CulT 1941-2054 легенды о РР

CulT 1941–2054. Легенды о РР - повести




Рэп в клетчатых пижамах


Где-то в коридорах пятнадцатой психиатрической больницы…

— Тише, друг. Успокойся, концерт кончился, — говорил тощий, усталый от жизни медбрат в синем комбинезоне, жестом показывая напарнику — тоже в синем — начинай.

Второй комбинезон — плотный, с волосатыми руками — молча отстёгивал ремни, удерживавшие тело.

Скрюченный человек на каталке пытался подняться. Он не мог остановиться и всё говорил, в полный голос:

— …как и прежде подъезды приносят отчаянье — этот схватил нож нечаянно, тот умер случайно. Птицы скорби стенают и кружат над грешными головами… — читал пациент, находившийся в полубессознательном состоянии.

— Тсс. Спать… спать… — холодная игла с успокоительным погрузилась под кожу известного рэпера Мопса. Первый тощий санитар сработал незаметно, профессионально.

Шаги навстречу. Гулкие — новые ботинки цокают каблуками.

— Ну? Как по инструкции? — лысеющий доктор в белом халате и роговых очках тут же узнал постоянного клиента. — На платное, в люкс, как обычно.

Приблизительно раз в два года кумира молодёжной хип-хоп культуры Мопса неизбежно срывало с катушек.

— Пал Сергеич, опять быстрый! В полтора раза превысил максимально допустимую дозу. С его-то опытом, — отчитывался худой медбрат, стирая со лба едва заметную испарину.

— Работа артиста такая. От зелени до первого снега, — второй плотный «комбинезон» захлопнул чемоданчик и подхватил обмякшее тело рэпера.

Сто восемьдесят три страницы, одни рецидивы. История болезни в руках доктора бывала не раз. Клиническая картина служила пособием для местных интернов — она так и не попадала в архив. Дело обрастало новыми подробностями.

— Врачебная этика, репутация. Ясно вам? — Пал Сергеич начальственно посмотрел вслед поддерживающим.

Первый «комбинезон» обернулся и кивнул.

«Будем молчать — Пал Сергеич выпишет двойную премию», — понял медбрат.

Отделение интенсивной терапии. Палата повышенного комфорта…

— Брачо, живой? — сосед тормошил за плечо Алексея Собакина. — Проспишь хип-хоп революцию! Вставай, гоу на тусу!

— А… Чё? Башка раскалывается, — сморщившись, будто старик, отвечал Мопс. — Байсад, братишка, ты?

— Тебя пичкают гадостью! Снимай трубки и в автопати! — звал Вася Садобаев, кент, протягивая бутылку с кефиром. — Правила игры наши! Покинем лабиринты!

Мопс вырвал жало капельницы и отбросил прозрачный провод.

— Бро, разум побаливает. Есть чё?

— Направо по коридору выход. Там ждёт Синица, звонил ему, — отвечал Байсад, помогая встать на ноги.

Коридор пуст. Вечер. Персонал, видимо, ужинает.

Шаг, другой… ватные ноги шатают тело, всё кружится. Дверь. Свет лампы ресепшена ослепляет, подавляя волю. Медсестра склонила голову — она дремлет над бумагами. Шаг, ещё. Голос из-за приоткрытой двери с надписью «Главный врач»:

— Всё как обычно. Состояние полного неадеквата. Минимум три недели он у нас под присмотром, — объяснял Пал Сергеич пожилой женщине в сером пальто.

— А что с ним? — беспокоилась та. Слёзы текли по морщинистой щеке.

Пал Сергеич вздохнул и продолжил:

— Ну, поговорите, увидите что.

«Мама, забери! Мне холодно», — отворил прямоугольную дверь, обитую кожей. Внутрь зашёл трясущийся Мопс. Он не выдержал внезапно накатившего приступа паники.

— Лёша! Сынок! Ты что? — всплеснула руками пенсионерка и бросилась к парню в клетчатой пижаме.

Он всё стоял столбом, а в глазах сквозила пустота. Запах волос, старый коричневый шарф. Седые пряди, морщинистые руки.

— Стойте… — выдохнул он. — Вы… не моя мама.

— Лёшенька, это я. — Старушка заплакала и осела на пол.

Тут Мопс увидел кастрюлю в руках. Ёмкость задрожала — суп медленно пролился на махровый ковёр. Внутри него что-то перевернулось. Почти. Но в голове в этот миг случился новый разрыв. Лицо стало безвольным и равнодушным.

Он отступил назад и упёрся в прохладную стену кабинета.

Сергеич незаметно нажал потайную кнопку, вмонтированную в днище столешницы.

Трое мускулистых санитаров появились сзади — двое скрутили руки, последний уколол в плечо.

«Три дня отключки», — успел подумать Мопс. Обстановка знакомая, до боли.

Стало приятно и легко, сознание плавно его оставило.

