Новый год на носу

Беспородный рыжий пёс с обрубком хвоста и тяжёлыми, свисающими ушами выбрался из уютного тепла своей конуры. Он настороженно прислушался к звуку, нарушившему утреннюю тишину. Сначала животное замерло, вглядываясь в полумрак, затем издало грозное предупреждающее рычание, но тут же радостно замахало хвостом. Несмотря на дружелюбный жест, пёс не покидал боевой позиции, как будто размышляя: «Стоит ли продолжать шум или уже хватит»? Он, то и дело, косил карие глаза на избу, и, услышав едва уловимый скрип двери, принялся вилять хвостом ещё энергичнее.
 Иван Иванович, коренастый старик с седой бородой, осторожно выглянул из дома, выставив наружу свою лысую голову.
 — Кого там нелегкая принесла в такую рань? — проворчал он сонно, но, увидев лишь своего пса Сидора, который не сводил глаз с огорода, успокоился.
Ночная метель постаралась на славу: двор и все постройки оказались засыпаны снегом почти до самых окон. Поверхность была идеально ровной, без единого следа.
 — Чего разоряешься, окаянный? Не зли меня с утра пораньше, только рассвет забрезжил, а ты уже поднял гвалт, бестия лохматая! — Иван Иванович пригрозил ему кулаком.
Однако, в этот момент он заметил в самом центре огорода странное чёрное пятно, которое медленно перемещалось. Иван Иванович поспешно юркнул обратно в хату, по-армейски быстро натянул ватные штаны и стёганку, сунул босые ноги в валенки и, прихватив приготовленную с вечера снеговую лопату, выскочил на улицу. Передвигаясь короткими перебежками, он добрался до дворового колодца и замер. Чёрная точка застыла на месте. Старик, пригнувшись, на четвереньках дополз до края скирды и залёг, выставив перед собой черенок лопаты.
«Ну и морозище!» — пронеслось в голове, когда холод начал пробираться сквозь тёплую стёганную зимнюю одежду. Вдруг чёрное пятно увеличилось в размерах, превратившись в нечто округлое. Иван Иванович взглянул на Сидора: пёс продолжал вилять хвостом, смешно дёргал ушами и выглядел так, будто чему-то улыбался. Снова переведя взгляд на объект, старик едва сдержал крик изумления. Его глаза расширились от шока. Незнакомец, непонятно как  оказавшийся посреди огорода, вдруг широко раскинул руки в длинных рукавах чёрной куртки и затянул громкую, народную песню:
— Ой, мороз, мороз! — на минуту замолчал, затем пробормотал:
— Лютует мороз, окаянный! —  при этом он пытался выдернуть завязшую в сугробе ногу. Движения его были неуклюжими, и, не удержав равновесия, он с размаху «клюнул» носом в пушистый снег.
 Иван Иванович, наблюдавший за этой картиной, с досадой сплюнул. Он выпрямился во весь свой внушительный рост, а в голосе его зазвенела такая сталь, что из неё вышел бы неплохой молот для кузнечной наковальни:
 — Василь, ты какого лешего в моём огороде развалился? Весь праздничный вид мне портишь! — Василий медленно повернул голову. Его лицо, раскрасневшееся от холода, с побелевшими от мороза щеками, выражало крайнее воодушевление.
— Ван-Ваныч, не ворчи! Запрягай своего Кудлая, поедем к моей младшей дочке. Она в положении, внучок просит рыбки, вот и решил побаловать.
— Ты совсем, что ли, мозги отморозил? — опешил Иван Иванович. — Какая рыба в такой холод? На море лёд — не прошибёшь, торосы да сугробы по пояс! — Василь лишь гордо усмехнулся, даже иней посыпался с бровей:
 — А я уже подсуетился! — с этими словами он выудил из-под полы своей чёрной куртки увесистую связку жирной вяленой таранки.
— Гляди, Ван-Ваныч, всё как надо: и просолилась, и подсохла.
Иван Иванович, не теряя ни секунды, рванул к летней кухне. Заглянув внутрь, он с горечью обнаружил, что его осенние запасы исчезли, будто их верховым ветром сдуло. Он окинул двор подозрительным взглядом: снег искрился на утреннем солнце, но, кроме его собственных следов, других не было.  Хозяин грозно зыркнул на пса и воскликнул: — Ну, ты и сторож! У тебя под носом всё вынесли, а ты только зубы скалишь? — затем он снова рявкнул на соседа:
— А ну, вертай всё взад, пока я не разозлился! Ты меня знаешь! —
Василий виновато помотал головой:
 — Не могу, Иваныч, валенки где-то в сугробах посеял, а штаны к бутыли примёрзли, не оторвать.
— Какая такая бутыль? — взвизгнул Иван Иванович. Его командирский тон дал трещину, а руки сами собой сжали черенок лопаты, готовясь к расправе.
 — Ах ты, душа собачья, ты ещё и в мой погреб залез? — голос  Ивана перешёл с яростного шипения на угрожающий свист. Василь, чей чуб был припорошен снегом, утвердительно кивнул головой.
 — Да когда успел-то? — спросил он соседа.
 — Вчерась, под шумок метели, — нехотя признался Василий.
 — Так ты, выходит, всю ночь там пировал? — простонал Иван Иванович.
— Да что там пить-то было... — разочарованно протянул Василь, махнув рукавом.
