Смотритель

Я не знаю, сон это или нет. Я вообще не знаю, где это.

Я пришёл сюда недавно. Меня поставили следить за местом, а что это за место — не объяснили. Сказали только: слушай. И записывай. И если рассказ тебя тронет — взлетай.

Меня не видят. Я не знаю почему. Может, потому что не всем нужно видеть. Но если кто-то всё-таки видит — он видит человека. Немолодого. С тростью, с золотой рукоятью. И с блокнотом, с которым я не расстаюсь. Трость не для ходьбы — просто чтобы руки чем-то были заняты, пока я слушаю.

Здесь аллея, а не круг. По обе стороны — лики. Вырезаны из дерева и камня, кто-то старый, кто-то почти новый. Напротив каждого — лавочка и столик. Чтобы человек не просто пришёл, поклонился и ушёл, а посидел. Поговорил. Может, поплакал.

У входа стоит кедр. Он старше всех ликов вместе взятых. Я не знаю, кто его посадил. Но он помнит.

Ближе к началу аллеи стоит Лада. Хранительница семейных ценностей, одна из самых сильных. Её лицо вырезано так, что кажется — она смотрит в ответ. Куда бы ты ни сел, взгляд её на тебе. А иной раз на её лице видели слёзы. Никто не знает, откуда они. Но их видели.

К ней идут с семьёй. С мужем, с детьми. Просят о мире в доме, о любви, о том, чтобы дети были здоровы. И уходят успокоенные.

А дальше по аллее стоит другая. У неё нет имени, или оно забыто. Её лицо не такое светлое — оно слушает. К ней приходят по одному. И рассказывают то, что нельзя сказать даже матери.

Молодые женщины приходят к ней часто. Разные. Одна за другой. Садятся на лавочку, смотрят в деревянное лицо и просят прощения. За что именно — не называют. Но я записываю — не слова, а то, что между слов.

К другой — постарше — идут те, у кого сын на войне. Они не молят о победе. Они молят о защите. «Сохрани его. Не для меня — для него самого». Я и это записываю.

Однажды пришёл мужчина. Сел напротив этой второй, долго молчал, потом сказал: «Я не приехал. Не смог. А теперь её нет». Я записал. И взлетел.

Женщина приходила с ребёнком. Мальчик держал её за руку и смотрел на лики. Она ничего не говорила, только стояла. А он вдруг сказал: «Мама, тут не страшно». Я записал и это.

А один старик приходит каждый день. Садится на лавочку, кладёт руки на столик и молчит. Ни слова. Я сначала ждал, потом понял: молчание — это тоже рассказ. И я его записываю.

Бывает, что рассказ меня не трогает. Тогда я не взлетаю. Стою рядом, слушаю, записываю — и всё. Но если я слышу в нём что-то своё — я взлетаю. Не потому, что мне велят. Потому что иначе не могу.

А когда спускаюсь обратно, на лице у меня удовлетворение. Не радость, не торжество — именно удовлетворение. Как у мастера, который сделал работу и знает, что она сделана хорошо.

Я не читал, как это делается. Я просто делаю.

Не знаю, сон это или нет. Но пока я здесь — я слушаю.

_____
Идея и замысел этой миниатюры — Александр Левинэль. С благодарностью за то, что он умеет видеть такие места.