В комнате с белым потолком и широкой диагональю 60 дюймов…

Телевизор жужжал, изображение на мониторе погасло. Вместо пушистых зайчиков на кустистом лугу появился силуэт военного.

— Нет!! Уйди, исчезни! — он видел, как трещит штукатурка, побелка сыплется с потолка.

Кладка красного кирпича рушилась — с хрустом осколками проседала под мощным стальным траком. Вибрация гулом обволокла всю палату. Позади виднелся утренний свет столицы. Поклонники неистово блажили и скандировали: «Мопс, Мопс!»

Танк, сверкая тёмно-зелёным глянцем корпуса, въезжал в палату. Стальной зверь выпятил дуло в лазурные небеса, люк отворился, как сорванная пивная пробка…

Мопс забрался на башню и обнял пухлого бородача с дреддами в костюме цвета хаки:

— Боха, и ты, братишка. Гони до Павилецкой, встанем у гостиницы, — Мопс взял в руку беспроводной микрофон и дал речитатив:

«Москва, раз-два — раз-два. Здесь сорок седьмой квартал, Боха, Байсад и Мопс из центра, а также пять пухлых тёлочек».

Байсад почесал лысую голову и попытался остановить:

— Братан, ты палишь контору. Пошли, склеим кораблики из фольги…

— Не дури голову, они ждут нас…

Синие комбинезоны намертво прилипли к толстому небьющемуся стеклу.

— Смотри… он стену облизывает… — говорил тот, что плотный, и с шавермой в руке.

Тощий повернул ключ палаты и уложил Алексея на кушетку:

— Тише, мы рядом. Чего тебе…

Запах лекарств вдруг ударил в нос.

«Нашатырь» — опознало привычное ко всему обоняние.

— А… а… где я… сига есть? — реальность потихонечку возвращалась.

Плотный выкрутил из пачки штуку «Парламента», скрутил колпак сигнализации и протянул Мопсу:

— На, кури! Подпишешь сыну «Дорогу Города»? Фанат твой.

— Чувак, не вопрос. За пивком сгоняешь? — ответил Мопс, утирая пот, льющийся ручьём с мокрых волос.

— Базар, — ответил санитар и протянул руку. — Колян Парамонов.

— Клочков Санёк, — донеслось из дверного проёма.

Он протянул компакт-диск и ручку:

— Мопс, расскажи про Приэльбрусье, как Вы взорвали гостиницу? Я по телеку тогда репортаж видел, — попросил он и добавил:

— Санёк, принеси полторашку «Балтики», в раздевалке сумка синяя…

Четыре минуты спустя…

— Ашш… Ещё холодненькое, — Мопс жадно хлебнул, на треть опорожнив ёмкость, и повёл рассказ:

— Где-то в Приэльбрусье, лет 6 назад… — бульк, бульк. — Бабок больших тогда не имели. Ставок на хиты — тоже. Двухтысячный встречали в Крестном Ходе, у подножия горы. Тогда списались по «аське» с исполнителями из Краснодара, Твери, Тюмени, Казахстана… Там мы и сдружились, основали лигу свою…

Парамон затянулся дымом и настоял:

— А взрыв тот? Как ушатались до такого?

Мопс продолжал, прислонившись к зелёной перекрашенной с прошлого заезда стене палаты:

— Спор дурацкий. Кто взорвёт публику — тому иномарка из общака. Типа приз. — Мопс отобрал окурок и жадно затянулся:

— Так вот, упоролись мы как свиньи. Представь: 12 человек в ледяной глуши пошли на экскурсию. Ботаник ещё с нами был — всё про бабочек. А мы парики сняли и всю дорогу над ним. В покатушку. Я решил вести сам и… чуть не потерялись мы.

— Промёрзли, как сволочи — долго блуждали. Грибы у нас с собой — на сбор не рассчитывали.

Мопс стащил с кровати одеяло, его знобило:

— Вернулись на базу отдыха затемно. В гостинице — холод сучий. Вот и включил я плиту на обогрев хаты. А сам к Байсаду за куревом через дорогу в соседний домик погрёб. Уснул там. А чайник залил конфорки — кто-то из тусы поставил, забыл.

Колян Парамонов нахмурился:

— Ну, Мопс, Лёха. Про взрыв когда?

— Да погоди ты, — отмахнулся Мопс.

— Кто чайник поставил? — не унимался Парамон, выпучив глаза от возбуждения.

— Ботаник этот. Тачку захотел себе. Да сослепу домиком ошибся. Чайник свой мне закатил. Так я и стал рассекать по Москве на Бугатти. Мусора нас тогда сильно…

— Парамонов, Клочков, вы охерели совсем? — гневный низкий голос Павла Сергеевича прервал беседу. Главврач Сергеич стоял на пороге. Его не заметили вовремя.

Ещё три дня полного беспамятства…

— Вон из палаты! — голос Сергеевича обретал верхние тона. — Собакин, тихий час!

