Высшим шиком в классе, где учился Саша, считалось написать кому-нибудь в карман куртки или пальто, висящих в раздевалке. Все знали, что так развлекались двоечники и прогульщики, балующиеся алкоголем, наркотиками и приблатнённой субкультурой. Опозоренных таким своеобразным образом одноклассники негласно считали униженными, или, как это называлось у шутников «зашквареными». Несмотря на то, что к своим пятнадцати годам детки должны были сообразить, что всё в этом мире не так просто, и слухи, что крутых пацанов дома нещадно лупят и, возможно, даже насилуют, очень даже могут оказаться правдой, «крутые» оставались в авторитете.
Находясь в таком пикантном обществе, Саша учился так себе отчасти потому, что выживание в классе отнимало все силы его души, а отчасти в виду тех обстоятельств, что папаша выпивал, а маман была перманентно то уставшей, то ей было некогда. Не стану намекать в какие годы всё это происходило, читатель смело может полагать, что происходит прямо сейчас, скажу лишь, что в советских фильмах одноклассники всегда были дружны и солидарны. А вот в классе Саши правил примитивный архаичный инстинкт, отчего одни пытались «дружить» с писающими мальчиками, а другие не попадаться им на глаза. Вопреки расхожему мнению общий враг никого не сплотил, а разобщил и разделил, отчего злодеи безраздельно властвовали. По этой причине наш герой ни с кем не дружил, и в свободное время шлялся на окраинах города в одиночку, ища себе невинных забав и развлечений, сообразно возрасту и разумению.
Однажды осенью, бредя по неприметной улочке старой окраины он заметил в сумерках светлые окна небольшой приземистой церквушки, которая привлекла его любопытство. Под тёмным пасмурным небом было пусто и одиноко, а тут теплилась какая-то жизнь, пусть даже чужая и непонятная. Шла вечерняя служба, людей было немного, хор, состоявший всего из четверых певчих, звучал негромко, но слаженно, священник спокойным ясным голосом подавал возгласы и читал молитвы. Саше стало как-то тепло, может от того, что в храме горели свечи, создавая ощущение уюта, а может потому, что в помещении, где нет ветра и находятся люди всегда теплее, чем на открытом воздухе, тем более что снаружи уже ощутимо похолодало. В общем он просидел на скамье у входа до самого конца службы, прислушиваясь к узнаваемым «Господи помилуй» и «Подай господи». Атмосфера была неуловимо торжественной и печальной одновременно, молодой человек ощущал и покой, и тихую радость, которые напомнили ему старый бабушкин дом из далёкого детства, мягкие вышитые подушки, и прикосновения её тёплых заботливых рук. Удивительно, как иногда совсем чужое место может казаться спокойней и безопаснее места привычного и родного для чуткой души молодого человека.
Полагаю, читатель не удивится, если узнает, что со временем Саша начал захаживать в церквушку на окраине более-менее регулярно. Он не считал себя верующим, но и к атеистам не относил, а полагал, то что-то там есть, наверное… Храм был невелик, никого знакомых не было, и вообще народу ходило мало, а что касается злополучных одноклассников, так тем в голову никогда не пришло бы заглянуть в такое место. К тому же в церкви Саша чувствовал себя спокойно, мог отдаться потоку своих мыслей и фантазий, а иногда даже погружался в особое состояние внутренней пустоты и невесомости, которое про себя называл медитацией. Прихожане не обращали на юношу особого внимания, а он, в свою очередь, не замечал лиц колченогих старушек и сутулых женщин, закутанных в платочки.
Прошло полгода, наступила весна, а ситуация ни в школе, ни дома не изменилась ни на йоту, оставалось только молиться, чтобы всё это когда-нибудь закончилось, но наш друг относился к молитвам скептически. Возможно, потому серые будни, наполненные нервными учителями, придурковатыми сверстниками и занудными предками никак не кончались, что заставляло его искать убежище в грандиозных юношеских мечтаниях и романтических парениях души. И вот однажды, когда грязный снег уступил место лужам и на улицах стало веселее от звонкого чириканья птиц, Саша пришёл в церквушку, чтобы пережить и обдумать всё произошедшее за неделю. А произошло то, что одного из одноклассников пырнули ножом в каком-то притоне, другого, такого же дуралея, арестовали, а ещё по школе ходили упорные слухи, что Светка – бойкая румяная одноклассница, которая ему кстати нравилась, не болеет, а забеременела и пошла на аборт. Всё это было как-то пошло и неправильно. Одно дело жестокие игры туповатых дружбанов, а другое - оказаться среди лютых гопников и шалав, для которых ты просто кусок мяса, несмотря на все твои глубокие человеческие качества и возвышенные духовные устремления. Вернее сказать, он даже не думал, а переваривал отвращение к миру, в который попал, и от чего-то к самому себе, как части этого мира, из которого нет выхода.
- Привет! Как тебя зовут? – вытащил его из глубин личного ада женский голос.
Перед ним стояла просто одетая молодая приветливая женщина, которая почему-то казалась отдалённо знакомой, но таковой точно не была.
А… Александр, – сказал он чуть охрипшим голосом, пытаясь придать ему хоть какой-нибудь солидности.
- Я давно тебя заметила, обычно тут одни старушки. Я регент хора, меня Катя зовут. Нам люди на клирос нужны, я подумала, раз уж ты на службы ходишь, может, сможешь помочь?
Саша хлопал глазами, и сам осознавая, что вид имеет нелепейший, не мог не то что сказать что-нибудь внятное, но даже подняться с места, чтобы не оконфузиться ещё сильнее.
- Ты петь умеешь, - совершенно непосредственно продолжала Катя?
- Нет, - прохрипел Саша.
- Ну музыка в школе была, нотную грамоту проходили?
- Что-то проходили…
- А читать?
- Конечно, - приободрился парень, ощутив хоть какую-то почву под ногами.
- Пойдём, - решительно сказала регент, и направилась в сторону алтаря.
Молодой человек на подкашивающихся ногах поплёлся за ней, ощущая себя так, словно погружается в холодную воду. Сказать по правде, он никогда не заходил так далеко в глубь храма, а когда, поднявшись на три ступеньки, очутился на клиросе, то внутри всё заходило ходуном и захотелось расплакаться и убежать, как маленькому.
В небольшом закутке между алтарём и храмом, закрытом от прихожан как широкой ширмой иконами, помещалось три стула, аналой с электрической лампой и шкафчик, набитый литературой. Аналой был затянут закапанным свечным воском бордовым бархатом и стыдливо прикрыт куском искусственной парчи, замызганной настолько, что трудно было угадать, какого она цвета. Лампе пристало бы дать имя «потайной фонарь», в духе историй о Шерлоке Холмсе, так как криво вырезанный из жестяной банки каким-то Самоделкиным абажур освещал исключительно аналой, сохраняя остальное пространство в темноте. В шкафчике притаились толстые книги в потрёпанных переплётах и пачки нотных листов.
- Вот, смотри, - Катя вынула одну книгу и раскрыла, положив под свет потайного абажура.
К изумлению Саши, за вполне безобидной современной обложкой, красовалась славянская вязь, с затейливой рамкой и красными заглавными буквами из витиеватого орнамента.
- Тут всё просто. Вот, на.
Движением фокусника, она достала из темноты отпринтованный листок бумаги, где напротив остроконечных букв древней кириллицы мирно располагались простые и понятные современные печатные знаки.
- Смотри, псалом первый. Вот это буква пси, остальное понятно. Это один - раньше цифр не было, их буквами обозначали: а – один, б – два… - потом запомнишь. Вот смотри дальше: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых…», это титло, сокращение. Оно всё понятно: когда сокращают, сверху такой значок ставят, видишь здесь? Вот тут даже буква подписана, чтобы легче слово угадывалось. Давай сам…
Слова, каким-то чудесным образом вдруг стали проступать из причудливого узора старинных букв, и Саша, неожиданно для себя заговорил.
- И на пути грешных не ст… не ста?
- Да, - воодушевилась Катя, - не ста, продолжай.
- И на седалище губителей не седе…
Саша понял, что на этом волшебный дух скорочтения его покинул, и на сегодня магия постижения Псалтири для него закончена.
- Вот и молодец! Видишь же, всё просто. Подожди, я сейчас.
Регентша взяла псалтирь и поспешно скрылась в полумраке пустого храма. Время для Саши остановилось, он ощущал себя одновременно рыбой, выброшенной на сушу и бездомным, попавшим за стол к богатому хозяину. Внутренняя пустота каким-то образом сочеталась с глупым удивление от того, что с обратной стороны икон ничего нет, а в алтаре, хоть и еле слышно, но вполне узнаваемо тикают часы. Простая мысль, почему должно было быть иначе, до его сознания как-то не доходила.
- Вот, смотри, - протянула листок вынырнувшая из темноты Катя.
Он ощутил заметное облегчение, когда быстрые лёгкие шаги разорвали пугающий заговор тишины, и сейчас мог пообещать всё, что бы не попросила эта женщина.
- Я копию тебе сделала, и вот алфавит. Тут названия букв, их перевод и здесь цифры. Ты меня слышишь? Возьми домой, попробуй прочитать, и перепиши русскими буквами. Когда будет готово, подойди после службы ко мне, посмотрю, что у тебя получилось. Хорошо? Ты не торопись, это только если тебе интересно, а не захочешь, так не обязательно.
Она улыбнулась, и стало ясно, что молодому человеку пора уходить. Не стоит говорить, что домой он шёл как в тумане, и за неделю не только выполнил задание своей новой наставницы, но и почти выучил текст наизусть, попутно вникнув в причудливые правила написания церковнославянских слов. Через неделю Саша сидел на своей скамеечке в храме, прислушиваясь к тексту богослужений и робея перед неизбежно экзаменовкой своих успехов.
Читателю не стоит полагать, что юношей двигало любовное влечение, свойственное этому возрасту. Катя была вполне недурна собой, но в то же время и не особо привлекательна. Это была тёмненькая, чуть полноватая женщина, лет двадцати пяти, живая, подвижная и простая в обращении, но напрочь лишённая всякого кокетства. Как это часто бывает у музыкантов, она имела живой подвижный ум, и сдержанные манеры, что для любого подростка означает зануду, училку и что угодно ещё, не имеющее никакой эротической привлекательности. Мальчикам, как известно, нравятся дуры с показными сиськами, одаривающие всех томным взглядом и обогащающие свою речь вульгаризмами.
Но вернёмся от юношеских сексуальных грёз в святые стены храма, где уже закончилась служба, и наш герой несмело подошёл к клиросу.
- А, отрок Алексей! – приветливо улыбнулась регент, спустившись со ступенек низенького амвона, - ну как справился с псалмом?
- Да, - неуверенно отозвался тот, не зная, куда себя деть.
- Хорошо, сегодня я занята, приходи завтра на литургию. Завтра суббота, ты не в школе. Часы начинаются в девять, часов в одиннадцать я освобожусь. Ну, а можешь и на службу прийти, если захочешь.
И одарив отрока скромной дружеской улыбкой, матушка Екатерина, как называли её бабки, оставила его наедине с пустым храмом. Смущённый, он никак не мог взять в толк, правильно было бы обидеться или оскорбиться произошедшим. Во-первых, было неприятно, что его усилия не были оценены по достоинству, во-вторых, не оправдались ожидания от предстоящей экзаменации его успехов, опять же имя его не запомнили и наконец само обращение «отрок» казалось ему каким-то нелепо-уничижительным. С другой стороны, никто и не обещал сегодня экзамена, регент была приветлива, а поповские словечки, как обозначались подобные термины в советском кино, в церкви были вроде как уместны.
Тупо постояв в пустом храме и таки не выбрав правильного направления своих чувств, Саша заметил, что выглядит совсем глупо, развернулся и пошагал домой, решив, что подумает об этом позже.
Утром глаза его сами раскрылись в семь часов, и никак не хотели смыкаться обратно. Он успел помыться, позавтракать и даже сделать физику, но время упрямо не желало бежать, так что пришлось идти на автобус, чтобы попасть в церковь к началу богослужения. В храме было заметно больше народа, стояли даже мужчины и дети, пение было каким-то торжественным и вообще было много движухи.
Услышав такой термин, Катя рассмеялась самым добродушным образом.
- Это называется литургия. Вообще-то это и есть основная служба, по вечерам, когда ты приходишь, как бы подготовка. В основе всего евхаристический канон, самая древняя часть богослужения, потом причастие… ты крещёный?
- Нет, - выпалил Саша в полной уверенности.
- Тогда это тебе не нужно, просто достаточно что утром больше пения, а вечером чтения. Да, и утром тексты почти одинаковые, потому что канон, это однообразная последовательность по определению, а вечером всегда разные. Но, кажется, я тебя совсем запутала своими объяснениями. Ладно, пойдём покажешь, как получилось, ты ведь с этим пришёл? Сейчас требы начнутся, мы будем мешать.
Сбитый с толку всей этой магией слов, отрок проследовал за своей новой наставницей в низенький одноэтажный дом, прячущийся позади церковного здания. Где-то в душе Саше казалось, что происходит что-то таинственное, словно он, зайдя в кинотеатр, случайно переступил через экран, и оказался в самой настоящей сказке про Деда Мороза, трёх богатырей, Финиста Ясна Сокола. Теперь ему почему-то казалось, что за порогом церковно-приходского дома он его ждут белокаменные палаты, или хотя бы светёлка с прялкой у лавки. Но помещение оказалось до обидного обычным, с длинным столом, покрытым старенькой скатертью, десятком стульев, шкафом с книгами, тюлевыми занавесками на окнах. Единственным отличием от какой-нибудь учительской была лампада с живым теплящемся огоньком перед иконой в углу. Пахло едой и старой мебелью, за стенкой кто-то переговаривался и ничего необычного во всём это совершенно не было.
Таким образом, незаметно для себя, Саша попал в церковь. Знание первого псалма мало помогло ему в скорочтении второго и последующих, но с правописанием он кое-как разобрался, и теперь, совершая глупейшие, а порой и забавные ошибки, двигаться по тексту хоть и медленно, но достаточно уверенно. Было решено выделить ему для прочтения текст минуты на три, который он, после должной подготовки, сможет прочитать с клироса во время службы, а затем новоявленного кандидата в помощники пономаря отпустили восвояси.
- Мама, я крещёный? – спросил Саша с порога, придя домой, да так уверенно, что мамть чуть не свалилась со стула.
По виду сын был трезв и даже спокоен. Сначала у предков закралась жутковатая мысль, что ребёнок попал в секту, и теперь на их голову обрушатся все ужасы РЕНТВ, но когда стало ясно, что речь идёт об обычном, благословлённом властями православии, все расслабились.
- Не знаю, бабка что-то там крутила-мутила, - нехотя ответила мать. - Нас с братом она в тайне крестила, но тогда коммунисты были у власти, это было опасно в церковь ходить. Тебя тоже куда-то водила, но нам не говорила. Наверное тоже в церковь свою, по выходным она вечно там пропадала, а ты маленький был, дома тебя одного не оставишь, а нам некогда было. Теперь даже не знаю кого спросить.
Саша живо вспомнил горьковатый запах перегара в доме, храпящих на полу родителей и бабушку в тёмном платке с поджатыми губами. Да, что-то было: какие-то слащаво
улыбающиеся старухи в чёрных платочках, постоянные пересуды о чем-то, огромное гулкое здание с запахом свечей и что-то ещё, что никак не хотело помещаться в объектив сознания.
