Чёрный шёлк Аберфан

Посвящается трагедии в Аберфане (Уэльс), 21 октября 1966 года.
В тот день из-за проливных дождей обрушился гигантский террикон угольной шахты. Чёрная лавина шлака за секунды накрыла местную начальную школу, похоронив заживо 116 детей и 28 взрослых. Погибшим школьникам было в основном от 7 до 10 лет. Для большинства из них смерть была мгновенной — они задохнулись под страшной тяжестью породы, ворвавшейся прямо в классы. Несколько дней и ночей под проливным дождём шла отчаянная поисковая операция: обезумевшие от горя шахтёры и матери руками разгребали ядовитую жижу. Погибших детей, чьи лица были обезображены мазутом и антрацитом, родители не могли узнать — их опознавали по уцелевшим деталям: домашним платочкам, заколкам и зажатым в кулачках ярким конфетным фантикам... Эта поэма — крик материнского сердца, прошедший сквозь десятилетия. Помните о тех, кто вам дорог, пока они рядом.

"Чёрный шёлк Аберфан"


Свинцовый дождь Уэльса выл и роптал, 
Нависли горы угольного ада. 
Аберфана безгласный, сырой котлован 
Дышал предчувствием последнего хлада. 

Шёл классный час. Звенел ребячий смех, 
Чертили пальцы буквы на планшетах, 
И осень, рассыпая рыжий мех, 
Кружилась в полусонных силуэтах. 

Вдруг — гул! Как будто треснул небосвод, 
Как будто злой палач швырнул на землю скалы! 
Лавина чёрная, почуяв свой черёд, 
Рванулась вниз, разинув пасть оскала. 

То шла не грязь, не шлак и не руда — 
То шла сама безумная могила! 
И школа захлебнулась навсегда... 
В один глоток. Ломая стен стропила. 

Она в окно увидела ту тьму... 
Как этот вал ломал живые сучья. 
Ей было девять. Девять лишь ему — 
Родному сердцу, что накрыли тучи. 

Она успела ручку приподнять, 
Перекрестилась пальчиком несмело... 
И крик: «О мамочка!» — успел догнать 
Тот чёрный шлак, что задушил их тело. 

Послушайте! 
Если звёзды гасят в тумане — 
Значит, богу плевать на шахтёрский край?! 
Я ногти сдирала на этой поляне, 

Я выла в лицо ему: «Дочку отдай!» 
Рвала эту жижу руками, как звери, 
Кидала лопатой проклятый антрацит... 
Скажи мне, Всевышний, в какой же мере 

Твой замысел детский скелет освятит?! 
За что, узурпатор, за что?! Ответь мне! 
Зачем Твой алтарь пахнет детской кровью? 
За то ли я пела ей песни на рассвете, 

Чтоб Ты её заживо скрыл под землёю?! 
Ты спас Исаака! Ты вывел из гроба! 
Так чем же пред Вами мой ангел грешна?! 
Смотри, как исходит безумием утроба, 

Пока Твоя высь оглушительно тиха! 
Молчит... Только хрип из разорванной груди, 
Да ветер качает оборванный провод. 
Сюда подходите! Смотрите же, люди, 

На этот безжалостный, траурный повод! 
Её откопали под вечер. Стемнело. 
Лежала у парты, в комочек сжавшись. 
Истерзанный ангел. Безликое тело. 

Лицо — словно маска, в мазуте пропавши. 
Её не узнать. Ни ресниц, ни улыбки, 
Лишь детское платье изодрано в клочья. 
О боже, исправить бы эту ошибку, 

Вернуть бы обратно ту прошлую осень! 
Я пала на землю. Обняла колени, 
В беспамятстве тронув холодный подол. 
И вдруг среди тёмных, удушливых теней 

Мой взгляд на кармашек открытый упал. 
Там грелся в грязи, одинокий и яркий, 
Кусочек фольги — золотой херувим... 
То фантик конфетный, дешёвый и маркий, 

Что утром мы вместе держали с двоим. 
Она его прятала, пальцы сводило, 
Когда потолок рушился, крался к ней мрак. 
Под партой дубовой, где пахло могилой, 

Она согревала малюсенький знак. 
Ей виделось солнце, конфетная сладость, 
Ей чудился мамин, спасающий шаг... 
Пока эта бездна глушила их радость, 

Фольга полыхала, как сломанный стяг. 
И фантик сиял, как безумный маяк, 
В кармашке, где детское сердце спало... 
Я выплачу очи. Моё это лето. 