Колян и Санёк судорожно сгребали мусор в пакеты, а затем пятились к выходу.

«Зассали, краснорожие», — подумал Мопс, увидевший попавшихся на выговор собутыльников. Он повернулся к стене. Спорить не хотелось.

Предательская игла вновь впилась комаром, и поток холодной струи побежал, обжигая всё на своём пути.

— Эй, парни, пока нельзя шуметь! Говнюк Сергеич только свалил! — оправдывался Мопс.

Люди в клетчатых пижамах окружали. Молча.

— Синица? Боха?.. И ты, Байсад? — удивился Мопс. — Вас тоже… того?

Синица, бритый доходяга с орлиным профилем, поправил рукава халата и прогнусавил:

— Принёс кассеты. Сейчас запишем новый тречок. Готов?

Мопс присмотрелся и понял: «Кассет нет. Обманывает!»

— Эй, Мопс, чувак! Держи, текст написал! — Байсад пригладил лысину и вынул из кармана исписанный листок. Неразборчивый текст не читался.

— Чё за шляпа? Зачем задом наперёд, как у арабов? — шелест простыни заглушил ответ.

— Бит… бит… бит… бит… — голос Бохи плавал в урчании танка, выезжавшего из-за поворота. — На отделение прямой наводкой, фугасным…

И вдруг его осенило:

— Садовые темы, седые сквозняки, тусовки… — это так и должно читаться, Байсад специально зашифровал послание.

Мопс увидел таймер обратного отсчёта — за кулисами сцены так всегда, до выхода. Время на подготовку.

«Пятнадцать секунд, успеть запомнить», — билась отчаянная мысль.

«Пара ящиков пива, бутылка дешёвого пойла», — он бежал по строчкам кверху ногами всё быстрее…

Где-то в Замоскворечье…

Зал взревел.

Невидимый конферансье отчаянно заголосил:

— А теперь встречайте. На сцене культовая группа «Периферия»!!!

Грохот оваций убил страх невыученного отрывка.

«Зачитаю экспромтом», — твёрдо решил Мопс и сделал шаг. Шторы раздвинулись. Свет лез изо всех щелей. Зажмурился, два шага вперёд, руки к зрителям.

Перед Мопсом распростёрся концертный холл.

«Почему все в клетчатых пижамах?» — вспышкой далёких планет разрезала мысль и угасла. Помост под ногами проваливался, как обрыв.

— Эй! Стоп!! Сука, убери камеру, — скрестил руки Байсад, заграждая путь синему комбинезону с чемоданом в руке. Синица подставил плечо под сползающего на бархатный настил Мопса и орал: — Скорую!! Врача!!

Голоса вокруг медленно затихали…

Три дня спустя…

«Карандаш, ручка, блокнот… диктофон», — в голове вспыхивали кометы, тело дрожало.

«Нет, нет, забуду… где?»

Капельница, которую он сорвал с руки, полетела о стену — фонтан осколков переливался в ярких лучах полуденного солнца.

Хррр… на ладони появилась прозрачная линия, быстро заполнявшаяся густой краской.

Жало иглы напиталось кровью — на побелке с его помощью рисовались корявые буквы:

Они вещали мне… проиграна моя игра… потоплены корабли…

Топот ног по кафелю коридора…

Три дня на грани комы… успокоительное… Срочно! Влетевший в палату Павел Сергеевич был в шоке. Врач повидал всякое, но такое он наблюдал впервые.

«Засудят», — мелькнула отчаянная мысль.

Пал Сергеич отобрал у Мопса окровавленную иглу и незамедлительно поспешил в кабинет. В дикой спешке доктор совершил две непростительные ошибки — не запер больного и не вытащил ключ снаружи кожаной двери своих апартаментов.

Колян и Санёк, наблюдающие событие из коридора, тихо шептались:

— Всё, Санёк. Завтра по собственному, — затравленно говорил Парамонов.

Клочков Санёк угрюмо кивнул:

— Ага, отработка — всё.

Павел Сергеевич не простил им косяка — Колян не замазал эту оплошность ворованным из супермаркета коньяком.

— Сука! — вскочил Парамон, случайно увидевший ключ в двери главного.

Колян на цыпочках подкрался к кабинету, повернул в замке и зашвырнул металлическую пластину под коврик.

— Пусть помается, гад! — сказал он товарищу. — Пошли, с Мопсом прощаться. Когда ещё так, вживую…

Санитары вошли в палату. Мопс сидел на кушетке и не мигая пялился в лампочку. Люминесцентная дура в ровном ритме мигала.

Просящий взгляд говорил: «Помогите!»

Пока Санёк Клочков бинтовал разрезанную ладонь, Колян делал фотку тех строк, говоря:

— Мопс, я те по мылу скину, беги. Залечит, падла!