- А в какую церковь она ходила?
- В какую? В собор, конечно. Там все её товарки собирались, слетались как стая ворон, и обо всём сплетничали. Может, там что знают о твоём крещении, наверное, это как-то регистрируется. В общем не знаю.
Мать потеряла интерес к разговору и вернулась в реальным мир – к продолжению турецкого сериала, а у Саши уже зрел план посещения твердыни православия их богом забытого городка – кафедрального собора. Идти было решено в воскресенье, так как по логике вещей именно в этот день все люди туда и ходят. Хотя Саша не вполне понимал, куда там обращаться, и зачем ему самому это нужно, его смутно терзало чувство какой-то незавершённости или отстранённости, когда не знаешь, с кем себя отождествлять, с теми или этими.
Собор возвышался, белел и звенел в самом центре, на исторической территории, охраняемой государством и занятой православной епархией. Он был настолько стар, что почему-то ассоциировался у Саши с грибом-боровиком, достигшим за века колоссальных размеров. Тяжёлые контрфорсы, приземистые купола, гульбище и характерные средневековые оконца вызывали какую-то оторопь, или даже священный трепет. Кажется, историчка говорила, что сюда захаживал Иван Грозный, но Саша в тот момент увлечённо рисовал стилизованный половой член в учебнике соседа по парте, пока тот курил в туалете, поэтому точно припомнить не мог.
Внутри было тесно сумрачно и душно, коптили свечи, звучал рык протодиакона, перекрикивал сам себя хор, и святые сурово поглядывали с потемневших стен. Отстояв длиннющую очередь, Саша спросил по поводу своего вопроса у бабки, стоящей за свечным ящиком, после чего моментально был развёрнут лицом к алтарю, так как народу и без него много, и такие вопросы решаются в канцелярии, а не здесь. Это было неприятно, хотя скорее всего справедливо. Хоть твердыня православия имела историческую и культурную ценность, но находиться во время службы там было неуютно в виду толчеи, духоты и шума. Он уже собрался было выйти на свежий воздух, как к нему подскочила какая-то старуха.
- Чего тут столбом стоишь, сейчас диакон пойдёт? – и принялась теснить его спиной в сторону двери, отчего Саша, попятившись, наступил кому-то на ногу и совершенно смешался.
В затёртой шерстяной кофте, серой юбке и с таким же выражением лица, как у боярыни
Морозовой на известной картине, старуха казалась вполне авторитетным представителем того сословия, что называют «прихожанка».
- Простите, - решился молодой человек, - а где здесь канцелярия?
- Гос-с-споди, Царица Небесная! Воскресный день ведь, какая канцелярия? Все на службе.
С этими словами, одарив на прощание Сашу недобрым взглядом, широко крестясь, старуха поковыляла куда-то в сторону. Мимо, дымя как паровоз золочёным кадилом, бодро прошёл здоровенный детина с рыжеватой бородой на молодом полном лице, облачённый в парчовый стихарь. Сбитый с толку, Саша никак не мог понять, какая ещё небесная канцелярия, и причём тут вообще небесная канцелярия, если нужна обычная справка. Однако, поразмыслив, понаблюдав, как величаво диакон окуривает прихожан дымом из звонкого кадила, как благоговейно кланяется этому дыму народ он сообразил, что и вправду решать бытовые вопросы лучше в будни. Вытерпев ради приличия пару минут в удушливом облаке запаха смеси ладана и паровозного угля, он поспешно ретировался на свежий воздух. На паперти что-то ныл профессиональный нищий с признаками алкоголизма, бегали дети и рассеянно оглядывались по сторонам туристы. После сутолоки храма открытое пространство казалось нарочито пустым и безжизненным.
- Давай спросим у старосты, - как-то запросто предложила регент Катя, выслушав рассказ незадачливого юноши, - пойдём со мной, он сегодня у себя.
В торцевой части церковного дома находилась неприметная дверь, в которую они решительно позвонили. Через минуту на пороге появился мужчина средних лет в очках и с совершенно неяркой внешностью. Одет он был тоже как-то невыразительно: синие джинсы, клубный пиджак и простая светлая рубашка с неброским галстуком. Бросив на обоих посетителей быстрый внимательный взгляд, он чуть улыбнулся и знаком пригласил их внутрь.
- Вот, Павел Анатольевич, познакомьтесь, это Саша, наш будущий чтец, - сказала Катя, как только они вошли в комнату.
В помещении было уютно, чуть пахло дорогим фимиамом, лампа на столе под абажуром давала тёплый матовый свет, а стены были покрашены светлой краской приятного оттенка. О солидном статусе хозяина кабинета говорила дорогая строгая мебель из тёмного дуба: добротный письменный стол, полки с книгами и пара стульев для гостей. Светящийся экран компьютера на столе и чёрное кожаное кресло хозяина и тяжёлый сейф в углу завершали общее впечатление.
- Саша, - представился юноша, как только наступила удобная для этого пауза.
Павел Анатольевич, который внимательно его разглядывал, как-то очень радушно улыбнулся и протянул для пожатия крепкую сухую руку.
- Чем могу помочь, Катенька? – вежливо поинтересовался он, чуть подавшись вперёд и продолжая улыбаться.
Сочетание счастливой улыбки и внимательного проницательного взгляда создавало какой-то отталкивающий эффект, но пасовать было глупо, и Саша просто решил посмотреть, что будет. От него всё равно почти ничего не зависело.
- Отрок Александр полгода ходит в храм, учится церковному чтению, и у него созрел вопрос по поводу его церковного статуса. Он не знает крещён или нет. Вы ведь можете помочь - подскажите куда обратиться, в епархию или…
- Саша, - мягко прервал её Павел Анатольевич, - вас кто-то привёл в церковь или сами пришли?
- Сам зашёл…
- Что ж, похвально, молодёжь нам нужна. Вот видите, Катенька, не все молодые люди шалопаи, не стоит так мрачно смотреть на мир. Вот, прекрасный молодой человек, со здоровым интересами, подающий надежды, из таких потом и вырастают лучшие члены общества. А маргинальный мусор всегда есть, в любом обществе, это как гумус, сорняки, которые, отмирая, обогащают почву. Важно не дать одним разрастись, а другим завять. Так чем я могу… ах да! Так где вас, Саша, могли покрестить?
Коротко рассказав про бабушку, юноша сообщил, что ищет куда ему обратиться. Павел Анатольевич аккуратно поинтересовался, как звали бабушку, и обещал узнать, у кого можно спросить про метрическую книгу.
- Всё-таки вы неправы, Павел Анатольевич, мир добр и гармоничен, я в этом уверена,
- уходя, заявила регент.
- Вы ездили осенью по трассе? – неожиданно спросил собеседник.
- Да, а что?
- В начале осени на дороге много сбитых зверьков, еноты всякие, барсуки. Молодняк выбирается из своих гнёзд и начинает искать приключений. Взрослый зверь не лезет под колёса, а эти проходят через процесс… Саша, вы в школе Дарвина проходили? Какие там механизмы эволюции он открыл?
- Э-э… изменчивость, кажется, и отбор.
- Вот, естественный отбор. Это тоже гармония, и по-своему добро, только в другом масштабе.
- Так разве мы не должны помогать, защищать, бороться? Это же люди, дети, в конце концов!
- Помогать должны, а заставить не можем. Вот вы Александру помогаете, потому что он сам пришёл, а больше никто не пришёл, не из класса, не из школы. Как им поможешь? Пока человек не захочет, ничем ему не поможешь, запомните это, Катенька. Не бросайте святыни псам – потопчут и растерзают. Храм открыт для всех, школы открыты, библиотеки, но мало кто туда спешит почему-то. Зато кабаки полные. Так что делай что должно и будь что будет. Ладно, идите ребята, идите, у меня дела.
Вечером позвонила Катя сказать, что Саша крещён в возрасте пяти лет в кафедральном соборе, с соблюдением всех необходимых обрядов и церемоний. Это сняло волнение предыдущих дней, появилось чувство общности и принадлежности чему-то большему, но что ещё нравилось, что всё решилось само собой, просто и легко, даже номер телефона Сашин как-то узнали его новые товарищи. Но облегчение сразу сменилось новой тревогой, ведь, по словам регента, история ещё не закончена, хоть и осталось совсем немного, всего пара формальностей: получить благословение настоятеля, Сашиного духовника и служащего священника, и в этот момент мир снова стал настолько сложен, что завязался в узел, распутать который казалось совершенно невозможным.
- А Павел Анатольевич… - попытался юноша ухватить ускользающую нить надежды.
- Он строитель храма и ключарь. То есть по факту управляет всеми делами прихода, но не священник, к богослужению отношения не имеет.
Так наш герой столкнулся со странными и запутанным миром церковной иерархии и субординации. Впрочем, несмотря на все формальности, последнее каноническое препятствие тоже разрешилось совершенно буднично в течение пяти минут. Перед началом службы регент подвела отрока Александра к священнику и спросила благословения, вот и всё. Сашу поставили перед аналоем на краю клироса, батюшка подал возглас, храм затих, и юноша принялся зачитывать вслух уже хорошо знакомый текст псалма. Ему казалось, что он надрывает связки и ошибается через слово, но те три бабки, которые пришли на службу слышали только невнятное бормотание, ну и как пару раз чтец дал петуха. Для него самого это скромное событие было торжественным и судьбоносным, отсекающим от прежней привычной жизни ради чего-то нового, волнующего и неизвестного. Возможно здесь, в полумраке пустого храма он впервые отнёсся к чему-то по-настоящему ответственно, чего так долго и тщетно добивались от него взрослые многие годы. Не то чтобы он сильно хотел на клирос или внезапно стал верующим, но сам процесс каким-то образом затягивал всё дальше. Тем боле, что оставлять позади, собственно, было нечего, кроме отживших свои лучшие годы унылых родителей и отравленных собственными гормонами сверстников, влюблённых в своё дурное отражение друг в друге.
После своего минутного дебюта Саша сидел на стульчике в глубине клироса, как ошарашенный, рассеянно слушая течение службы. Певчие негромко, слаженно пели обиход, священник подавал возгласы, бабки изредка перешёптывались, здание потрескивало, город за окном подвывал сигналами автомобилей. Пришёл в себя он только когда священник вышел на проповедь, и его тихие слова пробудили внимание. Вернее сказать, даже не сами слова, а та тишина, которая установилась, когда он заговорил.
«Сегодня во время молитвы я так подумал - какой большой смысл скрывается за привычным высказыванием: «Истина сделает вас свободными»! Во времена Спасителя первый вопрос, возникавший при этих словах: «Что есть истина»? Тогда было много разных философских школ, и все спорили об истине. Для нас христианство ответило на этот вопрос: истина - это жизнь в Духе, присутствие в Духе, и Христос нам дал такую возможность. Чем ближе мы к Богу, чем ближе мы ко Христу, тем ближе мы к истине. Это как свет, в котором всё становится ясным и смысл жизни христианина как раз в том, чтобы к этому свету – свету Божественной мудрости приблизиться.
Спаситель говорит: «Иго мое благо, бремя мое легко есть», то есть бремя Христа, это бремя свободы. Иго - это хомут, который одевают на лошадь, и звучит это как-то непонятно для обычного нецерковного человека, как что-то трудное может быть благим? Чаще всего, приходя в храм Божий, посторонний человек видит какие-то ограничения, каноны, запреты, предписания, которые сразу пугают, кажется, что христианину ничего нельзя, везде какие-то непонятные условности, которые выглядят очень пугающими. Человек видит вокруг себя «бремена неудобоисполнимые», но если в основе этого Дух Божий, то всё сразу меняется, всё становится легко и естественно.
Когда говоришь об этом людям, не имеющим опыта церковного общения, то для многих это камень преткновения, непреодолимое препятствие, которое не вмещается в их понимание. Когда-то атеисты говорили о религии как о сборище суеверий и предрассудков, и для себя они были совершенно правы - их глазами так оно и выглядело. Потому что если сама суть Церкви, сам дух Христа был для них недоступен, если они закрыли свои сердца для истины и духовное измерение для них исчезло, то внешние атрибуты Церкви теряют всякий смысл. И они много говорили о свободе, очень много и очень умными словами её описывали, доказывали, но всё равно получалось криво. Знаете, и многие из них очень хорошие люди, очень умные, честные, искренне верящие в идеалы добра, но без Бога, без Духа Христова ничего путного не выходит.
И напротив, когда человек вдруг обнаруживает в себе вот эту искру Божью… об этом апостол Павел хорошо пишет, что язычники не имеют извинения в своём нечестии, так как в каждом есть Дух Божий, в каждом есть стремление к истине, у каждого есть любовь, совесть, и кто начинает идти этим путём, неизбежно приходит ко Христу. Такой человек может продолжать считать себя атеистом или агностиком, но душа его уже чувствует истину, чувствует Бога. Как компас ориентируется на север, так и душа такого человека интуитивно ориентируется на истину. Есть даже такое выражение: анонимные христиане, то есть люди, которые по душе уже приняли Христа, приняли Дух Божий, но сами этого ещё не знают. И, конечно, такой человек никогда не станет гонителем веры, не пойдёт против своей совести и будет избегать зла, каким бы праведным или полезным оно ни казалось.
И можно спросить, причём тут свобода, вроде как одни ограничения? Свобода в том, что если у человека настроен внутренний компас, то он может поступать по сути вещей, он перестаёт блуждать в суете, в помраченности ума. Видите, гордыня, себялюбие, надменность ослепляют. Они как демоны, которые завладевают душой человека, накладывают шоры на его разум и вынуждают исполнять свою волю. Как лошади накладывают шоры на глаза, чтобы она смотрела в одном направлении, так и грех ослепляет человека. В народе говорят, что пьяному море по колено, вот так и человек помрачённый грехом кажется сам себе свободным и всемогущим. Но человек трезвый, смотрящий со стороны, видит и понимает, что это иллюзия. Что пьяному только кажется, что он свободен, а на самом деле им управляет алкоголь, и пристрастившийся к алкоголю не только не управляет собой, когда пьяный, но не может даже не пить, он уже раб своего недуга. Так же и с гордыней, и с любым грехом – он порабощает и делает человека своим служителем. Только зачастую сам человек этого не замечает, а считает себя свободным. Такая странная штука.
Но если… хм… но, когда мы получаем от Бога дар… дар духовного опыта. Даже нет, скорее так – дар благодати Святого Духа, то в этот момент всё становится просто и ясно. Иго Христа становится лёгким и радостным, и это не метафора. В этом и суть нашей веры, братья и сёстры, что Христос обещал послать нам Духа-утешителя, Духа истины и Божественной любви. И обещание своё Он держит, дорогие мои, именно затем мы здесь, что нам, грешным, собранным во имя Его, Он даёт прикоснуться к этому великому таинству».
Последние слова батюшка произнёс совершенно растроганным, из глаз его текли слёзы, и как он не старался владеть голосом, под конец говорить ему сделалось совершенно невозможно. Прямо на амвоне он достал платок, вытер лицо, вздохнул, перекрестился, глубоко поклонился прихожанам и тихо ушёл в алтарь.
Сашу тогда поразили не столько услышанные слова проповеди, сколько та искренность, с которой говорил священник. У него самого к глазам подступили слёзы, и ему казалось, что он точно знает о чём только что шла речь, хотя не то чтобы повторить её содержание, но даже передать смысл он бы ни за что не смог.
