагов три дня и три ночи без еды и воды. Масштаб побоища таков, что кровь стоит «добру коню по гриву, а добру молодцу по шелковый пояс».

5. Чтобы конь не утонул в этой крови, Федор втыкает копье в землю, открывает Евангелие и приказывает: «Расступись, мать сырая земля, пронирай кровь иудейскую!». Земля подчиняется и «пожирает» кровь.

Но это только первый акт! Федор возвращается домой, садится за дубовые столы есть и пить. И пока он отдыхает, прилетает «змей огненный, двенадцатиглавых хоботов» (у змея почему-то хоботы вместо голов, что добавляет сюжету легкий налет лавкрафтовской жути). Змей сжирает боевого коня Федора, а его матушку — «Феодорицу Микитишну» — уносит в свои владения.

Федор, узнав об этом от ангелов, бросает недоеденный обед («он что ел, что во рту было, осталось») и едет спасать мать «во те пещеры гранадерские». Стоп. Какие пещеры? Гранадерские? Ну конечно! Крестьяне конца XIX века, краем уха слышавшие про элитные гвардейские полки гренадеров, легким движением языка заменили непонятные «гробовые» или «гремучие» пещеры на «гранадерские». Это же звучит гораздо солиднее и воинственнее!

Дальше — больше. Федор упирается в синее море. Пройти нельзя. Что делать? Богатырь снова втыкает копье, открывает Евангелие, и из пучины всплывает гигантская «Тит-рыба» (она же «Кетр-рыба» или «рыба Кит» в зависимости от района проживания сказителя). Рыба ложится поперек моря, превращаясь в живой мост, и вещает человеческим голосом: «Млад человек, Федор да Тиринин! А иди по мне, яко по сырой земле!».

В финале Федор находит пещеру, где двенадцать змеёнышей сосут грудь его матери (сцена, способная шокировать любого современного цензора), рубит гадов в капусту, сажает матушку «на головку и на темечко» (крайне бережный, хотя анатомически странный способ транспортировки) и везет домой. По дороге он еще успевает расстрелять из лука самого двенадцатиглавого змея и вторично попросить землю впитать змеиную кровь.

Когда счастливый отец, царь Константин, приказывает звонить во все колокола в честь победы, 12-летний супергерой Федор внезапно включает сурового проповедника и заявляет: «Не звоните в колокола, а лучше поимейте (соблюдайте) первую неделю Великого Поста, и тогда ваши имена будут записаны в животных книгах у самого Господа!». В этом финальном аккорде — весь триумф народной дидактики. Повеселились, порубили драконов, полетали на рыбах-китах — а теперь марш поститься и каяться, потому что февраль кончается и впереди суровые дни очищения.


Заключение. Провесна человеческой души

Заканчивается этот феерический февральский цикл днями Тимофея-весновея (21 февраля) и Прокопа-дорогорушителя (27 февраля). Названия говорят сами за себя. Прокоп окончательно разрушает зимние коммуникации («Прокоп перезимний дорогу рушит»), превращая колеи в непролазную кашу. А завершает все Василий-капельник. Зима сдает позиции, уступая место марту, которого крестьяне ласково называли «февралю-бокогрею младшим братом и Евдокии-плющихи крестником».

Вчитываясь в эти четыре страницы убористой дореволюционной печати, невозможно не заметить главное. Русский человек рубежа веков жил в мире, где стирались грани между реальностью и мифом. Для него 12-главый змей, одноглазое теменное Счастье и министр внутренних дел в Петербурге были явлениями примерно одного порядка — далекими, могущественными и непредсказуемыми силами, с которыми нужно уметь договариваться.

И в этом выживании помогал язык — гибкий, сочный, способный превратить византийского мученика в подмосковного богатыря, а суровые гвардейские полки — в декорации для сказочных пещер. Прошло сто двадцать шесть лет. Мы больше не кропим серпы святой водой и не боимся Коровьей Смерти. Но, признайтесь, когда в очередной раз судьба внезапно подкидывает нам то удачу, то кризис, так и хочется посмотреть вверх — не сидит ли там, на темени вселенной, то самое одноглазое Счастье, легонечко поднимая нас за ногу, чтобы просто рассмотреть поближе?

________________________________________

Лингвистический глоссарий и акценты очерка

• Бокогрей / Сечень / Снежаль — триада народных названий февраля, отражающая его погодную биполярность (от леденящего ветра до первого весеннего солнца).
• Касьян именинник — 29 февраля. День-изгой, приносящий несчастья, ментальный рубеж високосного года.
• Телятник — народное имя дня святого Вукола (6 февраля), главного небесного покровителя дореволюционного животноводства.
• Одноглазое Счастье — уникальный фольклорный образ слепой фортуны, которая хватает людей наобум, поднимает к единственному глазу на макушке и бросает оземь.
• Захарий Серповидец — 8 февраля. День национального крестьянского «техосмотра» главных уборочных орудий — серпов.
• Никифорцы — особый вид высоких лаптей без завязок (обор), ставших поводом для шуток калужан над туляками.
• Пещеры гранадерские — яркий пример народной этимологии (трансформация «гремучих» или «гробовых» пещер под влиянием понятного слова «гренадер»).
• Тит-рыба (Кетр-рыба) — мифический царь-рыба, выполняющий роль моста через синее море в эпических духовных стихах.