Он в спешке записывал электронный адрес. Санёк одёрнул:

— Быстрей! — снимая с себя синий комбинезон.

Вопя, они напялили на заключённого пятнадцатого отделения мятую одежду. Вытолкали наружу. Медбратья закрылись в туалете и жадно закурили.

На волю…

Мопс побежал. Его изрядно мотало. Ноги шаркали по холодной серой плитке.

«Поворот, другой… дальше улица — и такси словлю», — мысль работала до предела трезво и расчётливо.

Он помнил дорогу как пять пальцев — каждые два года он посещал эту клинику ради справки в концертное бюро.

Нога в неудобном и жмущем чужом кроссовке санитара Коли предательски подвернулась. Мопс рухнул на облицовку холла — комбинезон затрещал, обнажив клетчатое полотно.

— Алексей. Собакин. Ты? — тучная фигура продюсера в чёрной одежде нависала над ним. К нему не решались обращаться по имени. Себе дороже.

— Вот, значит… А я проведать… а ты…

Сирена взвыла и ледяным грохотом пронзила тишину психиатрической больницы номер пятнадцать…

Суд состоялся через месяц. Пал Сергеич отмазался, заплатив кому надо. Вину за халатность повесили на молодого медбрата. Колян не стал спорить — он сел молча, без оправданий. Второй санитар вину не признал.

Шесть месяцев спустя…

Трыньк! Значок входящего письма.

«Я кроме близких никому не давал личную почту», — засомневался Мопс. Вчерашнюю выписку с Синицей и Бохой не обмывали за шумным столом. Апельсиновый сок и тарелка салата — вот новая диета и реальность. Условия контракта переписаны в одностороннем порядке.

Иначе никак. Тот самый тучный продюсер в чёрном пальто поставил Мопсу условия: полная трезвость и раз в два года — обязательное посещение проверенной клиники. Слово властного воротилы шоу-бизнеса было законом.

Алексей открыл ящик и прочитал:

«Привет, бро! Помнишь синие комбинезоны? Я всё сохранил, дописал. Музон наложил. Встретимся?» — внизу подпись — Колян.

«Встретимся», — не задумываясь ответил Мопс, лихорадочно вспоминая: «О чём он?!»

Внутри сверлило — предчувствие настырно подсказывало, что так надо…

Где-то в «Макдональдсе» — на Серпуховке или на Кузне.

— Я узнал тебя, пацан с полторашкой! — Мопс дружески обнял Колю Парамонова. — Как сам?

— Нормально. Отсидел четыре месяца, взял на себя вину за побег. Помнишь? — ровным голосом ответил парень. Вспомнил. Его в синей форме. Парамон показался Собакину взрослее, резче.

— Где щас? Работа есть? — искренне спросил Мопс. — Помочь?

Тот молча протянул потёртую видеокамеру. Парень тайком снимал то, что остаётся за кадром — эти пустые лица, эти тяжкие минуты борьбы пациентов. Битвы самих с собою. Мопс припал к глазку и нажал кнопку.

На треснутом экране шла запись. Под неровные кадры, снятые в 15-й психиатрической больнице — там были люди в клетчатых пижамах, санитары в синих комбинезонах, он сам и… и та стена, испещрённая кровавой надписью откуда-то знакомых строк…

На фоне странного клипа бесстрастно читал Колян — голос жёсткий, сухой. Подложкой ***шил чёткий биток, смягчаемый клавишными переливами.

— Ты? — удивился Мопс.

— Дописал сам. Тебе, — был ответ.

На следующий день Мопс распахнул дверь кабинета продюсера. Колян Парамонов следом зашёл внутрь. Чёрное пальто висело на позолоченной вешалке. В воздухе плавал дым дорогой сигары.

— У нас новый хит! Его написал человек, прошедший сквозь ад! — Мопс толкнул друга вперёд.

Стадион «Лужники», гала-концерт «Русский рэп», 2006.

— Москва… «Периферия» здесь!! — проорал Мопс.

— А-а-а! — волны рёва заглушали сверхмощные пятиметровые колонки.

— Этот бит написал честный артист! Вам зачитает он сам — новый участник группы… Встречайте!

Пустые стены. Лицо мертвецки тает,
Душа на части рвётся — в ночи летает.
Руки-дыры дрожат без сна и меры,
А командиры врут — в них нету веры.

Поднимешься с колен — и вовсе не спеша:
Объятья, пламя, плен — упорством круша.
И если нету сил — грызёшь твердь до конца.
Броня — твои дворы — поднимут храбреца.

На необъятном экране появились те кадры со старенькой камеры.

Мир потонул в звуках нового хита.

Камера плыла на экран. Среди кадров, заснятых медбратом в синем комбинезоне — лицо Мопса. Он улыбается и машет рукой. Тысячи горящих зажигалок вздымаются вверх.