Священника звали отец Владимир, это был немолодой мужчина с интеллигентной внешностью и сдержанными манерами. Он был высок, худощав и немного сутуловат, лысеющая голова была аккуратно пострижена, так же, как и скромная седая бородка. Простое лицо его, казалось, светилось какой-то детской простотой, но взгляд был прямым, проницательным и в нем виделся высокий интеллект. Когда он говорил, то казалось, что либо он заглядывает куда-то глубоко в себя, либо далеко за горизонт, а может и то и другое. Возможно, происходило это от того, что перед каждой фразой он делал небольшую паузу, а может от его манеры держать голову складывалось ощущение, что он к чему-то прислушивается. Позже Саша узнал, что отец Владимир с детства играет на скрипке, от чего сформировалась привычка чуть наклонять голову к деке и прислушиваться.
На следующий день горло у Саши разболелось, и он решил, что простудился, но за пару дней всё прошло как-то само собой. Симптомы странной болезни повторялись с завидным постоянством, пока ему не объяснили, что чтение вслух - это голос, голос - это связки, а связки - это мышцы, которые с непривычки устают и болят. Помимо хитрой грамматики нужно осваивать премудрости скорочтения, обучаться дыханию, ставить голос и артикуляцию. В общем, в сравнении с простыми певчими Саша чувствовал себя каким-то дремучим папуасом, а родные одноклассники казались ему гамадрилами.
Не нужно быть пророком, чтобы догадаться, в какую сторону пошло развитие паренька, и к удовольствию читателя отмечу, что уже через полгода он регулярно читал часы и шестопсалмие. Негромко, не звонко, без характерных погласиц, но правильно и без подсказок. Постепенно оказалось, что храм, это отдельный мирок, со своими правилами, ролями и людьми, их исполняющими. Причём роли эти не менялись веками, что придавало происходящему с юношей ощущение чего-то архаичного и незыблемого.
Люди же, напротив, то появлялись, то исчезали по каким-то своим никому не ведомым причинам. До этого открытия Саша полагал, что училка всегда и везде ходит с указкой, а докторша даже дома в белом халате – он же и в школе, и дома, и на улице, и всегда один и тот же. Но когда в церкви человек мог вести себя одним образом, а на улице совершенно иначе, то по началу это неприятно шокировало. Один раз разочаровавшись в Деде Морозе, теряешь интерес к детским утренникам, а церковь представлялась тем, что должно быть настоящим, не бутафорским, и люди должны быть какими-то… цельными, что ли? Но жизнь показывала обратное, и лучше всего на примере его нового приятеля – алтарника Лёхи, который вечно околачивался на клиросе и в каждую свободную минуту норовил начать рассказывать дурацкие анекдоты.
Вне церкви это было даже прикольно, ведь Лёхе был двадцать один год, он был юморным, простодушным и в целом доброжелательным и справедливым. Но на службе все на него цыкали, шикали и считали балбесом, хоть всерьёз никогда не ругали и обращались добродушно. Он довольно бойко читал, совершая местами одни и те же глупые ошибки, ловко управлялся с кадилом и прекрасно знал, когда что выносить. Но, помимо этого, он знал все сплетни от царя Гороха не только про всё духовенство епархии, но, казалось, про каждого жителя города.
Вообще-то Саше Лёха нравился – добрый и непосредственный, он всегда готов был прийти на помощь или подсказать в неловкой ситуации. Однако оставалось не совсем ясным, зачем он вообще ходит на службы, так как верующим его было назвать трудно. Он даже крестился как-то нехотя и через раз, словно отмахивался от бабушки, которая его сюда притащила. Как-то обмолвившись, что ходить начал ещё до армии, алтарник всякий раз уходил от прямого ответа на религиозные темы, переводя беседу в область скабрезных шуточек.
Однажды, потащив после службы Сашу пить пиво, он разоткровенничался и сообщил, что в армии понял, что бабы и выпивка для него важнее, чем ряса, кагор и старушки. Он тогда пропустил три бутылки, и пока собеседник героически пытался справиться с первой, так развеселился и воодушевился, что наболтал много «важного», о чём молодой человек сразу же забыл. После таких мероприятий Саша чувствовал какую-то внутреннюю опустошённость и лёгкое подташнивание, и в конечном счёте общение с Лёхой стало ограничиваться преимущественно территорией храма.
- Вообще здесь всё не то, чем кажется, - поучительно назидал Лёха Сашу. - Один только отец Владимир нормальный мужик, с пониманием. Понимаешь? Остальные так себе… говорят вроде правильно, но, по сути, совсем не те, чем хотят показаться.
Ладно, скоро сам всё узнаешь. Ты не ссы - если что меня спрашивай, я тут всех знаю. Ты парень нормальный, не пидор и не стукач, так что всегда помогу.
Под «остальными» имелся в виду второй священник, протоиерей Виктор, который называл Лёху пономарём, а тот его недолюбливал. Хотя на вид отец Виктор был весьма представительным: окладистая борода с проседью, длинные волосы с прямым пробором, дорогая ряса с шёлковым подкладом и величавые неспешные манеры. Говорил он нараспев, ласковым и выразительным голосом, что поначалу очень подкупало, а вот петь не умел совершенно, и по словам певчих, вечно подстраивал тритон к основному голосу. Саша не понимал, что это значит, и причём здесь земноводное, но даже он замечал, что сочетание голосов на службе какое-то диссонирующее и даже раздражающее. Отец Виктор очень любил читать проповеди по праздникам, когда людей в храме много, но Саша как-то пропускал их мимо ушей, пока однажды не взял себя в руки, чтобы вникнуть в содержание одной из них.
«Возлюбленные во Христе отцы, братья и сестры! Сегодня в день светлого праздника … мы возносим наши молитвы ко Пресвятой Владычице нашей Богородице и приснодеве Марии, ниспрашивая у неё милосердия и ходатайства перед престолом Всевышнего, вкупе с сонмом святых предстателей наших, и небесных чинов ангельских…»
На этой преамбуле терпение отрока Божия Александра предательски иссякло, и он покинул храм. А вдогонку ему неслось что-то про «столп и утверждение истины» и «скрижали Небесного завета». От такого обилия малоизвестных слов в мозгу его начался какой-то неприятный зуд, который распространялся на всё тело и вынуждал поневоле ретироваться. Если способность выносить подобное называется благочестием, то Саша этим не страдал. Название праздника я пропускаю неспроста, ведь на следующее Богородичное богослужение была прочитана та же проповедь, только с упоминанием соответствующего события, а потом всё повторилось опять. А так как богородичных праздников в годовой череде достаточно, то не заметить этого совпадения молодому и непредвзятому разумному человеку было невозможно. Лёха на это, как обычно, отвернулся куда-то в сторону, махнул рукой и сказал:
- А… это ерунда. Отец Виктор любой текст может запомнить с одного прочтения, и потом всю жизнь повторять. У него всего проповедей восемь, ещё с семинарии. Выбрал самые кучерявые от известных ораторов девятнадцатого века, и шурует, как под копирку. Я сколько слушал, так смысла ни одной из них и не понял, что-то витиеватое и с завитушками.
- Как с первого раза? – не понял Саша.
- Ты о чём?
- Ну, что запоминает с первого раза.
- А, да, это у него талант какой-то. Может прочитать внимательно и запомнить на всю жизнь, до пяти листов машинописного текста. Он сам всем говорит.
- Это у него столько книг в голове? – изумился Саша.
- Каких книг? – рассмеялся Лёха. – Он в жизни ни одной книги не прочитал. Да и зачем? Один раз краткое содержание прочитал и можно пересказывать, а текст книги как перескажешь? Не, ему это не интересно, у него другие увлечения, - загадочно закрыл он тему и увёл разговор в другую сторону.
Саша был несколько удивлён услышанным, но так как не привык долго размышлять над тем, что неизвестно и неинтересно одновременно, то просто не придал этому значения и простодушно забыл.
Меж тем, а я намеренно не ввожу хронологию в излагаемые события, так как внутреннее время штука субъективная, Сашины успехи в чтении решили дополнить музыкальной грамотностью. Приходя в хор, он стоял рядом с Вовкой, студентом консерватории, и пытался подтягивать за ним партию баритона. Вовка хмурился, закрывал одно ухо, но процессу обучения не сопротивлялся. Через месяц «Господи помилуй» и «аминь» на ектениях у Саши стали получаться довольно уверенно, матушка Екатерина растолковала ему, что такое длинна нот и интервалы, и он пробовал одним пальцем отстучать мелодию шестого гласа, а затем пропеть её голосом.
Этих своих экспериментов он страшно стеснялся, так как справедливо полагал, что со стороны, мычание коровы звучит куда музыкальней, чем его потуги, поэтому либо занимался, когда никого не было в церковном доме, на старинной физгармонии, либо мучил синтезатор Касио, который выпросил у соседской девчонки. Последняя была рада избавиться от «этой дряни», пока родаки не передумали и не решили, что пора вернуться в музыкалку, а небитому учителями музыки Саше изящное искусство было даже интересно. Физгормония была хрипловатой, а педали мехов шевелились как ноги столетней старухи, но голос инструмента был приятно живым и гармоничным, чего не скажешь о пластмассовом звучании электроники. Органчику было легко подпевать, оно как-то само лилось изнутри, а когда звук голоса и инструмента сливались-таки в унисон, юноша переживал прилив глупой детской радости, чего тоже сильно стеснялся.
- Ладно, нечего тебе здесь делать, - сказал однажды Лёха перед началом вечерней службы, - пойдём в алтарь.
- А можно, - искренне удивился Саша?
- Ах да, - спохватился собеседник и благодетель, - ты же это… В общем, нужно настоятеля спросить.
- А кто настоятель?
- Ладно, завтра подойдём к Анатоличу, он всё устроит.
- Это к завхозу, - не понял Саша?
- Ха, завхозу! Ты так не ляпни вслух. Павел, во-первых, не завхоз, а ключарь, ну, то есть по должности как бы завхоз, но, по сути, и староста, и казначей, и настоятель. Он храм построил и всё здесь финансирует по каким-то своим каналам.
- Я думал, что храм старый?
- Да, когда-то тут была деревянная церковь, после войны на её месте сделали клуб, а потом здание опять передали епархии, и Павел Анатольевич перестроил его снова в церковь. Кровлю поднял, купол установил, перестроил всё…
- Он бизнесмен какой-то?
- Нет, но где-то в верхах. Тебе лучше не знать, поверь. Если увидишь у него главу района, или генерала, просто проходи мимо, любопытных он не любит.
Так, не знаю на добро или худо, Саша попал в алтарь. За пару дней до этого его, целых три часа, катехизировала какая-то тётка из собора, растолковывая Никео-Цареградский символ веры. Затем пришлось исповедоваться и причащаться, но всё это было интересно и даже волнительно. В конце службы его ввели в полутёмный, как-то по-особому пахнущий храм внутри храма, с кубическим столом посередине, семисвечником с красными огоньками в лампадках и золочёной утварью. С одной стороны алтаря была дверь в ризницу, с другой в «кочегарку», как Лёха называл пономарку, где висело кадило и находился рукомойник. Больше Саша ничего не запомнил, кроме того, что внутри было тихо и спокойно, а когда он вышел на паперть, то казалось, что ноги висят в десяти сантиметрах над землёй.
За дверями храма топтались две женщины, которые не привлекли внимания пока не заговорили, чуть не ухватив нашего героя за рукав.
- Простите, молодой человек, вы верующий?
На вид они были похожи на работниц бухгалтерии, которым доверили проинспектировать вороватого кладовщика, держались скованно, и стояли как манекены с неестественно резиновыми улыбками на напряжённых лицах. Хоть тётки были явно наши, но читалось в них что-то такое, что ассоциировалось с обложкой иностранного журнала о счастливой жизни.
- А что? - удивился Саша такому щекотливому вопросу.
- Вы читали Библию?
- Нет, - сказал он честно.
- А вы знаете заповеди Божьи?
- Ну, - ответил он уклончиво.
- В Библии, Исход, четвёртая глава, двадцатый стих…
Товарка дёрнула говорящую за рукав. Та запнулась, но сразу поправилась.
- Конечно, двадцатая глава, четвёртый стих написано: «Не сотвори себе кумира и всякое подобие…».
- И что? - нетерпеливо перебил её Саша.
- А почему в церквях люди поклоняются идолам? – лица женщин стали не такими приветливыми, в голосе появился напор и нагловатые нотки, как у тех девиц в классе, которые хотели одновременно якшаться со шпаной и остаться на плаву по учёбе и дисциплине. - Ведь иконы - это те же идолы. Разве может истинная вера нарушать заповеди?
- А, - сказал юноша с тоном полного понимания, сунул руки в карманы и пошёл своей дорогой.
Не то чтобы он знал, кто такие сектанты и в чём их особенность, просто, по сложившейся привычке, предпочитал проходить мимо всякий раз, когда это было возможно. Особенно если ситуация выглядела сомнительной. Вообще-то от природы он был любопытен, но жизнь, так сказать, научила.
После этой мимолётной встречи на душе стало как-то неприятно, словно с чистого лесного воздуха вошёл в старый автобус, пропитанный запахом дизеля и выхлопных газов, с тонкой ноткой солидола и перегара водителя. Даже если поездка коротка, потом ещё долго в носу стоит тяжёлая горькая вонь, кажется, что и одежда, и волосы, и кожа источают дым, - вот так и после этой встречи было почему-то неприятно на душе.
Пусть не подумает читатель, что я не люблю сектантов и идеализирую ортодоксию. Лично я полагаю, что всему есть своё место, но, дабы не погрешить против истины, хочу передать переживания молодого человека, без оценки причин, их производящих. Справедливости ради спешу заметить, что у меня лично есть несколько знакомых, которым, напротив, становится нехорошо в православных церквях, зато секты они просто обожают, с удовольствием переходят из одной в другую, и потом бегают с выпученными глазами, доказывая всем новые тезисы очередной истинной веры.
Ещё одним знаменательным событием на паперти была встреча с нищим. То есть старушки перед храмом постоянно о чём-то судачили, и подманивали Сашу к участию в священном празднословии, тут же регулярно появлялись попрошайки, убогого вида с претензией на умственную отсталость, но настоящего матёрого нищего он видел впервые. Тот стоял прямо, смотрел уверенно, но без вызова, размашисто крестился и кланялся в пояс. Загорелое лицо украшала ровная борода, волосы были хоть и сальными, но ровно зачёсанными, одежда выглядела поношенной, но чистой. Перед началом литургии он уже стоял в храме, а после окончания на паперти внятно и открыто просил помощи у прихожан. Когда Саша вышел из церкви, нищий общался со стайкой старушек разного возраста, от сорока до бесконечности, и тема разговора была весьма любопытной.
- Откуда говоришь?
- Нынче из Оптиной пустыни путь держу, а туда со Псково-Печерской обители.
- Чего ж тебя так мотыляет.
- Обет Богу дал, что все храмы Святой Руси посещу, уж не первый год странствую, - сказал он и смачно перекрестился.
- И что, пешком?
- Ну зачем пешком? Мир полон добрых людей – когда на машине подвезут, когда денег на поезд дадут, а когда и пешком, если недалеко.
- А живёшь-то где?
- Во Христе много братьев и сестёр. Когда в обителях, когда приход приютит, когда прихожанин благочестивый, а когда под небом.