Ван-Ваныч, неистово размахивая в воздухе лопатой и топая валенками, кричал:
 — Двадцать литров — и это всё, что есть? Маловато? — Василь тяжело вздохнул:
 — Только-только губы успел смочить, а она — бац! И лопнула. — с глубоким отчаянием в голосе он снова затянул:
 — Ой, мороз, мороз!
 Иван Иванович от досады, хлопая ладонями по бёдрам, проговаривал:
 — Бац, и не вишневки, и не рыбки. А ведь новый год на носу!
 Бормоча себе под нос: «Ирод, сам покоя не ведает и честным людям не дает. Приспичило же окаянному шляться по сугробам. Рыбки ему забажилось!»*. Ошарашенный случившимся, он вытащил из летней кухни детские санки и, пробиваясь сквозь сугробы, ворчал:
— Удружил соседушка, ничего не скажешь! Дышло ему в бок. А теперь, Иван, спасай братка-одноклассника. Взглянув на припорошенного снегом, замерзающего Василия, он почувствовал, как сжалось сердце.
— Да пропади она пропадом, эта наливка!
Иван Иванович с трудом погрузил Василия на санки и потащил к дому. Сидор восторженно приветствовал хозяина радостным повизгиванием.
Иванович подтянул сани к своему любимому мерину мышиной масти, отличавшемуся роскошной длинной гривой. Конь нетерпеливо бил копытом, а из его ноздрей вырывались густые клубы пара. Хозяин с немалым усилием переложил Василия в повозку. Быстро сбегав в дом, он стащил с кровати тёплое одеяло и надежно укутал им горемыку. Тем временем его супруга Раиса Павловна застыла на пороге в одной ночной сорочке, набросив поверх плеч пуховую шаль; скрестив руки на груди и обиженно надув губы, она сверлила соседа убийственным взором, от жара которого мог бы растаять лёд, образовавшийся от пролитого между его ног вина. Тяжёлый аромат янтарного напитка висел в морозном воздухе терпким маревом.
Кудлай резво помчался по давно накатанной просёлочной дороге. Яркое солнце сияло в зените безоблачного голубого неба. Василь поначалу затягивал одну народную песню за другой, но внезапно смолк. Иван, то и дело, оглядывался на спутника, однако вскоре не выдержал, остановил лошадь и, отогнув край одеяла, тревожно прислушался к дыханию соседа. Ивану показалось, что тот больше не подаёт признаков жизни. Тогда, стремительно запрыгнув в сани и отчаянно погоняя коня, он во весь опор помчался к районной больнице. Влетев в медицинский кабинет, он громко выпалил:
         — Ольга, там твой батька совсем плох, умирает! — Ольга Васильевна, старшая дочь Василия и по совместительству врач-терапевт, мгновенно бросилась вниз по лестнице. Следом за ней, стремглав, побежали два санитара с носилками. Выскочив на улицу, они обомлели: «умирающий» папаша отплясывал вокруг телеги, зычно распевая во всю глотку народные мотивы. Да так громко, что даже лежачие пациенты вскочили со своих кроватей и гурьбой прильнули к окнам, перекрикивая друг друга:
— Смотрите-ка, бродячие циркачи пожаловали к нам на новогодние гостинцы! — Санитары вместе с доктором безуспешно пытались поймать и усмирить неугомонного танцора. Но Василий никак не давался в руки, то отбивая лихую чечётку, то пускаясь в плясовую. На помощь подоспели ещё двое сотрудников больницы. Соединёнными усилиями, наконец, удалось скрутить и успокоить отца лечащего врача. Даже находясь на носилках, он продолжал сучить ногами, выписывая замысловатые кренделя и вдруг запел любимое:
 — Я люблю тебя, жизнь…
 И в ту же секунду, будто по волшебству, закрыл глаза и разом замолчал. Ольга Васильевна встревоженно приподняла его веки и истошно завопила:
 — Лена, Наташа, живо готовьте реанимацию, у него, наверно, сердце остановилось! — санитары опрометью бежали с каталкой по длинному коридору. Пациента мгновенно раздели и уложили на койку, спешно подготавливали капельницу. Медсёстры отлучились буквально на пять минут, оставив больного одного, но когда вернулись, палата оказалась пуста. Они замерли на пороге, словно поражённые громом от неожиданности. Наконец, Наташа первой пришла в себя и бросилась звать санитаров, в то время как Лена тщательно проверила все соседние помещения. Пациент бесследно исчез.
 Ольга Васильевна позвонила в милицейский участок. Прибывший наряд подключился к поиску.
Иван Иванович довольный, что успел друга и соседа доставить живым и невредимым в больницу, возвращался домой удовлетворённый собственным благородным поступком. Легонько напевал полюбившуюся с утра песенку:
 — Ой, мороз, мороз! — проехав уже почти полпути, он услышал за спиной странный шум в санях. Иван Иванович остановился, приподнял край одеяла и даже вскрикнул. — « Василь!»
 Василий лежал на соломе в чём мать родила. Теперь уже не его ноги, а зубы выбивали чечётку. Посиневшими губами он прошептал:
— Ван-Ваныч, надо бы выпить, в груди трясёт, мочи нет.  И тут Иван Иванович услыхал звуки милицейской сирены, а следом и звуки сигнала скорой помощи. Он в изумлении смотрел на удаляющуюся фигуру Василия, укутанного одеялом. Лишь только следы босых ног отпечатывались на рыхлом снегу.
2002 год










2002 год