Много Их

9 мая 2006 года

Утро выдалось особенно солнечным. Светило греет кактус на подоконнике. Он тоже жёсткий, как и щетина хозяина, что сидит в чёрном кожаном кресле трёхкомнатной квартиры. Московская новостройка залита утренним светом в трёхстах метрах у Красной площади.

— Скоро 11, парад. Надо успеть на площадь, — размышлял Ильич, глядя на широкую диагональ монитора. На экране современного компьютера — восстановленный старый снимок. Суровые черты лица напоминали ему самого себя.

— Как я, только моложе, — с грустью во взгляде констатировал известный на всю Россию рэпер, попавший с хитом в ротацию четыре года назад.

Фёдор не особо любил погоняло, которое привязалось к нему задолго до тех событий, приведших к успеху. Он посмотрел на налитую до краёв стопку, накрытую ржаным куском, взял свою. Сдвинув посудины, Ильич совместил их края — лёгкий щелчок.

— За тебя, дед. За победу, за правду народа, — залпом опрокинув в себя «горькую», сошедший с обложки журнала «Легенды русского рэпа» мужчина ещё раз взглянул на портрет. Выдохнув, он посмотрел на предмет в кожаной рамке — на искусной подставке лежала губная гармошка, та самая.

Чуть позже Ильич вытянул руку и щёлкнул пультом огромной японской плазмы, занимавшей добрую половину противоположной стены.

Зашторенная комната взорвалась от вспышек фотокамер и тысячи горящих зажигалок. Запись недельной давности. Гала-концерт в Лужниках ревел голосами поклонников.

**ать, молодёжь качает. Надо сделать подход к этим артистам — Мопс-заводила и этот новенький, бывший медбрат, — Федя заценил «Рэп в пижамах» и быстро сообразил:

— Может, вместе запишем трэчок!

Ильич поднялся и раздвинул плотную ткань коричневых дорогих испанских штор.

Яркий диск солнца ударил в глаза. Картины воспоминаний за доли секунды вереницей пронеслись в его памяти…

Январское утро, 6 число 1997.

 Переезд в канун Рождества был полон сумбура. Подвыпившие грузчики всё норовили опохмелиться — с работой никто не спешил.

— Поаккуратней, дьяволы! Посуду расквасите! — истошно орала мать Фёдора.

Парень спешил поскорее разделаться с делом — компания в подворотне ждала.

«Девочки новые. Вчера подцепили», — крутилось в его голове.

«Танька в пропахнувшем кошками тёмном подъезде. Домой провожал. Поцелуи и второпях ласки», — вспоминал парень.

Он не знал тогда, что она залетит и станет его женой. Слишком уж не до этого было.

Гармошка выпала на снег из старой коробки. Федя машинально поднял предмет и сунул в карман. Короткий день полетел незаметно — смех и танцы в подпольном клубе прошли как во сне.

Как всегда, он очнулся на смятом диване нового жилья прямо в кроссовках. Рука полезла в карман за куревом. Голяк.

«Ильич! Пора бабки на тачку копить. Бродим, как малолетки!» — вспомнил Фёдор вчерашний базар с Муравьём под пивас.

«Что это?» — вздрогнул он, нащупав в другом кармане шершавый предмет. — Ха, гармошка.

Федя нехотя встал и поплёлся к умывальнику. «Опять горячей воды нет!»

— Мать, это чьё? — позже, добравшись до кухни с густым ароматом блинов, спросил парень.

— Деда. Лейтенанта Кузнецова. Полного тёзки тебя, — ворчала женщина в клетчатом переднике со сковородой.

— В 41-м который погиб? — заинтересовался Фёдор, подавая пустую тарелку с зелёной каймой.

— Олух. Учиться думаешь? — сердилась она, наполняя посуду жирным румяным лакомством. — Фёдор Ильич был музыкантом до армии. А ты — певец недоделанный? Бормочешь невесть что в гараже. Голос весь прокурил!

— Тише, мать. Будет тебе, — отмазывался начинающий рэпер. — Я до Андрюхи сгоняю. Пасиба. Вкусно, — сказал Фёдор и пошёл собираться.

На ходу он вращал между пальцев гармошку. Предмет скоро выпал и брякнул о холодный линолеум пола. Ветхие болтики не удержали костяную планку. Деталь отогнулась — из щели торчал пожелтевший листок.

— Надо же! — подумал парень и вытащил маленький плотный четырёхугольник.

На Фёдора с мутной фотографической карточки смотрел его собственный портрет — только в форме военного, на фоне окопов. А на желтизне оборота убористым ровным почерком были записаны ноты.

— Муравью показать. Разберёт! — Андрей Муравьёв, его кореш, неплохо играл на гитаре и даже пытался сам сочинять. Друг делал аранжировки к сырым и похабным текстам в гараже под мостом.

В этот же вечер.