- Ну да, на вокзалах небось…
Нищий пропустил ехидное замечание, и, исполненный разумного количества чувства собственного достоинства, перевёл разговор в другую плоскость. По всему было видно, что он человек бывалый и дело своё знает хорошо.
- Но сюда я пришёл ведомый молвой, говорят в этом приходе пророк служит, человек святой и праведный, и хотел бы я, чтобы он за меня помолился, и на путь благословил. Подскажите, кого на приходе за пророка почитают?
Бабки притихли, оглушённые нежданной новостью, но тут одна самая языкастая, та, что вокзалом попрекала, нашлась.
- Так это отец Виктор наш. Сама пару раз слышала, как староста его так и называл: «Вы что пророк?» - говорит. Он вечно всем рассказывает, как надо и что будет, дескать Богородица ему в молитвах открыла. Мы думали брешет, а тут вон как…
Остальные прихожанки молча переглядывались и отводили глаза, ситуация становилась принуждённой. В этот момент нищий заметил любопытного Сашу, приостановившегося на разговор, и сразу развернулся к нему. Надо сказать, что к тому моменту наш герой уже надёжно обосновался в алтаре и читал практически всё из богослужения, прошло, по-видимому, года два от начала истории, и ему, как это принято, выдали старенький подрясник, моментально преображавший школьника в благочестивого раба Божия.
- Благословите, батюшка, - сложил руки в смиренном поклоне нищий.
- Нет, нет, я алтарник, - отмахнулся Саша, - священник ещё в алтаре.
- А тебя как зовут? – приободрился странник и перешёл на более фамильярный тон.
- Александр.
- А меня Епифаний, я паломник и юродивый Христа ради. С кем у вас тут можно поговорить?
- О чём, - не понял Саша.
Бродяга посмотрел на него пристально, но тут же ответил хорошо заученным текстом.
- Приюта попросить, может, послушание какое понести, во славу Божью. Я человек простой, мне не надо много – хлеба корка, в углу лавка, да иконка, чтобы помолиться, да святым поклониться.
Лицо нищего стало каким-то собачьим, а голос приобрёл певучие нотки. Саша шкурой ощутил, перед ним человек опытный, который точно знает, что делает. Когда разговор пошёл в эту сторону, бабки стали терять к нему интерес и как-то непроизвольно рассосались, оставив юного клирика наедине с юродивым. Вообще-то Саша привык к выспренним речам в церковной среде, и воспринимал их как неизбежное зло, стараясь сквозь туман речевых загагулин уловить смысл сказанного. Увы, порой смысла не оказывалось вовсе, но тут он понял, что мужик давно бомжует на качественно новом уровне.
- Наверное, вам к старосте, вон в пристройке дверь с торца.
- А настоятель где? – спросил нищий прямо.
- Настоятель тебя только просфоркой благословит, - скрипучим голосом проворчала, уходя, какая-то старуха. - Парень дело говорит.
- Деньгами не поможешь? – уже совсем серьёзно произнёс юродивый.
- У кого? - не понял парень.
- У тебя, - чуть не выругался собеседник, оглядываясь. - Я завтра отдам.
- Зачем вам деньги? - всё ещё не понимал Саша
- Свечей куплю, - огрызнулся святой паломник, но тут же лицо его приняло приторно слащавое выражение.
Из дверей выходил, поблёскивая на солнце золотым крестом, отец Виктор. Лицо Христа ради юродивого, при его появлении всё вытянулось, глаза подёрнулись поволокой, а рот расплылся в подобострастной улыбке.
- Благословите, батюшка, - сложил он руки лодочкой в глубоком поклоне. - Имею святое благословение предать вам привет из Оптиной Пустыни от настоятеля с братией.
- Господь благословит, - отозвался священник с таким же выражением лица. – Оптина Пустынь - это святая обитель и столб православия земли Русской.
- Не вы ли отец Виктор, о котором я слышал, - вкрадчиво спросил молитвенный странник?
- Да, во святом крещении был наречён в честь священномученика Виктора Дамасского, и служу в этом богоспасаемом храме, - парировал священник елейным голосом, и попытался проследовать мимо, но не тут-то было.
- Много наслышан о вас в святых обителях, поклон вам передают Схиархимандрит Илий и Архимандрит Венедикт из Оптиной пустыни. Велели найти вас, святой отец и ниспросить вашего святого благословения и молитв.
Услышав такие речи, несчастный протоиерей застыл на месте, борясь между польщённой гордыней и чувством опасности. Он плавно обернулся лицом к склонившемуся до земли паломнику, и осторожно спросил.
- Как тебе имя, раб Божий?
- Илларион, грешный раб Божий.
Саша аж подпрыгнул от такого оборота событий, даже открыл рот, чтобы поправить блаженного пилигрима, но сообразив, что никто его не слушает и мнения не спрашивает, вовремя примолк.
- Брат мой Илларион, - ласково проблеял отец Виктор, - ты знаешь, ты, наверное, ошибаешься. Как ты сказал зовут оптинских отцов?
После чего начался тур марлезонского балета, с расшаркиваниями, похвалами и уклонениями от почестей. В конце, когда соперники осознали, что силы равны, бродяга вытащил из рукава последний козырь, попросив у святого отца денег, так как тот славится своим несребролюбием и милостью к сирым и убогим. Протоиерей в дорогой рясе с золотым крестом затрясся мелкой дрожью, глаза его забегали, а рот скривился в кислую улыбку и он как-то покосился, приобретя вид подтаявшей свечи, совершенно не свойственный его обычной величавой осанке.
- Милый мой, - проблеял он почти нежно, - а у меня ничего нет. Мы тут сами бедные, живём как мышь под метлой. Приход то нищий – две с половиной старухи, а расходы безбожные. Ты бы к казначея спросил, Павла Анатольевича, он у нас меценат. Только не говори, что я послал, - заторопился он, спохватившись, - просто постучи и спроси.
Попрошайке ничего не оставалось, как постучаться в заветную торцевую дверь, откуда он вылетел как пробка из бутылки, уже через три минуты, и забыв даже перекреститься, торопливо пошагал восвояси. Святой отец и наречённый пророк, с замиранием сердца наблюдал эту картину из окошка храма, куда быстренько вернулся, после чего ещё месяц рассказывал о происшедшем на все лады, обогащая историю всё новыми подробностями.
Понятно, что больше Епифания-Иллариона на приходе никто не видел, но после его визита Саша обнаружил, что отец Виктор регулярно упоминает в разговорах с прихожанами схиархимандрита Илиа и архимандрита Венедикта из Оптиной пустыни. Один раз он даже стал свидетелем, как тот уверял какого-то мужика, что только что звонил в Оптину спросить архимандрита Венедикта, и тот сказал… хотя перед этим он прошёл сквозь ризницу в сортир, и никакого телефона при нём не было, равно как и в туалете никто не устанавливал аппарата междугородной связи.
Всё это смущало молодого человека, в то время как в приходе росли слухи о небывалой духовной мощи отца Виктора и его пророческом даре. К нему зачастили поникшие женщины средних лет и бедно одетые мужчины, с которыми священник подолгу беседовал весьма наставительным тоном. Поддавшись общим настроениям, молодой человек пару раз приходил на исповедь в новоявленному пророку, но ничего большего не услышал, кроме поучений о благочестии и требований соблюдения обрядов. Особое внимание духовник уделял юношескому целомудрию и воздержанию от соблазнов, происходящих со стороны женского пола, но это было в церкви вроде как принято. Маманя его тоже остерегала по этому поводу, а сверстники, наоборот, друг друга подначивали ко греховному соитию, так что всё казалось уместным. Двух раз хватило, чтобы православие обрело вид весьма сложный и обременительный, как тяжёлые средневековые колодки, сковывающие одновременно шею и руки, которые Саша видел в музее Самарканда. Ситуация разрешилась просто, когда упомянутый святой отец подошёл наедине в ризнице к юноше и стал подробно расспрашивать его сначала о благочестии и целомудрии, затем о гигиене, и в завершении предложил посетить загородную баню, вместе с собой и другими благочестивыми мужами.
Лёха долго хихикал, узнав о проделке протоиерея, после чего довольно серьёзно сказал.
- Не вздумай, это гей-пати, там пидорасы собираются. Мне он тоже предлагал, но я ему обещал зубы выбить, и он отстал. Но ты сам смотри, если не пойдёшь, то он тебе мстить потом будет, а если всё-таки пойдёшь, то потом лучше мужикам руки не протягивай и в тюрьму не попадай. Да, и мне тогда ты больше не друг.
- Да ты врёшь, он же священник…
- Ну ты, Санёк, даёшь! И правда святой отрок. Ну и что, что священник, их таких полным-полно в церкви, особенно в монастырях. В Советском Союзе пидаров сажали, так они в церкви прятались. Прикинь, в монастыре сколько мальчиков? Представь, что музыканта или художника КГБ за жопу поймали, и зоной грозят, а потом предлагают стукачом в церкви работать. Тот становится регентом или иконописцем, там стучит, тут сосёт, у него протекция от органов, деньги, власть. Все в шоколаде! – радостно подытожил он, обрадовавшись собственному каламбуру.
- Что сосёт? – не понял Саша.
- Ты что, дурак? Ладно проехали.
- А зачем его тогда сюда взяли?
- Не взяли, а выгнали. Он в соборе служил, а потом его прогнали, так как он священные сосуды воровал и на деньги мальчиков покупал. Сначала у ювелиров менты обнаруживали, потом в антикварных – сосуды-то серебряные, дореволюционные, да ещё и работы ювелирной. В конце концов вычислили вора, он врал, возмущался, но менты прижали и пришлось признаться. Выгнать невозможно, у него связи, вот сюда и запихнули, на покаяние под присмотром Павла Анатольевича. Извини, если тебе картину мира обломил, всё равно бы рано или поздно узнал. А от Виктора держись подальше – мужик вообще атас.
- Слушай, а им не стыдно? - спросил как-то Саша, когда в другой раз снова речь зашла о содомитах.
- Что ты? У них там целое своё богословие, - хихикнул Лёха. – У них Христос пидор, ученики его голубые, наверное даже Господь Бог того… ну ты понял. Там всё схвачено, это нас они говном считают, а себя элитой. Так же, как славяне, евреи, хлысты разные, мытари.
- Что это, о чём ты говоришь?
- Ох, - вздохнул Лёха, - ну ты даёшь! Вот смотри – есть секта евреев, они думают, что раз Христос был евреем, то они тут главные, а мы типа прислуга. Есть секта славян, они считают, что Христос был славянином, Москва - Третий Рим, и миссия России - объединить славян и спасти весь мир.
- Это как?
- Не мешай, я не знаю, их спроси. Ну вот, есть те же пидоры, есть староверы, которые как бы никониане, но считают, что всё должно быть по древним традициям, домострой там, и всякое такое. Есть типа хлыстов, которые верят, что нужно себя мучить, чтобы потом в рай попасть, есть типа скопцов, которые трахаться запрещают. В общем всякого полно, это я тебе половину не назвал. Там если вдаться – вообще труба дело.
Впрочем, упомянутая беседа состоялась года через два после первого посещения храма, поэтому о некоторых подводных камнях бородатого благочестия Саша уже успел наслышаться. К тому времени хоть и не постоянно, но достаточно уверенно он прислуживал на литургии, читал на вечерни и утрени, и мог петь обиход с требами.
Однако, помимо этого, в его жизни происходило много замечательных событий, о которых нельзя не сообщить моему доброму читателю.
После прихода в алтарь стало ясно, что, по сути, там делать нечего, просто пономарю не с кем поболтать. Однако поболтать можно было и в любое другое время, а в хоре он как-то привык, что богослужение, это по-своему интенсивны и в то же время медитативный процесс. В общем, точить лясы в ризнице было совсем неинтересно, и он искал все поводы чтобы оставаться в хоре. Но были исключения, это те моменты, когда литургию служил отец Владимир. Прислуживать ему было приятно и легко, хотя служил он как-то… несолидно, что ли? Он произносил многие славянские слова по-русски, возгласы подавал скорее обычным речевым голосом, а не нараспев, не спеша вычитывал тайные молитвы, которые иные пробегали скороговоркой, а вот выходы его были скорее формальными, чем величественными, как у тех же иных священников. И вообще, складывалось впечатление, что он не совершает магические обряды и не произносит заклинания, как, наверное, оно должно было быть, а стряпает на кухне, беседуя с уважаемым родственником. Одним словом, всё не то, но как-то уютно и душевно, или наоборот, буднично и просто, - тут Саша сам не мог дать себе ответ, да и не стремился.
Если честно, отец Владимир авторитетом не казался, во всяком случае с первого взгляда. В чём-то он больше был похож на младенца, чем на попа, вызывающего священный трепет. На исповеди он почти ничего не говорил и не спрашивал: сначала зачем-то каждый раз читал молитву, после чего внимательно слушал. Саша ровным счётом не знал, чего сказать и тоже молчал, как болван, на что священник накрывал его епитрахилью, крестил и отпускал. Всякий раз после такой процедуры Саше хотелось смеяться, словно его кто-то щекотал, и от этого он чувствовал себя неловко, но потом заметил, что такая же реакция у многих и успокоился. Но всё равно, на фоне иконы «Спас Нерукотворный», с которой у молодого человека обычно отождествлялось православие, отец Владимир выглядел несолидно - точнее безобидно, или даже умиротворённо.
Между тем, к семнадцати годам одноклассники поуспокоились, и открытая вражда в классе спала. Самые задиристые – Петросян и Васин, которых за глаза называли Петров и Васечкин, ушли в спорт и почти не посещали уроков. Иногда, после соревнований, они могли неделю тупо сидеть с разбитыми физиономиями на задней парте, после чего, придя в себя, возвращались к тренировкам и снова пропадали.
Девицы смотрели на ребят свысока и хвалились взрослыми кавалерами, учителя перестали хамить и потеряли к классу интерес, двоечники окончательно забросили учёбу, а отличники избегали ребят из школы как прокажённых. Если раньше в классе было страшно, то теперь стало скучно до тошноты.
Единственное, в чём все были солидарны, от сверстников до популярных людей из телевизора, что в этом мире каждый должен быть крутым, и кто круче, тому лучше.
Ребятам достаются сексапильные улыбающиеся девицы, девушкам крутые мачо с туго набитыми кошельками, разбитные и дерзкие гоняют на крутых тачках, наглые и самодовольные отдыхают с коктейлем на тёплых морях. На простой вопрос, почему все не живут именно так, почему взрослые трудятся, ничего не имея, молодёжные авторитеты отвечали, что они лохи, зануды и душнилы, что счастлив может быть тот, кто ничего не делает, умеет наслаждаться жизнью и брать от неё всё. Это было весело, это было прикольно и очень заманчиво. В то же время, как именно стать крутым, почему-то никто не рассказывал или постоянно обходил этот самый главный вопрос стороной. Даже у церковных были свои понятия о крутизне: бархатные камилавки, кресты ручной работы, шелковые рясы… да что там – бабки друг перед дружкой статусом мерились, у кого сын офицер, кто за свечками присматривает, кто ближе к алтарю стоит. Только отец Владимир какой-то не такой. Как выйдет на проповедь, так словно с луны свалился.
