Омская мистерия Достоевского

     Александр Петрович Горянчиков, будто бы автор  «Записок из мертвого дома», как нам говорится во введении, погибает сразу после написания своей острожной Одиссеи. Достоевский, осознанно или нет, задает нам таким началом любопытный, но искаженный шифр.

     Если применить оптику Карла Густава Юнга и рассмотреть через нее Александра Петровича, то можно прийти к выводу, что в данном персонаже Федор Михайлович изобразил себя таким, каким он был до острога, после чего символически убил его, констатировав тем самым его нежизнеспособность. Буквально, Горянчиков – это та часть писательского эго, которая не смогла оправиться от каторги. Прежнее сгнило, но из него смогло пустить ростки совершенно новое. Конечно, тут сразу вспоминаются слова из Евангелие от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода».

     Если взглянуть на Александра Петровича через оптику Виктора Франкла, то можно заключить, что он попал в экзистенциальный вакуум (потеря смысла), пройдя экзистенциальный кризис: убийство жены (вина), каторга (страдание) и сломленность, невозможность вновь возродиться на свободе (смерть). Трагическая триада Франкла во всей ее полноте. И, если мы признаем в Горянчикове доострожного Достоевского, а это, я думаю, вполне логично, то создание Александра Петровича есть прямая констатация крушения прежних идеалов.

     Все это довольно просто и понятно, но парадокс в том, что Горянчиков или, так сказать, демо-Достоевский, не смогли бы написать «Записки из мертвого дома», так как они погибли в его пучине. Их навыков и умений оказалось не достаточно, что бы совладать с острожной стихией. Поэтому Федор Михайлович, вольно или нет, вводит нас в заблуждение, так как эти записки написаны им через новую, обретенную в школе омского острога, оптику. А что, собственно, это за оптика?

     Дворянин, амбициозный литератор, окрыленный романтическим влиянием Гоголя и Гофмана, увлеченный светскими идеями социализма (степень этого увлечения неоднозначна. Современные крупные исследователи биографии писателя – И.Л. Волгин, Л.Ю. Сараскина, Т.А. Касаткина – оценивают ее по-разному), вдруг, пережив инсценировку казни, попадает в совершенно новый, чуждый и опасный, незнакомый мир, наполненный убийцами и ворами.
   
     Представьте себе на минуточку, будто вы, обладатель гаджетов и прочих чудес прогресса, оказываетесь на изолированном острове, откуда невозможно бежать, посреди полулюдей полузверей, языка которых вы не понимаете вовсе. И единственное, что хоть как-то связывает вас с прежним миром – книга – оказывается у вас в руках. Но это не привычный увлекательный роман, а Евангелие (чего только не начнешь читать со страха и тоски; однажды, лежа в больнице, я таким вот образом прочел «Голый Завтрак» Уильяма Берроуза).

     И, собственно, как прикажете выживать в такой атмосфере? В большом и грязном, вонючем бараке, наполненном паразитами, вместо теплой и привычной домашней комнаты? Выход только один: наблюдать. Пытаться выявлять, какая невидимая мотивация лежит под внешними действиями. Держать свое сознание в режиме постоянной тревоги, пытаться сознавать все вокруг, сознавать много, болезненно больше положенного обычному человеческому существу.

     А ведь это, представьте себе, есть шизоидная модель взаимодействия с миром. Шизоидный тип личности чужой в нем, так как самый распространенный язык человеческого бытия – это язык чувств и эмоций – недоступен ему. Но у него есть логика, которая прекрасно и органично развивается, так как это единственный способ самосохранения для шизоида в окружающем его обществе. Логикой нельзя почувствовать что-то, но очень хорошо можно выявить причины и мотивации, побуждающие человека к тем или иным действиям. Ввиду этого у меня рождается предположение, что шизоиды потенциально более восприимчивы к пост острожным трудам Достоевского, так как глубина рассуждений в них преобладает над формой и сюжетом.
 
     И вот, Федор Михайлович, в застенках омского острога, постигнув навык шизоидной зоркости, попутно обретя духовную опору в виде религии, уже имея при этом солидный багаж литературного потенциала, превращается в одного из величайших мировых писателей. Или как говорится в поговорке: «не было бы счастья, да несчастье помогло».

     Именно такой Достоевский – прошедший трансформацию – пишет «Записки из мертвого дома», пройдя свое личное подполье и обретя на выходе диплом от Бенедикта Спинозы, на котором написано: «Не плакать, не смеяться, не ненавидеть, но понимать».


                15.10.2026