Гараж с паутиной на стенах встретил свободой. Никаких «куда» и «зачем». Ни одного упрёка. Андрей Муравьёв цедил «Балтику 3» из горла. У списанного из квартиры Фёдора кресла стояла гитара. «Акустика» прислонилась к подлокотнику в ожидании чуда и вдохновенья. Диктофон лежал на столике — марал плёнку с захода. Утром кассету заберёт Батон, у него до субботы дел нет.

— Здорово, Муравей! Зацени, что нашёл? — с ходу озадачил Федя.

— Ильич, в натуре раритет. Это кто? — спросил кореш и потянулся к журнальному столику за сигаретой.

Фёдор объяснил:

— Дед мой. Тот, что погиб под Брестом. Подорвал вражеский танк связкой гранат.

— А это? — заинтересовался Андрей, скользнув взглядом по нотам.

— В гармошке нашёл, выпала из коробки. Бабке её передал сослуживец. Беременная моим батей была, — рассказывал Ильич, вспоминая семейные посиделки родителей на 9 мая. — Смогёшь разобрать?

— Угу. — Муравей поднял гитару и начал перебирать дешёвые медные струны.

— Знакомое… Что-то… — насупился вмиг погрустневший Ильич. — Или показалось…

Муравей вздохнул и сказал:

— Музыкант дед? Иль лабух?

— Он герой. Лейтенант Красной армии. И музыкант до войны, — обиделся вдруг Ильич.

— Звучит. Хочешь, покажу, как играть? — предложил друг. Ильич немного умел бренчать на гитаре. Внимательность цепкого взгляда возникла сама собой. Он запомнил со второго раза.

«Чего-то здесь не хватает», — всё думал рэпер, возвращаясь домой затемно.

Устроившись на том же диване, Федя рассматривал эту губную гармошку и вспоминал:

Отец рассказывал своим друзьям про деда. Бабушка говорила, что он сочинял на ходу, прямо перед соседскими слушателями в деревне. Попробую я.

Он бережно закрутил отошедший шуруп, заботливо смазал гармошку и стал её изучать.

Насечки из нацарапанных лейтенантом букв указывали искомую ноту.

— Так, первая три подряд, вторая два и протяжно, третья тоже… — дело пошло. Увлечённый идеей освоить реликвию, Федя просидел до рассвета. Ему показалось, что голос матери из кухни просил не шуметь.

«Показалось?» — Фёдор не помнил.

К утру всё сложилось. Усталый парень теперь точно знал: «Не для гитары мелодия. Надо играть на ней. Как фронтовой дед».

Тут его пронзило. «Слова», — осознал он. — Я же их чувствую. Текст просится сам на бумагу. Вот!

Парень схватил карандаш — бумаги не было. В страхе забыть озарение он перочинным ножом отскоблил кусок новых обоев и начал быстро писать на оштукатуренной стене.

«Бл.. Даже почерк похож на его», — вертелось на заднем фоне.

Слова, предназначенные к читке под жестокий бит, получились с первого раза:

Мне последний день снился в раннем детстве,
Танк ползёт и рычит — гранаты в соседстве,
Одна рука сжата, вторая — под дно,
Нет смерти нигде — я точно знаю одно.

Родная страна — поля, леса, озёра,
Не дрожь труса и не позы позёра.
Мне ничего, ни капли не жаль —
Придёт рассвет, и с ним неба печаль.

Припев ложился на мелодию губной гармоники:

И мечта взлетает
В край родной — навеки мой,
Враг побит — догорает,
С честью жертвую собой.

— Откуда это? Я не был там! — закричал Ильич. — Это какой-то пи***ц! Или…

Какое-то время Фёдор находился в ступоре — перед его глазами проносились эпизоды той танковой битвы, в которой погиб его дед. В первый год Великой войны.

Зазвонивший кнопочный мобильник вывел парня из забытья. На дисплее вспыхнули буквы: «Муравей».

— Алло, Андрюха, гони ко мне. С гитарой. Тема есть, — не спросив, по какому поводу звонит друг, протараторил Ильич.

Через час Муравей стоял на пороге его новой трёшки и улыбался.

— Ильич! Прикинь. Завтра мы едем записываться! Меня чуть не сшиб на переходе Пронин, — лопотал Муравей. — Тот бандюк и подпольный продюсер в чёрном костюме. Говорят, он всего год назад откинулся с зоны под Краснодаром. В авторитете.

— А ты чо? — удивился Федя.

— Как чо? Сказал ему: ждите. Мол, это судьба. У тебя конкретная новость? — был встречный вопрос Андрея.

Ильич прокашлялся и произнёс:

— Да. Я сочинил новый хит. На мелодию деда. Слова пришли сами — за полминуты. Еле записал. Пытался включить подавитель шума — не берёт. Гармошка звучит, как вживую.

Пока Муравей читал и подбирал аккорды, Ильич выводил раздирающую сердце трель припева — парни быстро сыгрались, практически без репетиции.