«Сегодня я открыл святцы в начале службы, знаете, совершенно замечательный день - обретение мощей Серафима Саровского. Вот я человек не молодой, родился в верующей семье, что тогда было нормой. Тогда много было верующих… И когда я был совсем молод, то встречал тех людей, которые знали учеников преподобного Серафима. Это очень ценно, я тогда понять не мог, в силу юности лет, но это живая духовная традиция. Когда читаешь патерик, то всё было когда-то тогда, в далёком прошлом и вроде не имеет к нам отношения. Сейчас наука, медицина, образование, и для веры места вроде как не осталось. Нам говорят атеисты, что Библия - это легенды, почти сказки, и правда, читаешь что море расступилось перед Моисеем, или Спаситель ходил по воде, и вроде как оно не про нас, в далёкие времена, какие-то былинные, а сейчас такого быть не может. И правда, мы каждый день выходим на улицу, садимся в трамвай, идём на работу, и никто вокруг по воде не ходит и чудес в нашей жизни мы не встречаем. Но вот совсем, по историческим меркам, недавно, явился преподобный отец Серафим, и показал, что это не так.
Есть замечательная книга – беседа с Мотовиловым, из которой мы знаем, что Господь с нами сейчас не меньше, чем тогда, во времена земной жизни Спасителя. Евангелие говорит, что апостолы на горе Фавор видели чудо Преображения, когда Он явился в своём подлинном Божественном облике. И они очень просто и очень ясно это описывают, очень искренне, не как что-то фантастическое, а из простоты своего восприятия. Они увидели, что одежды Спасителя стали белы как снег, лицо преобразилось, и на них сошла Благодать Божья, им стало несказанно хорошо там. Один даже предложил поставить три скинии, то есть три палатки, чтобы остаться в этом месте. Так же в день пятидесятницы, Евангелие нам очень хорошо описывает дары сошествия Святого Духа на апостолов. То же состояние лёгкости, радости, тихого такого блаженства, и необыкновенной ясности. И это на протяжении всей истории христианства, дары Святаго Духа сопутствуют христианам. Для этого, собственно, и нужна наша Церковь.
Знаете, когда-то я был молодым священником, и ко мне подошёл молодой человек. Он сказал, что он атеист и комсомолец, но готов поговорить про веру. Тогда это было необычно и даже рискованно, но я увидел, что он человек честный и искренний, и спросил его, о чём он хочет поговорить. А он сказал, что наша вера, и вообще религия - это демагогия, в том смысле, что не оставляет человеку свободы, что любому кто не принимает догматов, Бог уготовал адские мучения. На это я сказал ему, что это не так. Всё как раз наоборот: для всех, кто принял Христа Бог уготовал блаженство. И не где-то там, в будущем, а прямо сейчас, в этой жизни.
Знаете, тогда, помнится, я спросил его, а что его привело в храм, зачем всё это обсуждать со священником, если его мировоззрение уже сформировалось и он убеждён в своих взглядах. И он ответил, что хочет понять, в чём феномен Церкви, почему сюда ходят люди. Он пробовал ходить в разные храмы, и везде какая-то особая атмосфера, которой нет больше нигде - ни в театре, ни на концертах, ни на парадах, нигде, и он хотел понять, что это такое. А это, браться и сестры, это веяние Святаго Духа, ощущение присутствия благодати, которое появляется всегда там, где люди искренне молятся Богу. И если атеист, причём убеждённый атеист, это почувствовал и ощутил, мы можем доверять этому свидетельству, ему незачем врать.
И вот пример Серафима Саровского – ещё одно явное тому доказательство. Это не мифическая древность и не средневековье, это совсем недавно, времена Пушкина и Чаадаева. Почти наш современник. И это знаете, это даёт нам большую надежду. Это говорит, что вера наша жива, вера наша не тщетна. Так что дай нам Господь сподобиться этого дара, дара духовного… дара Духа Святаго, дара Премудрости, радости и любви».
Если бы хоть на секунду Саша усомнился в искренности отца слов Владимира, как он не верил отцу Виктору или Александру, то всё встало бы на свои места, но тут что-то не срасталось. В хоре никто ничего толком не объяснял, певчие были на своей волне и больше интересовались нотами, чем богословием, Лёха, со своим прикладным умом больше был мастером по анекдотам, чем по богословию, а духовенство говорило с амвона очень обобщённо. С горяча Саша начал читать Библию, сперва было интересно, про сотворение мира и гигантов, но потом всё стало настолько мудрёно, что он не одолел даже Бытие. Имея от природы пытливый ум, он не сдался сразу, а, узнав, что христианам вся Библия в общем-то необязательна, попробовал Евангелие. Его встретили те же препятствия, что и в Ветхом Завете, то есть имена, имена, имена.
Тогда он начал читать с середины логично предположив, что сюжет никогда не начинается сразу, обычно автор топчется, мнётся, расшаркивается, описывает природу и всякое такое, и только потом переходит к делу. Метод помог, но легче не стало. Всё то, о чём вещали в проповедях – сплошные чудеса и поучения, и ничего конкретного, о том, как жить.
Если в подворотне подрулит шпана или заболят зубы, вся эта философия про любовь и добро не сильно помогут. Может служа попом в дальнем приходе так и выживешь, среди блаженных старушек, но реальная жизнь - это борьба и с этим ничего не попишешь.
Впрочем нет, в четвёртом классе неутомимые скауты возили их куда-то за город, пожить в палатках. Приобщить, так сказать, салаг к романтике. Смысла всего этого предприятия он так и не понял, и потому легко согласился с мамой: «Съездили только затем, чтобы покормить комаров». Было откровенно скучно, палатки ставить оказалось чрезвычайно сложно, на костре готовить долго, еда воняла дымом, а руки были вечно грязными.
Но на этом «приключения» не закончились, среди ночи мальчишка в соседнем спальнике принялся лягаться во сне, от чего Саша проснулся и никак не мог заснуть обратно на жёсткой земле. Поворочавшись, он выбрался из палатки, и мир предстал перед ним совершенно иным, чем обычно. Во-первых, было тихо: не пели птицы, не звенели насекомые, не гудел привычным фоном далёкий город, не галдели дебильные дети вокруг и даже ветра не было. Во-вторых, над головой не оказалось привычного солнца, только купол неба чуть светился голубым, и все предметы казались чёрно-белыми. На траве лежала холодная роса, а река под крутым берегом, где стоял лагерь, замерла как слюда, подёрнутая пеленой тумана. И было очень тихо где-то внутри и немножко грустно, так что Саша просидел на бревне, не шевелясь до самого рассвета, в каком-то умиротворении и непривычном покое. Он был частью этого мира, ощущал его душой, а мир принимал его присутствие внутри себя. На грубом языке взрослых это, наверное, можно было бы назвать любовью, но само словечко Саше не нравилось. Потом, в электричке он уснул, и проснулся снова самим собой – суетливым, азартным, упрямым мальчишкой, да ещё с головной болью.
Позже состояние странной тишины приходило снова – иногда, как только проснёшься, иногда во время долгих одиноких прогулок по городу, но были ли эти переживания нормальным явлением для взрослого человека, или он просто зависал и тупил как придурок, Саша не мог себе ответить. Поэтому, на всякий случай, никому ничего не рассказывал, и даже побаивался, что кто-нибудь это заметит. В детстве да, в детстве мир был большим, прозрачным и настоящим, похожим на бесконечный переливающийся живой поток энергий, вызывающих грандиозную палитру чувств. В обычную жёлтую фару автомобиля, или в зеркальную ёлочную игрушку он мог глядеть часами, замирая во внутренней пустоте, а калейдоскоп рождал столько эмоций, что где-то внутри даже становилось больно. Но потом жизнь объяснила, что при людях так нельзя, что мама начинает беситься и дёргать за руку, одноклассники сразу подбегают и жестоко бьют по уху, а учителя орут и ставят двойки. Саша понял, что чего бы взрослые ни утверждали про заботу, справедливость или, не дай бог - любовь, самым страшным для них является именно это переживание, за которое они могут прибить. Крики, хулиганство, непослушание, даже воровство не вызывает у них такой катастрофической реакции, как это спокойное тихое состояние души. Поэтому Саша учился быть нормальным, как все, - то есть кричать, драться, спорить, просить конфеты и смотреть телевизор, а о своих странных опытах с пустотой и покоем, в которых всё становится ясным и словно прозрачным, он благоразумно помалкивал. И вот священник в церкви предлагает поставить всё с ног на голову, и оно как бы здорово, что Саша нормальный и чувствовал всё правильно, и подобные состояния души имеют место быть, но это совершенно не про реальную жизнь.
Да, а отец Александр, как окрестил его Вовка певчий - эдакий «крендель с глазурью», приходил из собора по праздникам в их церквушку, чтобы порадовать собой прихожан. А может его так архиерей наказал, за борзый нрав.
Он был довольно молод, наверное, до тридцати, носил длинную чёрную бороду, которую постоянно расчёсывал, и зачёсанные назад волосы, собранные в пучок. Двигался он бодро и говорил свысока, так, словно все вокруг были его подданными. Самым замечательным в отце Александре был его голос, высокий и певучий, он звонко заполнял весь храм до самых глубоких уголков за дальними киотами, и даже немножко вырывался наружу. Сразу становилось ясно, что священник поёт с наслаждением, превращая каждый возглас в небольшую арию.
Гоношистые попы, после посещения Сашей собора, не вызывали особых переживаний, равно как шипящие гуси или лающие псы – кто чем может, тот тем берёт. Но вот мелодии, которые выводил певучий священник, казались ему непривычными даже по меркам собора, где каждый упражнялся как может. Голос отца Александра то смещался на полтона, то уходил куда-то в квинту, то вообще зависал на одном месте, где принято было делать ход. И никаких тон-тон-полутон, тон-тон-тон, полутон. Я уже не говорю про тонику, доминанту, субдоминанту и снова тонику. Да, дорогой читатель, отрок поднаторел в науках, и теперь Лёха, со своим хриплым подтягиванием основной партии вслед за первым голосом виделся ему, в музыкальном смысле неуклюжим медвежонком.
- Так это он теноровую партию поёт, - просто объяснила Катя. - Он не солист, а хоровик. Из-за этого его из консы выгнали – голос хороший, а слуха нет. Как партию тенора запомнил, так вечно к ней скатывается, держать мелодию не может. В хоре петь не захотел, а солистом не стал. Да и в хоре такой яркий голос выделяется, так что вот так.
В отличие от отца Владимира, который сам справлялся со службой, и отца Виктора, который не придирался к пономарям, а делал так, как быстрее, отец Александр требовал, чтобы ему подавали, причём всегда своевременно, без задержек и прямо под руку, от чего Саша часто просил более расторопного и опытного Лёху помочь. И тот легко соглашался, так как Алексашка, как алтарник его называл, был не прочь поболтать или завернуть анекдот прямо перед престолом во время службы. На исповедь к нему Саша пойти ни разу не решился, слыша, как тот довольно громко раздаёт суровые послушания и епитимии нерадивым прихожанам. Проповеди Александр говорил с жаром, всегда кого-то обличая и пугая всеми муками ада.
«Сегодня мы с вами, возлюбленные во Христе братья и сестры, собрались в этом Святом храме, чтобы приклонить колени перед чудом распятого и воскресшего Господа нашего Иисуса Христа. В этот славный и радостный день, я поздравляю вас с воскресным днём, а сподобившихся причаститься с принятием Святых Христовых тайн. Мы помним слова Спасителя: «Сие творите в моё воспоминание», это сам Господь назидает нас собираться в Сятом храме и совершать Божественную литургию, ибо сказал: «Где двое или трое собраны во имя Моё, там и Я посреди них». И мы верим, что сам Спаситель, восседая на престоле славы ниспосылает нам Духа Своего Святаго, дабы наследовали мы жизнь вечную. Это великая милость Господа, который «сошедый во ад нас ради и нашего ради спасения», дал нам завет Божественного служения.
А что может быть важнее для православного христианина, чем спасение бессмертной души ради будущей награды на небесах. Нам Господь уготовал венец славы и место у престола своего в последний день. Но как мы сами относимся к Его великой жертве? Неизмеримыми страданиями Спаситель искупил на кресте нас от вечной муки ада, а мы, подчас, не хотим потерпеть ради Него даже самую малость. Ведь далеко не все прихожане этого святого храма сейчас здесь. Я не говорю о немощных и больных, но кто в силах мог бы ходить всякий раз, когда совершается богослужение. Господь сказал: «Много званых, но мало избранных», немногим посчастливилось приобщиться истинной вере православной, но ещё меньше кто внидет в узкие врата и в радость Господина своего. И скажут тогда те, кого не пустили: «Не мы ли Господи Тебе служили?». Но вы, братья и сестры, помните, что ответит Господь: «Уйдите от меня, делающие беззаконие». Откровение Иоанна Богослова нам чётко говорит, что и святые убоятся в конце времён, а что уж говорить о нас недостойных. В воскресный-то день хочется и поспать подольше, и в гости сходить, и телевизор посмотреть, но как сказал Господь Марфе: «Едино же есть на потребу».
В мытарствах блаженной Феодоры хорошо описывается, как даже малые дела могут помочь человеку в его посмертной судьбе, и мы не должны пренебрегать ни единой возможностью заручиться помощью сонма святых и Заступницы нашей Богородицы, которых мы чтим и прославляем во время церковного служения. Поэтому я, как предстоятель перед Господом, отвечающий за ваши бессмертные души, хочу видеть каждого прихожанина этой церкви если не на каждой службе, то в субботу вечером и в воскресенье на литургии обязательно».
После такой отповеди Саша не мог прийти в себя на столько, что ночью ему снились кошмары. Он не мог разобраться, переживает ли он тревогу, страх или вину, но это было совсем не то, чего он ожидал от религии, когда впервые зашёл в храм.
Через пару дней он задержался после службы, чтобы побеседовать об этом с отцом Владимиром. Тот уже выходил было из алтаря, но, услышав слова юноши, мельком взглянул на настенные часы и остановился, внимательно его выслушав.
- Угу, - сказал батюшка, чуть улыбаясь и глядя в пол. - Ногами стучит, руками сучит, очами вращает, в общем - стращает.
Саша не мог удержаться от улыбки, а священник продолжил уже более серьёзно, но всё же очень добродушно.
- Видите ли, Саша, есть в церкви приверженцы строгости и даже аскетизма. Я не знаю, кто прав, но мой опыт говорит мне, что всё хорошо в меру. И Господь говорит: «милости хочу, а не жертвы», и апостол Иоанн говорит, что совершенная любовь изгоняет страх. Бог создал людей не для страданий, а для блаженства, и учителя Церкви, если пугали муками ада, то обращались скорее к тем, кто совсем далеко отошёл от веры. Знаете, были времена очень мрачные, люди грубые, жестокие и им по-другому было не… по-другому, видимо, было не достучаться. Возможно так, но знаете, Саша, Бог никого не пугает, вера не про страх, а про любовь и мир. Страх плохой советчик, всё лучшее достигается любовью, и в церкви, и в миру.
- Он сказал, что кто не ходит каждый день в церковь, тот в ад попадёт…
- Ой-ой-ой, страсти-то какие! - притворно покачал головой батюшка, - значит, меня туда точно не пустят. Знаете, Саша, отца Александра можно понять, он заботится о том, чтобы люди думали о своей душе. Возможно он полагает, что это его долг как священника. Но никто не ходит на все службы. Понимаете? Нет такой заповеди. Простите, если я несколько категоричен. Первые христиане собирались по субботам, иные святые пустынники приходили на богослужение раз в год, Мария Египетская – великая святая, всего пару раз принимала причастие. Смысл не в том, чтобы выстоять службу, понимаете? Русская Церковь приняла устав от Византии, из самых строгих монастырей, где молились и правда с утра до вечера. Но это монашеский устав, в миру так никто не жил, да и в Греции так служили в одном только монастыре, который финансировал император, остальные приходили в храм, когда могли. Так что, Сашенька, не смущайтесь, учитесь, живите по совести, не делайте людям зла, и пока этого достаточно. Хорошо?