Оно вместе с дочкой во тьму утекло. 
Зажмите ладонями уши и войте! 
Скребите асфальт, задыхаясь в пыли! 
Оркестры траура, громче застройте, 

Мы самую хрупкую жизнь не спасли! 
Каменеют ладони. Вокруг — тишина. 
Ты на рученьках мамы легка и нежна. 
В любимом твоём, ситцевом платьице с розами, 

Омытая мазутом и горькими слёзами... 
Сквозь гарь антрацита, сквозь сырость земли 
Пробился твой запах. Из самой дали — 
Твой запах печенья, парного коровьего молока... 

А кожа — бела, и рука холодна. 
Я стираю мазут с твоих маленьких губ, 
Мой разрушенный мир, мой задохшийся труп. 
Твоё платье в крови, твои пальцы как лёд, 

Больше сердце в груди никогда не забьёт. 
Только фантик зажат в кулачке до конца... 
Спи, мой ангел, без капли живого лица. 
Баю-бай, моя крошка, под партой темно, 

Больше уголь не хлынет в живое окно. 
Больше страшная гора не пойдёт на таран, 
Не разорвёт твою школу и наш Аберфан. 
Я качаю тебя, прижимая к щеке, 

С этой яркой обёрткой в разбитой руке. 
Пусть земля тебе будет мягка, как атлас... 
Бог забрал тебя заживо прямо из класса. 
О, Матерь Христа! Пресвятая Мария! 

Услышь этот стон из глубин Аберфана! 
Тебя вопрошают рассветы седые, 
Тебя умоляет сквозная ладонь! 
Ты, Матерь Всего Неугасимого Света, 

Должна же понять мою смертную высь! 
Ведь ты своего пеленала рассвета, 
Хранила Иисуса, молясь за кулисы. 
Ты видела крест и багряные гвозди, 

Но Твой — воскрешён, Он сияет в раю! 
А мне лишь швыряют на кладбище грозди, 
Закопав под шлаком девчушку мою! 
О, если бы можно! Ломайте мне ребра! 

Я сердце готова руками схватить, 
И вырвать наружу, до чёрного гроба, 
Чтоб только её на земле воскресить! 
Куняло и небо в немой позолоте, 

Когда эти крохи уходили во тьму... 
Зачем вы, созвездия, ярко живёте, 
Пока я дитя отдаю палачу?! 
Как теперь мне дышать? Как ходить по земле? 

Твои светлые косы — в налипшей смоле. 
Я кричу в небеса, задыхаясь от слёз: 
«За налоги от шахт Ты её мне унёс?!» 
Спи, мой маленький гномик, забудь этот ад, 

Где лопаты шахтёров по трупам звенят. 
Ты усни, моя доченька, мама с тобой... 
В эту чёрную ночь. В этот вечный покой. 
Прижмите детей своих крепче к грудине, 

Пока они дышат, пока они есть! 
Ведь мир наш — лишь фантик в угрюмой пустыне, 
Где смерть оставляет зловещую весть... 
И рушится в бездну шахтёрская честь. 

Своими руками, что землю ломали, 
Отцы под углём погребают детей. 
В гробу — белой розы бутон увядавший, 
Как плач материнский средь этих ночей. 

И город, зажатый в тисках похоронных, 
Поёт над рядами остывших сердец — 
То реквием душ, в темноте погребённых, 
Где бездна забойная — общий конец. 

Они ещё пахнут пронзительно детством — 
Конфетами, домом, парным молоком... 
Но маме осталось безумное наследство — 
Игрушки, застывшие в классе пустом. 

Она прижимает к губам их одежду, 
Вдыхая тепло, что ушло навсегда, 
И падает навзничь... И шепчет: «О Боже, 
Зачем мне дышать, если нет её здесь?» 

И крик этот дикий сдирает по коже 
Последнюю краску, гордыню и спесь. 
Мужчины, ломавшие скалы годами, 
Рыдают в ладони, согнувшись дугой. 

Их крошечный ангел с седыми крылами 
Уходит под землю, в забойный покой. 
Опомнитесь, люди! Бегите сквозь стужу! 
Хватайте, целуйте, держите своих! 

Пока их дыхание рвётся наружу, 
Пока ещё бьётся сердечко у них! 
Любовь — это всё, что осталось на свете, 
Единственный щит от безумия тьмы. 

Прижмите того, кто сейчас на рассвете 
Стучит в вашу грудь среди вечной зимы. 
Обнимите тех, кто сегодня с вами, 
Кто дышит в плечо, кто касается рук. 

Не тратьте минуты на ссоры с годами, 
Пока не замкнулся карающий круг. 
Ведь завтра — лишь призрак в угрюмой пустыне, 
А жизнь — это выдох и беглый экстаз. 

Любите! Держите! Молитесь отныне 
За каждое «рядом»... за каждый ваш час.
«Любовь не умрёт» — сквозь забойные бездны
Священный псалом сокрушает наш страх.