Назавтра.

Студия в центре Москвы. Без вывески.

— Ха, да и не один пришёл? — ухмыльнулся массивный мужчина в чёрном пиджаке, хлопнув увесистой ладонью о дубовый стол.

— Увидите сами. Мы не пустые, — отрезал Ильич. Страха в глазах не было. Холодная решимость.

— Ну, гоу в студию, — протянул продюсер и звякнул в колокольчик. — Олечка, мне как обычно Хеннеси, пацанам — «Миллер лайтс» и бутеров.

Пошёл первый пробный прогон композиции. Перебор гитары держал структуру, губная гармошка рыдала.

— О**нно, ребята. Беру! — кивнул Пронин. — Чтобы каждый день у меня в двенадцать, как штык. Будем делать баксы!

— Таньке не говори. Пока что. А то будет пороги сшибать, — предупредил друга Ильич, когда они покидали студию.

Где-то на Яузе…

В подвале старого дома собралось трое пацанов в широких штанах, с кепками на бок:

— Синица, Боха, прикинь! Мимо гаражей вчера шёл… — говорил вертлявый рэпер.

— Ну и? — ответил второй, обладатель дреддов.

— Там репетируют «Много Их»! Помнишь ту копию, переписанную у Батона?

Батон — душа местных тусовок — работал на турфирму. Экскурсовод всегда мог достать даже то, что ещё не поступило в продажу.

— Зачётно читают? — поднял взгляд третий, с орлиным носом.

Первый ответил:

— Пилотаж! Рванём к ним? Послушаем около двери?

— А есть че? — спросил плотный.

— По-любому, — утвердил бритоголовый пацан, напоминающий птицу.

В гаражах было тихо и безлюдно.

— И где? — огорчился с орлиным профилем.

— Погоди, может, завтра подтянуться, — сказал вертлявый.

Утром гараж ожил. Двое приятелей спорили долго.

— Ты уверен? Контракт на пять лет? — кричал Муравей, сжимая гитару.

— Предлагаешь дать заднюю? Здесь выступать? — протестовал Фёдор.

Послышались робкие шаги троицы.

— Чё надо, сопли? — выплеснул ярость на малолеток Ильич.

— Подпиши кассету. Рэперы — братья по духу же? — сказал вертлявый.

— Ладно, пацан. Погорячился. Мир всем местным! — опомнился вдруг гармонист. Он черкнул фломастером на обороте китайского пластика переписанной накануне кассеты. Надпись гласила:

«Периферии от Много Их! Респекта и движа к вершинам».

Ниже стояла подпись: «Муравей и Ильич».

9 мая 2006. Москва.

Ильич отошёл от окна. Парад был окончен. Рэпер простоял у окна больше часа — такое с ним часто случалось.

«Выгорание. Я не поэт и не музыкант. Нет новых хитов. Наследие сработало», — понял Ильич и вернулся в кресло. Он нажал красную кнопку на пульте — телевизор погас.

«Всё это кончится. Молодые подвинут. В разъездах живу — как в бегах», — подумал он и решил: «Надо искать стабильный хлеб, наладить с женой и сыном. Пока… пока есть время».


Завет Сансары


Файл...

Файл описания запрашиваемой проекции медленно обрабатывался и загружался в систему.

Анфиса не торопила вычислительную машину, работавшую на настройках уровня «Эксперт +», — максимальный реализм был просто необходим.

— Ах, удивится дедушка. Посмотрит, до чего техника дошла, — подумала она и щёлкнула пальцами.

В двадцати сантиметрах перед лицом школьницы возникла полупрозрачная рамка голографического коммуникатора последней модели — в 2054 году это новшество появилось у каждого школьника. Никакого пластика и батарей — прозрачный кристалл, вмонтированный в наручный браслет, проецировал изображение условным звуковым сигналом, который задавал пользователь.

— Дедуль, с днём рождения! — прокричала она в невидимую трубку, ткнув пальцем в голографический вензель контакта, — голосовое сообщение улетело.

Последовал писк — генерация местности была завершена.
 Обои уплыли, уступив место кристаллической решётке стен гостиной таунхауса, — появилось трёхмерное изображение летнего русского поля. Рожь колосилась в ярких лучах зенита. Стог с воткнутыми вилами смотрелся как настоящий — умная программа сработала идеально. Запах летнего зноя и скошенных трав сочетался с чириканьем птичек, играющих в безоблачном синем небе. Дуновение ветра дополняло картину, доводя её до нужного реализма.

Анфиса перевела взгляд на соседнюю стену — бревенчатый некрашеный пятистенок под тенью гигантской липы гармонировал с деревенскими курами, шумно клюющими рассыпанное кем-то возле входа зерно. Кукарекал петух, листья шумели.

— Как на тех фотографиях в старом альбоме, только цветное. Ему понравится, — удовлетворённо подумала девочка и свернула проекцию в режим ожидания. Стены плавно вернули себе прежний вид, временно скрыв придуманный сельский рай.