Юноша почувствовал, что как будто внутри что-то оттаивает, дышать становится легче напряжение, преследовавшее его, постепенно отходит. Вероятно, заметив это, батюшка с радостной улыбкой потрепал его по плечу и сказал:
- Не смущайтесь, Саша, нам акула-каракула не почём…
После чего торопливо вышел из алтаря, оставив молодого человека в растерянности и с улыбкой на лице. Что с этим всем делать он по-прежнему не понимал, но на душе сделалось гораздо легче и веселей.
Самым важным источником знаний о том, как устроен мир, была кухня. Дело в том, что после больших литургий духовенство кормили в церковном доме, для чего нанимали повара. Праздничным столом эту трапезу трудно было назвать, но к часу дня, а именно так заканчивалась праздничная служба со всеми требами, духовенство, в виду евхаристического поста, ощутимо испытывало голод. Ехать домой, готовить, обедать и возвращаться к пяти на службу было как-то утомительно, к тому же отпадала возможность частных треб, таких как освящение квартир или соборование больных на дому. Впрочем, зачем я всё это рассказываю? Распорядился Павел Анатольевич кормить духовенство, и спасибо ему за это. Постепенно место вокруг очага стало обрастать жизнью: сначала начали выпекать просфоры, затем куличи и творожные пасхи, выяснилось, что нужно где-то кушать сторожу и дворнику Никите, свечницы, опять же, по полдня сидят за свечным ящиком, не емши, знатных гостей прихода не грех попотчивать - в общем, кухня заработала и быстренько превратилась в негласнй центр приходской жизни.
Но сделаю необходимый шаг назад, чтобы не сбиться с хронологии окончательно. Первый раз Саша попал на церковную трапезу в соборе, как это ни странно. Его, как надёжно воцерковленного, то есть, как только он начал помогать в алтаре, пригласили туда на престольный праздник, вместе со всем причтом. Оказалось, что собор из алтаря и со входа это два совершенно разных места. Несмотря на суету и множество духовенства, здесь было достаточно просторно и спокойно. Саше поручили развести кадило, затем подвели к митрополиту с рукомойником в руках и полотенцем на шее, а позже доверили подержать свечу. Но всё равно, архиерейская служба выглядела настолько торжественно и чинно, что причастность к этому действу рождала в душе что-то с родни благоговейного восторга. Больше всего юношу поразлил иподиаконы в парчовых стихарях, вышколенные до состояния почётного караула, и греческий распев, который исполнили трое монахов прямо с клироса. Саша был так поражён глубиной и звучанием напева, что ещё неделю у него в ушах звучало «докса си Кирие, докса си».
Потом всех пригласили в большую трапезную, под сводами, где пахло рыбным супом и грибами. Перед обедом хором пропели молитву, и когда митрополит благословил застолье, принялись рассаживаться. Саше досталось местечко в конце стола, между какими-то служками, Лёха же сидел с иподиаконами, и вся компания по-дружески над чем-то хихикала. Служки – один молоденький как Саша, другой, напротив, в возрасте - красноречиво молчали, опустив глаза в тарелки, всем своим видом выражая благочестие и смирение. На попытки заговорить, тот, что постарше испуганно покосился по сторонам, перекрестился и глубже склонился над супом, а молодой прошипел: «искуш-шение» - и скорчил такую недовольную физиономию, что желание знакомиться с ним отсохла на корню.
В углу под иконами кто-то читал житие, архиерей благодушно переговаривался вполголоса с ближайшими соседями, одним из которых почему-то оказался Павел Анатольевич, смотревшийся в чёрной водолазке и сером костюме немного странновато среди бородачей в чёрных рясах и с крестами. Впрочем, как почему-то подумалось Саше, может как раз наоборот? Может это они тут экзотические персонажи, граничащие с фольклорным элементом, а он как раз единственный, кто уместен? Но, устрашившись этой крамольной мысли, благочестивый отрок решил думать о чём-то другом.
Как-то раз, а было это на утреней, которая, как известно, служится в нашей церкви вечером ввиду особого рвения к сугубому благочестию, Павел Анатольевич подошёл к Саше и попросил после службы зайти к нему. Спокойно так попросил, тихо, но было ясно, что забыть зайти не получится. Было это примерно через год после того, как наш герой попал на клирос, теперь голос его звучал достаточно звонко, и читал он в общем-то чисто, а горло окрепло и уже не болело. Я упоминал, что к этому времени мутация голоса у Саши закончилась, и он обнаруживал мягкий баритон? Так вот, она закончилась, даже если я об этом не упоминал.
Итак, наш юноша подошёл к заветной двери и нажал кнопочку звонка, стучать он почему-то стеснялся. Стук в дверь - это как голос, у которого есть не только слова, но и интонации, а с какими интонациями обращаться к Павлу Анатольевичу, Саша не мог для себя уяснить. Зато звонок вещь бездушная, от того нейтральная, как равнодушный сигнал светофора.
Дверь открылась, и хозяин пустил его за порог. В офисе ключаря было, как всегда - вроде комфортно, но почему-то неуютно.
- Ты в школе ведь учишься? – начал он издалека.
- Да, - только и смог ответить юный посетитель.
- И какие оценки?
- Всякие, - уклончиво ответил тот, чтобы с одной стороны не соврать, а с другой не осрамиться.
- А родители чем занимаются?
- Не знаю, как все…
- То есть отец бухает, а мать повариха? – чуть улыбнулся Павел Анатольевич.
- Ну да, типа того.
- Как, денег в семье, наверное, мало?
- Хватает, - нехотя ответил Саша, смущённо посмотрев на стоптанные кроссовки, которые уже еле налазили ему на ноги.
- Вот что, - серьёзно приступил к основной части казначей, - раз уж ты итак ходишь и читаешь, давай будем платить тебе зарплату. Ты парень уже взрослый, пора зарабатывать. Поставим тебя в череду, чтобы школу не пропускал, будешь читать и алтарничать. Доход небольшой, но всё же, думаю, лишним не будет. Настоятель не против, так что соглашайся. Да, после литургий можешь обедать со священником. Ну как, согласен?
Саше, которому впервые в жизни предложили не только деньги, но и осознанный выбор, стало как-то не по себе, даже будто чуть закружилась голова, но он вовремя опомнился и произнёс, дрогнувшим голосом.
- Конечно! А когда начинать?
Оказалось, что всё уже решено и продумано с учётом уроков и графика богослужений. Служб выпадало немного, а зарплата превосходила все ожидания юноши.
Так Саша приобщился к святая святых приходской жизни – к трапезной, она же столовка. Сказать по правде, тут он уже бывал, причём два раза, не считая тех, когда приходил сюда за просфорами и с поручениями. В первый раз его пригласили на престольный праздник вместе с певчими, второй на Пасху. Хористы пели за столом колядки, отрывки из пасхального канона и церковное-народное, про Кудияра-атамана и двенадцать разбойников. Кормили вкусно, на столе даже была икра и сладкий кагор.
Саша почти не знал репертуара, но после рюмки тягучего вина осмелел и начал подпевать наугад. Впрочем, подпевали все, даже дворник Никита, всем было весело и казалось, что все здесь равны, нет ни мужчины, ни женщины, ни раба ни свободного.
Обеды будничные, к которым относились и воскресные, проходили куда тише и проще. Кормил всех крупный мужчина средних лет, долгое время служивший коком на камбузе. Там он научился не только быстро и вкусно готовить, но и помалкивать, ничему не удивляясь и ничего не замечая. Он всегда приветливо и по-простецки здоровался, мог легко перекинуться словечком, но никогда не заводил и не поддерживал разговоров с теми, кого кормил. А те, в свою очередь, быстро забывали о его присутствии, и болтали всё, что выходило из их голов, как только рот оказывался свободным. В детстве Саше казалось несправедливым, что невозможно есть и говорить одновременно. Можно же сидеть на горшке, петь песни и в то же время рисовать? Хоть мама этого не любила, но ведь можно же? Но вот в приходской кухне этой дилеммы у него не было, потому что после любимой школы он хорошо усвоил урок жизни: когда кто-то молчит и слушает, лучше молчать и жевать.
В древней церкви христиане не совершали торжественных обрядов, они садились за общий стол, ели, пили, общались и молились. Это называлось «агапе», вечеря любви или дружбы, - на русский язык плохо переводится. Когда Христос спрашивает Петра: «Любишь ли ты меня?», - так это как раз об том. Поэтому в алтаре стоит престол, ну, то есть стол, а литургию называют обедней. Тут даже не нужно спускаться к первобытным ритуалам тризн и жертвоприношений, всё и так понятно – праздник, это собраться с друзьями за столом и хорошо покушать, за весёлой непринуждённой беседой.
Первыми обедать приходили певчие, которым за требы не платили, и они сразу после службы могли идти восвояси. Затем появлялся пономарь, потом духовенство, свечницы и сторож, закрывавший храм на обеденное время. Павел Анатольевич мог прийти в любой момент, но чаще он приходил сразу после священника и сидел, пока все не разойдутся, попивая кофе и беседуя с присутствующими.
Саше и Лёхе Василий - а именно так звали бога кухни и владыку кастрюль, как в шутку дразнил его тот же самый Лёха, - он всегда говорил с улыбкой:
- Здорово, парни! Давайте, садитесь скорей, пока никого нет.
С остальными он общался более деликатно, равно как и они с ним. Отец Владимир обычно говорил, входя:
- Здравствуйте, Василий, что у вас сегодня?
После чего мог попросить чего-нибудь ему не класть, в полголоса читал молитву и садился за стол. Отец Виктор вообще сам молитв не читал, если его не просили, обращался к повару на ты, и с аппетитом кушал всё, что предложат. А вот приход отца Александра всегда был фееричен настолько, что зрелища этого остальные старались избегать. Невзирая на то, что за столом кто-то уже сидит, он размашисто крестился и начинал громко читать молитву. Все переставали есть, все кроме отца Владимира вставали и крестились, и даже повар поворачивался лицом к иконам. Как-то раз отец Александр с улыбочкой спросил отца Владимира:
- Батюшка, а вы почему не встаёте на молитву?
- Простите, отец Александр, я уже помолился, когда пришёл. Вы читаете, я тоже молюсь вместе со всеми, а вставать не всегда нужно. В алтаре же священник, часто сидя слушает молитвы, правда?
- Ну чем у вас тут травят? – направил тогда молодой поп свой яд на повара.
Тот совершенно хладнокровно озвучил меню, после чего спокойно спросил:
- Вам накладывать?
- Ну конечно, зачем я сюда пришёл? Супчику побольше и погуще положи.
Когда на столе появилась наполненная тарелка, случился небольшой конфуз: святой отец, вместо сметаны схватил сливочник и попытался вылить всё его содержимое в солянку, но так как места в тарелке уже не было, то план сей провалился. Однако находчивый иерей не отступил от задуманног, чуть поборовшись с искушением, он принялся наливать сливки тонкой струйкой с осторожностью аптекаря. Все притихли, даже отец Виктор перестал жевать и с любопытством наблюдал происходящее. Решив, что хватит, отец Александр поставил сливки на стол, но тут же столкнулся с новой оказией – тарелка наполнилась настолько, что жидкость, каким-то чудом, шапкой возвышалась над краями, и места для ложки уже никак не хватало.
Но и это не остановило предприимчивого священнослужителя, чуть поразмыслив над сложившейся ситуацией, он нашёл выход, до которого не додумался бы даже я, - взяв чайную ложечку, он принялся по чуть-чуть отхлёбывать из тарелки согнувшись над ней, и придерживая своей левой рукой наперсный крест, чтобы тот не мешал. Когда критическая ситуация в тарелке миновала, он взялся за столовую ложку и вычерпав супу достаточно, вылил себе остатки сливок, приговаривая в полголоса своё фирменное:
- С паршивой овцы хоть шерсти клок…
Повар повёл головой, как бы говоря: «Во как! Ну вы святой отец даёте…», но вслух ничего не произнёс, и невозмутимо взяв со стола сливочник, меланхолично влил в него свежие сливки.
В другой раз Саша задержался на спевке, и пришёл, когда духовенство сидело за столом. На этот раз тут были отец Виктор и отец Владимир, первый как обычно разглагольствовал в своей манере, а второй помалкивал и изредка кивал, что тоже было ему свойственно.
Знаете, я слышал, что прихожане называют меня пророком, - осторожно начал отец Виктор.
Отец Владимир поднял удивлённо брови.
- Да? Не ужели Саул во пророцех? – негромко прокомментировал он.
- Да, но я думаю, что это неправда. Как вы думаете, батюшка?
- Думаю, что Дух дышит где хочет.
- Ну ведь мы же с вами умные люди…
- Да? – отец Владимир искренне изумился.
- Мы же оба понимаем, что в наше время пророков не бывает. Наступают последние времена, а как известно, в последние времена не будет ни чудес, ни пророков. Пророки - это библейские времена, ветхозаветные, последним пророком был Иоан Богослов, и больше их не было. Как вы думаете, батюшка?
Отец Владимир только кивал головой и кушал.
- Батюшка, отец Владимир, что вы думаете, что я сказал, что после Иоанн Богослова больше не было пророков, - повторил отец Виктор громче и настойчивей.
- Да, я слышал батюшка. Я полагаю, что в библейском смысле таких пророков, которые бы официально признавались церковью, конечно, не было. Но были люди святые, которые часто говорили пророчества милостью Божиею. Знаете, иногда и через простых людей Господь открывает свой промысел, но я человек грешный и не берусь об этом судить.
- А то меня бабки пророком называют. А какой я пророк? Простой грешный человек.
Увидев, что от него отстали, отец Владимир попросил некрепкого чаю, разбавленного холодной водичкой, выпил его почти залпом, поблагодарил повара и заторопился уходить.
- Куда же вы батюшка, - окликнул его отец Виктор, теряющий приятную аудиторию.
- Простите, у меня требы в городе, к болящему нужно, обещал быть, - отрезал священник вежливо, но очень уверенно, и вышел.
Впрочем, не всегда отец Виктор был таким благостным и словоохотливым. Когда Саша только начал посещать приходскую столовую, и сидел тише воды, ниже травы, его настолько не замечали, что он мог стать свидетелем невидимой жизни членов прихода: то в ризнице не досчитались бутылки кагора, а сторож пришёл с распухшей мордой и перегарным выхлопом, то свечница жаловалась на уборщицу, что та ворует огарки, но иногда случаи были ещё более пикантными. Как-то раз, упомянутый отец Виктор пришёл с загадочным видом, и как бы невзначай обронил, что его пригласили куда-то армяне.
- Знаешь Василий, - благостно вещал священник, - они ведь тоже православные. У них католикос только взаместо патриарха. Тут большая диаспора, они очень набожные.
Помолчав некоторое время, он устремил взгляд куда-то в окно и, далее пронзая пространство и время, словно во сне произнёс:
- Армяшки… армяшки… они такие темпераментные…
Повар что-то вежливо переспросил, после чего разговор как-то сам собой сошёл на нет. И всё бы ничего, но через день к Саше подошёл Лёха и с заговорческим видом спросил:
- Что там с отцом Виктором?
- А что?
- Вчера припёрся в ризницу, злой как чёрт и бледный как унитаз. Всем недовольный, всё бросает, руки трясутся. Я говорю ему: «батюшка, что случилось?», а он молчал, молчал, да вдруг и говорит так злобно: «Армяне - это сволочи, всех их убивать надо! Прямо с младенчества!» - и больше ничего не объяснял.
Саша рассказал о беседе на кухне, Лёха похабно заржал и, так ничего не объяснив, побежал куда-то делиться секретом.
Если сначала Саша побаивался хамских выходок отца Александра, то освоившись и осмелев, стал ходить в столовую как на аттракцион. В целом последний не был плохим человеком, просто несколько заносчивым и злопамятным, но человеческую речь тоже понимал и с ним можно было договориться. Он очень любил кого-то задирать, а особо он любил поддразнивать отца Виктора, который хоть и догадывался о сути происходящего, но адекватно парировать у него не получалось.
- Батюшка, отец Виктор, ну что говорят, дадут вам очередную награду на праздник?
- Награду? Что вы отец Александр, об этом не приходится и думать. Наши награды на небесах. Мы о наградах и не помышляем, того, что есть, бы не потерять. Век живи – век трясись. Вы там постоянно у высокоперосвященнейшего перед глазами, а мы тут в глуши, владыка о нас и не помнит.
- Да вам вроде как положено за выслугу лет. Когда последний раз вас награждали?
- Ой, и не вспомню. Но не в этом храме. Пять лет назад, на Пасху, золотой крест дали. Это вы там в соборе у архиерея как на ладони, он вам на каждый двунадесятый регалии раздаёт.
- Да какие рыгалии, что вы, батюшка, этот разве даст? От него не допросишься. В других епархиях набедренник и палицу уже через пару лет получают после хиротонии. Я спрашиваю: «награждать будете на Пасху?» - а он говорит: «Зачем вас награждать, это на Рождество награды дают». Спрашиваю в сочельник: «Награждать будут?», а он: «Что вам, Пасха что ли, чтобы награждали?».
- Это мы тут сидим, как церковные мыши бедные, он о нас даже и не вспоминает. Представляете, мне архиерей говорит один раз: «Вам само служение в таком месте - это честь, какие вам ещё награды?», - представляете?
- Да, себя-то он не обидит. Это вся семья их такая, и отец его и дед славились, зять скандальный, внуки ненормальные, дал же Бог нам за грехи наши.
- Я бы хотел, чтобы меня почтили крестом с украшениями.
- Сидим тут как свиньи. Меня, между прочим, в капеллу приглашали, мог бы сейчас на большой сцене выступать в столице, а торчу здесь…
- А почему вы, батюшка, отказались?
- Знаете, уговорили, обещали золотые горы, место в патриаршем соборе. У меня ведь колоратурный тенор, уникальный голос, таких - единицы, а торчу тут, прости Господь.
- Это такой уникальный голос… Великолепный голос! Отец Александр, у вас великолепный голос. А почему вас в столице не оставили?
- Интриги, батюшка, власть сменилась… Вы же понимаете.
- Да, и не говорите, - хорошего не жди. Думаю, мне никогда креста не дождаться. Я уже мастера подыскал. Ну, на всякий случай. Из чёрной кости сам крест, а распятие - со слоновой, очень дорого берёт, даже не знаю. В посты его лучше носить, а в другие дни золотой с каменьями. Как выдумаете?
- А за что вас батюшка награждать-то? - вдруг сменил риторику собеседник. - Награждают за заслуги. Какие у вас тут заслуги на приходе?
Отец Виктор выпучил было глаза, но, взяв себя в руки, принялся елейно улыбаться.
- Вы правы, святой отец, какие у нас тут могут быть заслуги. Одни приходские будни. Только пастырское служение нам утешением, о наградах и не помышляем. Надеемся только на милость Высокопреосвященнейшего.
Такие разговоры они могли вести часами, обсуждая самые глубокие и насущные темы бытия. Во всяком случае как они его понимали. Лёха посоветовал поменьше слушать эту болтовню, а лучше вообще сваливать из столовки, потому что всё сказанное будет передано митрополиту из двух независимых источников и совершенно неизвестно в какой интерпретации, так что любой может оказаться крайним. В другой раз беседа могла пойти в другую сторону, и быть не мене интересной и поучительной.
- Батюшка, а вы знаете, что старухи говорят? – издалека начинал отец Виктор.
- Они много чего говорят, вы о чём именно? – вполне здраво отвечал Александр.
- Они говорят, что кошек кормят.
- И что?
- Что если кошек кормить, то, когда умрёшь, кошечка лапкой тебя из ада за волосы вытащит.
- А, я что-то такое про голубей слышал… Так это волосы, батюшка, надо иметь. Видите, вот мы с вами волос не обстригаем, мы можем в рай попасть.
- Это вы, отец Александр, хорошо сказали, - польстил отец Виктор.
- А ещё края бороды нельзя стричь, это мне старцы наказывали. В бороде вся духовность, поэтому русские до Петра бород не стригли, пока этот антихрист святую Русь осквернять не стал.
- Да, раньше всё было чинно, благородно, по-старому…
- А теперь мода пошла со скоблёным рылом, как у католиков, прости Господи, вот потому святости в церкви и не осталось. Чего вы хотите, если даже духовенство заветов Божьих не соблюдает?
Когда этот благочестивый монолог пересказали отцу Владимиру, тот всплеснул руками, затем схватился за безволосую голову и со смехом произнёс: «Бедный я бедный, вот что, оказывается, было главное!», - так что свидетели невольно рассмеялись.
Сам отец Владимир почти не участвовал в кухонных агапах, поэтому время от времени отец Виктор отжигал соло, пользуясь вниманием собравшейся небольшой аудитории из трёх – четырёх человек. После Сашиных выпускных экзаменов, он, пронюхав откуда-то об этом обстоятельстве, учинил парню форменный допрос.
- Александр, - с приторной сладостью заговорил отец Виктор, - а какие у тебя планы на послешколы?
- Не знаю, - просто признался молодой человек, - наверно, в армию заберут, если никуда не поступлю.
- Такому прекрасному юноше в армии делать нечего. Тебе нужно идти по духовному пути - промысел Божий ведёт тебя на служение в сане или в обители. Тебе нужно либо в семинарию поступать, либо послушником в монастырь. Я как священник полагаю, что тебе уготован божественный жребий проявить себя на поприще духовном.
На этой благочестивой фразе в кухню негромко и без суеты вошёл Павел Анатольевич.
- Здравствуйте, Павел Анатольевич, - ещё слаще заулыбался отец Виктор. - Очень рад вас видеть. А мы тут обсуждаем будущее нашего раба Божьего Александра, служить ли ему в армии или избрать другое поприще?
- Чего там решать! - уверенно заговорил староста. - Мужчина должен послужить Родине, а потом уже выбирать свою судьбу взрослым, осознанным человеком.
- Как хорошо сказано. - отозвался отец Виктор. – Вот, и я говорю, что божественный жребий ему в том, чтобы пойти в армию и послужить Родине.
Саша чуть не подавился картофельным пюре от такой перемены в направлении беседы, а повар лишь повёл бровью, и привычно отвернулся к кастрюлям с безразличным видом видавшего виды человека.
Давайте я сокращу своё повествование, пусть даже у читателя сложится впечатление, что кроме описанных событий с людьми, с которыми мы познакомились, вообще ничего не происходило. Не хочу долго рассказывать, как наш герой пробовал подрабатывать в соборе, как искал новых друзей и возможности, упомяну лишь что в результате он оказался на кладбище. То есть не в смысле клиента похоронных услуг, а как раз с противоположной стороны, то есть вроде работника. Саше поручили привести в порядок оградки старых могил каких-то монахинь, которых ещё кто-то помнил из соборского начальства. Кладбище находилось в черте города и там давно не хоронили, от чего оно скорее напоминало одичалый парк и больше посещалось глупыми школьниками, ищущими приключений, чем потомками упокоенных.
Саша сам недолго как вышел из возраста кладбищенских страшилок, от чего внутренне побаивался находиться среди могил. Напевая, на всякий случай, молитву, он подрубал корни кустарника, скоблил щёткой ржавчину с кривых оградок и мазал их тягучей серебристой краской с головокружительным запахом ацетона. В ветвях деревьев пели птицы, солнышко, пробиваясь через листву, приятно грело, город грохотал и суетился вокруг, создавая ощущение, что погост, это тихий островок посреди гудящей реки жизни.
На второй или третий день оторопь отошла, осмелевший молодой человек даже взял с собой бутерброд, и теперь, организовав себе обед, сидел на облупленной скамейке, меланхолично разглядывая надгробья.
«А чего здесь, собственно, бояться? – рассуждал он про себя. – Живые могут что-нибудь сделать, а эти просто лежат в себе и помалкивают».
Его внимание увлекла мысль, что наверняка покойные могли быть как добрыми, так и злыми, а если и стоит бояться, то злых мертвецов, из которых могут получиться потом приведения, или что-то такое. Рассуждая далее, он подумал – можно ли как-то отличить опасные погребенья от безвредных, и принялся напрягать всё своё изотерическое чутьё, чтобы просканировать «зловещие могилы». Минут через десять, сие праздное занятие ему надоело, так как не приносило желаемого результата.
Захоронения оставались немы и никакой негативной протоплазмы из себя не источали.
Разочарованно вздохнув, Саша вернулся к щётке и серебрянке, но теперь отношение к месту вечного упокоения стало ещё более лояльным.
Возвращаясь после праведных трудов, и ища верный путь в лабиринте оград и надгробий, он обратил внимание, что памятники вызывают у него скорее любопытство, чем оторопь. Какие-то поновей, другие постарше, есть явно дорогие, и совсем скромные. Имена, фотографии, даты, символы. И все эти люди когда-то жили, о чем-то заботились, к чему-то стремились… зачем?
Неприятная мысль холодным червячком проползла вдоль позвоночника: - «Это что, и я что ли? Я тоже стану трупом, буду лежать в таком же месте всеми забытый… зачем тогда это всё?».
Он даже остановился, поражённый столь банальным открытием. Опустевший разум лихорадочно цеплялся за обрывки мыслей, пытаясь найти хоть какой-нибудь спасительный смысл, перед пустотой вечности. «Может они как-то удовольствие от жизни получали, или счастливы были?». Последнее умозаключение мало утешало, но всё остальное вообще казалось безумием – крутизна, тусовки, одежда модная. Куда-то бежать, что-то кому-то доказывать, это вообще глупо – как хомячок в колесе, делать нужно что-то важное, по-настоящему важное.
Придя к такому эпохальному открытию, он отказался от работы на кладбище – зачем тратить время на тех, кого давно нет, да ещё за такое вознаграждение, которого хватит только пива с пацанами попить. То есть до этого аргумент пива с пацанами был достаточно везок, чтобы неделю ковыряться среди могил, а теперь всё.
Ещё следовало бы рассказать про отношения, скажу прямо – непростые отношения молодого человека с девчонками, но я не буду. То есть всем это, конечно, интересно, но зачем посторонним такое знать? Это личное, не расскажу.
Незадолго перед уходом на службу Саша услышал проповедь, которая запала ему в душу и потом какие-то её части часто приходили на ум в самых разных обстоятельствах. Это был вечер, за окном сгущались первые сумерки, и так как свет ещё не зажгли, в храме стоял полумрак. Саша находился на клиросе, а отец Владимир стоял на амвоне против окна, отчего его чуть сутулый силуэт, с бородкой клинышком и круглой головой, отчётливо вырисовывался на светлом фоне. Священник был как-то по-особенному тих и задумчив, и говорил так, словно прислушивался к чему-то еле уловимому в глубине своего сердца.
«Вот, братья и сестры, мы отслужили вечерний чин и помолились Господу. Казалось бы, всё просто и естественно, как всегда, но вот я задумался, какие мы все разные люди и как нас объединяет Христос. Видите, апостол Павел говорит: «Немного из вас мудрых по плоти, немного сильных, немного благородных; но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное», - и это очень интересно. Знаете, это противоречит тому, что принято полагать о вере в Бога. Помните, когда Всевышний явился Моисею, сначала были великие знамения: громы, грозы, землетрясения, то есть всё то, с чем ассоциируется богоявление, но не в этом был Бог, и тут, как сказано в писании: «глас хлада тонка», то есть еле заметное дуновение, и в этом был Бог. Это же какое чудо! Видите, хорошо сказано об этом же: «Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать».
О чём это всё, братья и сестры? Я вот, грешный, полагаю, что речь идёт о внутреннем принятии. Знаете, очень многие люди, хорошие люди, набожные, хотят взять небеса штурмом. Они прямо изготовляются как в бой, учатся бороться с плотью, себя во всём ограничивают, соблюдают все правила и ритуалы, и всё это хорошо делают. Как бы сказать… они полагают, что мир наш - это что-то греховное, помрачённое, и что нужно как следует очиститься, чтобы заслужить Царствие Небесное. И очень для этого стараются, прямо жизни этому посвящают. Если почитать «Божественную комедию» Данте, то там практически никого с Господом и не остаётся, во всех можно найти что-то такое, за что он должен быть приговорён к погибели. И даже есть такое учение, что ад создал Господь специально чтобы мучать грешников. Но Бог говорит: «Не хочу смерти грешника, но еже обратиться ему и живу быти». Понимаете? Мы сейчас говорим о очень важных вещах, говорим о спасении души, о том, что уготовано нам в вечности. И все те люди, которые обретали силу в борьбе с плотью, в борьбе с миром, они полагали себя этим спасаемыми. У католических монахов были даже такие списки грехов, где они считали добрые и злые дела, чтобы заслужить перед Богом прощения. Но это какой-то неживой Бог, знаете, какой-то юридический и формальный. То есть Бог-то един, а понимание такое формальное. И, конечно, при таком понимании только монахи из пещер могут быть спасены, а все мы грешные, и нам рассчитывать не на что.
Но Господь сказал: «Милости хочу, а не жертвы», а ещё сказал: «Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное». А превзойти их трудно, даже просто сравниться с ними по уровню формального благочестия трудно. Но у нас есть надежда, Христос говорит нам так же: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное», и это всё меняет, это открывает нам путь ко спасению.
Словами Христа, не внешние подвиги спасают человека, а совершенно простые человеческие проявления: простота души, отсутствие лукавства, любовь, искренность. Не хитроумие, не сложные какие-то ухищрения, а простота душевная и искренняя вера, как у ребёнка. И тогда всё переворачивается, всё становится с головы на ноги. Бог создал мир хорошо, и сам это засвидетельствовал, Христос спас всех нас, искупив грех Адама, у Бога не забыта даже малая птица, и тем более каждого из нас он ведёт по пути спасения. Не ад Господь создал, а рай, и не придумал для нас земную жизнь как испытание или какие-то препятствия на пути к Царствию Небесному, а напротив, указывает каждому путь к его спасению каким-то личным его способом, далёким от нашего разумения.
И путь, которым мы можем это понять, тот способ, которым мы можем обнаружить в себе волю Божию, лежит в глубине нашего сердца. Он не громок, и не очевиден, и не написан где-то в книгах. Он познаётся в тишине сердца, в искренности и простоте. Если скажут вам, что Господь вон там, в тайных комнатах, - не ходите и не смотрите. Господь всегда здесь, с каждым из нас, и никакой грех, никакое забвение не может нас с ним разлучить. Просто у каждого свой путь, как к нему идти, и каждый должен свой путь обнаружить и выбрать, в простоте своего сердца.
Помните, первым человеком, попавшим в рай, был разбойник, висящий подле Спасителя на кресте. И его путь привёл этого, казалось бы, страшного грешника, ко спасению. Это нам пример, что набожные внешне фарисеи отцеживали комара своими правилами и внешним поклонением, но верблюда поглощали, как говорит Писание, своей гордыней и нечестием. Видите? Мало заслуги в том, чтобы, родившись в набожной богатой семье, сохранить принятый религиозный уклад. Да, такой человек будет внешне для людей праведным, но перед Богом в этом нет заслуги. Куда ценней, если человек родился на самом дне, ничего не видел, кроме зла и порока. и сделал хотя бы малый шаг к Господу. Помните, в притче о затерянной овце об этом говорится?
Да, ещё Господь говорит: «Царство моё не от мира сего». То есть что хорошо для мира, то есть слава, богатство, почести, власть - всё это, для спасения, души не имеет значения. Это может быть полезно, значимо в человеческой жизни и высоко цениться между людьми, но для Царствия Небесного это ничто. Но ещё Господь сказал: «Царство Божие внутри вас есть», и «Если не обратитесь и не станете как дитя, на внидите в Царствие Небесное». То есть как дитя не по уму, а по духу. Понимаете, вот ведь как. Бог познаётся в простоте душевной, в любви, кротости и смирении.
И это понимание чуждо миру, чуждо человеческому уму. Господь говорит, что наступит время, когда всякий гонящий вас «мнится службу приносити Богу». Когда человек приходит к Спасителю, он совлекает, снимает с себя ветхого человека и становится новым. Это Дух Святой преображает его душу, и этого умом невозможно понять, это выше человеческого разумения. Говорится в писании: «Для иудеев соблазн, для эллинов безумие». И ещё: «Враги человеку домашние его». То есть человека преображённого, познавшего Христа, его не понимают, он кажется неправильным, не таким как должен быть праведник или человек верующий, потому что внешне он никак не проявляет видимого благочестия, духовная жизнь, молитва у него внутри.
Говорят: «Один в поле не воин». И это так в обычном мире. Но история церкви говорит обратное – в самые трудные годы гонений Церковь процветала. Святые выстаивали там, где по всем законам мира сего они должны были быть сломлены. И они действовали не силой, не интригами, не хитростью, а терпением и смирением. Представляете? Я так скажу, что и один в поле воин, если с ним Христос. И этот один одолеет полчища, одолеет не силой рук или ума, а силой любви и милости, так как с ним сила непобедимая, сила Божия.
Поэтому, возлюбленные браться и сестры, будем в первую очередь брать из глубины сердца нашего любовь, милость и прощения, и тогда, если Господь благоволит и мы, грешные, сподобимся милости Его, и спасём наши души для вечного блаженства. Аминь».
Хоть проповедь, казалось, состояла из разрозненных мыслей, словно лоскутное одеяло, в целом она была логически связна и завершена с точки зрения смысла сказанного. И как тепло и хорошо может быть под тем же одеялом, Саша чувствовал себя просто и спокойно, когда он её слушал. Священник чуть покачивался и словно немного кланялся прихожанам. По временам он останавливался, подносил палец к губам, поднимал вверх глаза, после чего, словно прочитав на потолке ответ на свой вопрос, продолжал повествование. Сашу всегда поражало то, что отец Владимир видел в той же Библии и в тех же церковных традициях совсем иное, чем другие священники и прихожане, но мир его глазами становился каким-то добрым и честным по отношению к Саше. Может и суровым, но честным.
За пару недель до военкомата он объявил всем церковным, что уезжает надолго, выставил на кухонный стол тортик, и терпеливо выслушивал наставления старших. Повар поделился сермяжной мыслью, что не нужно бояться, но лучше на рожон не лезть, и себя в обиду не давать. Говорить всегда правду, а ещё лучше - помалкивать. Но там скоро сам во всём разберётся и всё будет хорошо. Лёха глупо шутил, что в армии из него сделают мужика и, наконец-то, с ним будет о чём поговорить. Матушка Екатерина, она же регент, сказала, что жалко терять певчего, и что она надеется увидеть его снова. Но все примолкли, когда в столовую вошёл отец Виктор.
Разузнав, в чём дело, он принялся увещать молодого человека о целомудрии и воздержании, о грехах и пороках мира и как блюсти себя в чистоте. В самый разгар этого воодушевлённого повествования вошёл отец Владимир, перекрестился и молча сел за стол. Разгорячённый оратор перешёл на времена далёкие, когда юноша, став мужем, вернётся в храм и станет служить верой и правдой с ещё большим рвением, найдёт благочестивую матушку, или выберет постриг, примет сан и станет столпом православия.
- Как вы думаете, батюшка, - заключил он вдохновенную речь обратившись к обедающему коллеге.
- Я думаю, - совершенно серьёзно сказал отец Владимир, вытерев губы салфеткой, - что Господь сам укажет путь, и раб Божий Александр сам сделает свой выбор, когда придёт время.
После этого за всё время обеда он ни сказал ни слова.
В армии Саше было тяжело, но в основном физически. Морально солдаты так друг над другом не издевались, как ребята из класса, а грубые офицеры были куда более справедливыми и тактичными, чем интеллигентные учителя. Пару раз в увольнительных он заходил в церковь, где с замиранием сердца окунался в привычную атмосферу запахов, звуков и какого-то неуловимого настроения, которое и вправду есть во всех русских церквях. Но теперь оно было как фотография из школьного альбома – знакомо, трогательно, но где-то далеко. Армейские будни заставили жить делом и трудом, сентименты тут были лишними, и подпустить к душе тонкие переживания позволить себе Саша не мог.
Он всё понял про эту жизнь, проснувшись однажды с температурой в лазарете. Тело ломило, сил не было встать дойти до сортира душа томилась тоской, и казалось, что вот-вот покинет его бренное тело. Фельдшер заверил, что из лекарств есть только аскорбинка, рядом не было ни мамы, ни папы, ни грудастой тёти с суровым лицом, которую называют Родина, и всем в общем-то не него плевать. На него, на его жизнь и здоровье, на то, что он чувствует и о чём думает, а если он исчезнет, то никто этого не заметит. Саша тогда не очень хорошо понял, что именно он понял, но это сильно повлияло – он словно в чём-то разочаровался, внутренне собрался и повзрослел.
После демобилизации рядовой Александр имярек сначала съездил к сослуживцам в Уфу, затем посетил Питер - благо там у него теперь были армейские кореша и денег на недолгую жизнь в столице хватило. Только после этого он вернулся в родной город. Здесь всё осталось по-прежнему, как в музее, который снова посетил через несколько лет, только будто осело, стало какое-то маленькое и куцее. Одноклассники разбрелись по жизни - кто-то уехал, кто-то поступил учиться, кто-то сидел на маминой шее, не работал, ныл и отдыхал от безделия при помощи всего что можно пить, курить или глотать. Но основная часть трудилась на скучных безликих работах, веда скучную, безликую жизнь, разбавленную такими же пресными любовными интригами и грязными сплетнями о них.
Саша отпраздновал с семьёй возвращение на гражданку, терпеливо выслушав все тосты и наставления, пару раз напился с одноклассниками, убедившись, что они как были дебилами, так и остались таковыми, переспал с несколькими бывшими одноклассницами скорее не от любви, а из какого-то чувства мести или внутренней сатисфакции, после чего решил, что в прошлом ничего его не держит. Те из ребят, кто армии избежал явно подотстали в развитии и всё ещё мыслили категориями старшей школы, а девицы, порастеряв всю свою былую дерзость, покорно трудились на швейке или в пищевом производстве самым наглым достался прилавок на рынок, чем те даже гордились. Жизнь, о которой все они так мечтали с нетерпением вглядываясь в будущее после школы, вместе с ней и закончилась, превратившись в невзрачные будни.
В церкви, куда раньше Саша ходил, что-то неуловимо изменилось, хоть выглядело всё по-прежнему. Служил отец Александр, который, покосившись на него недобрым глазком, отвернулся, делая вид, что не замечает. Вместо регента Кати на клиросе стояла незнакомая баба с гулей на голове, отмахивавшая хору как капельмейстер, а тот пел только обиход, и звучал совершенно по-солдафонски.
- Нечего там делать, - подытожил Лёха Сашины сомнения. - После того как наш батюшка умер, торчать в алтаре стало тошно.
Он больше не алтарничал, а сидел дома и уже всерьёз побухивал. Оказалось, что около полугода тому назад отец Владимир помер, недолго проболев саркомой. На его место настоятелем поставили борзого отца Александра, повысив последнего до протоиерея, а тот в свою очередь напустил такого благочестия, что в храме остались только православнутые хасиды, хариджиты и фанариоты. Только вместо пейсов и арафаток, чёрные платочки и постные физиономии. Анатолич подогнал казаков, теперь эти чурбаны ряженые строем маршируют по двору, чуть не с шашками. Из нормальных только повар остался, да и тот потому, что умеет молчать и наверняка докладывает Павлу о чём попы болтают. А то с чего бы его держать так долго?
Последний довод Сашу никак не убедил, но вся атмосфера прихода была, пожалуй, отражена верно. Ещё он удивился, когда Лёха назвал отца Владимира нашим батюшкой, что за ним отродясь не водилось, от чего сделал вывод - друган потихоньку спивается.
- А почему ты в собор не пойдёшь, - резонно спросил он. - Ты же и алтарник, и чтец.
- А, - отмахнулся тот, - с архиереем поругались. Когда ты уехал, я попросил орарь, чтобы иподиаконствовать, а он пожадничал.
- С чего так?
- Да он всегда был жадный, как сто евреев. Вся его семейка… А может, и правда еврей, вон посмотри уши какие, хоть холодец вари.
С детства не понимающий подоплёки национальной розни Саша смекнул, что его хмелеющий друг сейчас расскажет всю правду о масонах и рептилоидах, и постарался вернуть разговор в прежнее русло.
- Так что на счёт ораря?
- Так что? Либо прислуживай, говорит, по выходным у меня бесплатно, либо на глаза мне не показывайся. Какая, говорит, мне от того выгода, что я тебе орарь благословлю? Должен быть благодарен, что тебе на приходе деньги платят, у нас тут очередь благочестивых послушников стоит, готовых бесплатно служить. В общем я обиделся и ушёл, а он обозлился. Думаю, что ему Алексашка на меня настучал. Он на всех стучит, даже не стесняется, да и Виктор не лучше, начали владыке в оба уха дуть, он меня вообще в собор приглашать перестал. А после истории с памятником вообще лучше ему на глаза не попадаться.
- С каким памятником?
- А, ты не знаешь… когда батюшка наш умер, прихожане, из нормальных, захотели ему надгробие поставить, даже деньги собирать начали, и чёрт их дёрнул благословения у владыки спросить. Может оно и проканало бы, да они меня послали. А тот встал в позу: «Нет» - и всё. Ладно, тогда Павел пошёл, а этот баран и говорит: «Почему простому протоиерею памятник ставят, а мне нет?». Павел молодец, не растерялся и отвечает: «Так вы, высокопрвосвященнийший, живы, надгробье только мёртвым ставят. А тот своё: «Пусть сначала мне изготовят, а потом я посмотрю». А наш то ему: «Выделите деньги, мы и вам сделаем». А тот: «А на отца Владимира откуда деньги?». «Приход собрал». «Вот пусть из них мне десятину уплатят, а с остального памятник мне сделают, отцу Владимиру не обязательно, невелика птица».
Короче, тяжба почти полгода тянулась, как-то Анатольевич митрополита продавил, начали с эскиза, а тому всё не нравилось - он свой постамент всё выше хотел, а отцу Владимиру всё ниже, пока не дошли до размеров пенька. Кончилось тем, что памятник установили без благословения.
- Как это, - удивился Саша, привыкший к военной дисциплине?
- Приехал из Новосибирска бизнесмен, и поставил от себя в частном порядке.
Удивление Саши сменилось пониманием - к скромному священнику из небольшой церквушки частенько приходили незнакомые люди и подолгу с ним беседовали. По одежде, манере держаться и тому, насколько отец Владимир внимательно к ним относился становилось ясно: люди не церковные.
- Не думал, что владыка такой, - заметил он.
- Да, - неохотно промямлил Лёха, - грех епископа ругать, но… в общем-то мужик не самый плохой – не пидор и не вор, но жадный и интриган. В общем, так как я выступал от имени прихожан во всей этой катавасии с надгробьем, он люто меня теперь не любит. Павлу Анатолиевичу он сделать ничего не может, вот он обиду всю на меня направил. Козёл старый.
- А где памятник-то?
- Где? На кладбище, где ему быть? Хочешь, завтра сходим?
Утром было зябко, и Саша уже думал, что Лёха после вчерашнего не появится, но тот пришёл вовремя, и молодые люди добрались до городского погоста, где в сторонке, среди ещё не обустроенных могил, высился в пол человеческого роста скромный каменный крест с высеченными именем и датами. На чистой, убранной могилке лежали свежие цветы, и по краям торчали из земли огарки церковных свечей.
- И из-за этого был скандал? – как-то даже растерялся Саша.
- Прикинь…
- И что теперь? – скорее про себя, чем для ответа, задумчиво спросил он.
- А что теперь? Бабки решили, что духовный человек от онкологии умереть не может, что Бог этого не допустит. Да и отец Виктор вечно об этом твердил на каждом углу, пока батюшка не помер. Всё стишок ему читал: «Как не горька твоя доля, а всему придёт конец…» - придурок. Теперь его духовником прихода сделали, бабки его чуть не святым пророком почитают, а он и рад. Отец Александр настоятель, в общем нечего там больше делать…
Саше стало грустно, и в то же время как-то легко. Он перекрестился, вздохнул и пошёл с кладбища. Планы были большие, аж дух захватывало: братан армейский его в Сибирь звал, деньги зарабатывать, в Сыктывкаре тоже его ждали, да и учиться он в армии надумал - не жить же дурнем, всяк лучше командовать или специалистом быть, чем на побегушках всю жизнь бегать. Помнится у Высоцкого прозвучал вечный вопрос обидевшегося на судьбу русского человека: «Мне вчера дали свободу, что я с ней делать буду?», а Саша знал, что со своей свободой делать. Ну как знал? – чувствовал интуитивно.
Здесь было бы уместно сказать ласково: «Вот так и закончилась вся эта история», но, конечно же, это не вся история и она не закончилась. Много было опущено размышлений, откровений, анекдотов, сплетен, курьёзов и прочих интересных вещей, которым просто не нашлось места в повествовании. Сашу больше трогать не будем, дадим парню возможность пожить самому. А другие герои моей истории здравствуют и по сей день, каждый строит свою судьбу сообразно наклонностям и разумению, и надеюсь по-своему счастлив. А если кто и помер, то уж судьба у него такая, пришло значит время. Во всяком случае хотелось бы в это верить.
Андрей Попов 15 октября 2026
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Горний путь
© Copyright: Андрей Попов 3, 2026
Свидетельство о публикации №226101501872
Свидетельство о публикации №226101501872
Рецензии