Она пригладила копну рыжих волос и обернулась — дверь ванной комнаты отворилась.

— Деда, с юбилеем тебя! — воскликнула Анфиса и побежала обнимать старика.

— Внучка, спасибо, — ответил Фёдор Ильич хриплым голосом, растирая худое морщинистое лицо махровым полотенцем бордового цвета. — Тише, раздавишь. Вон как — выше деда вымахала!

— Смотри, мой подарок! — она вытащила из клетчатого комбинезона брелок запуска и нажала на кнопку. Изображение сельской местности вернулось на место.

— Ух ты, красотища! Это ж моя деревня, как в детстве! — восхитился дед и подошёл к стене с переливающимися в бликах колосьями.

— Деда, а что там? В деревне твоей? — спросила внучка, включив кофеварку.

Фёдор Ильич пригладил короткую бороду и с огорчением в голосе произнёс:

— Бизнесмены. Фабрику выстроили. Пластик перерабатывают, — он почесал за ухом и добавил: — Продали всё. Дельцы!

— Даже песец сохранился, — он показал пальцем с отросшим ногтем на проецируемую лавку и рассмеялся: — Деревня наша называлась «Большие Песцы». До перестройки!

На шершавой поверхности доски виднелся нацарапанный гвоздём неуклюжий зверёк.

— Деда, хотела песню сделать. Не вышло, — вдруг вспомнила Анфиса. — Не записывается.

Накануне...

 Она долго рылась в старом чулане с печатными книгами. Родители давно собирались ликвидировать лишний хлам, но дед ни в какую не соглашался утилизировать ветхие книги в матерчатом переплёте. Несмотря на то, что шестьдесят лет назад люди начали переходить к цифровому чтению, Фёдор Ильич предпочитал бумажные раритеты, приговаривая:

— Это настоящее, живое. Эти ваши экраны да проекции когда-нибудь сломаются и перестанут показывать. Бумага останется.

Анфиса возилась в чулане почти целый час. Она тщательно перебирала старые сборники со стихами и думала:
 «Если скачать из интернета — он сразу поймёт. Почувствует, что слова не живые».

 Её взгляд шарил в тусклом свете старинной лампы накаливания. Вкрученная прямо в архаичный чёрный патрон лампа висела на коротком проводе под потолком с облупившейся извёсткой побелки. Зажигалась она поворотом стекла против часовой стрелки. Механическую причуду просто забыли сменить. На дальней стене висел сморщившийся пожелтевший плакат. На неё смотрело выцветшее изображение деда — молодого, с гитарой в руках, в компании троих незнакомых мужчин.

— Он говорил, здесь лежит его песенник, — вспомнила девочка.

Взгляд упал на вытертый временем самодельный томик в матерчатом переплёте. Строки на обложке выведены неровно — письмо деда. Название ясно и коротко — «Песенник».

— Ого, то, что надо! — обрадовалась Анфиса и стала листать слегка пожелтевшие страницы. Почерк к концу строк слабел — буквы «Ц» и «О» выходили тусклее.

Уголок одного листа был немного примят. «Видимо, так раньше помечали запоминающиеся места», — поняла девочка и прочитала слова. Они призывали и манили, увлекали за собой:

Края далёкие — о них мечтаешь ты,
Дороги пыльные — вот они, пути.
Слова заветные — их прочтём по слогам,
Идём сквозь метели, сквозь холода.

Второй куплет был иного характера:

Но пройдя странствия и испытанья,
К тебе когда-нибудь придёт тоска.
Тогда в душе огнём вспыхнет желанье
В родимый дом — где ждёт моя доска.

А дальше шёл припев:

Доска, доска, дощечка — а на ней зверёк,
Лавка у крылечка — память я сберёг.
Песца я выцарапал ржавым гвоздём —
Вернусь в те края — и мы ещё споём.

— Вау, оно самое! — вслух воскликнула девчонка и радостно подпрыгнула. — Запишу караоке.

Мотив сложился сам — она вспомнила нацарапанного чудного зверька с подарочной проекции.
 «Будет сопровождением к подарку», — подумала она и, схватив книгу, пошла в детскую мастерить свой трек.

Искусственный интеллект по запросу быстро выдал подходящую мелодию — проблем с этим не было. Выбрав самую лирическую из предложенных аранжировок, Анфиса включила на запись и начала петь. Девочка очень старалась — её голос звучал. Она третий год подряд занималась на онлайн-курсах по пению.

Вполне удовлетворённая своим исполнением школьница включила послушать то, что получилось.

— Что-о? — её глаза округлились от удивления: аккомпанемент шёл без помех… но голоса… его не было.

«Глюк программы?» — подумала внучка и записала второй дубль.
 «Результат тот же», — осознала она и скривила лицо.

— Заговорённая песня эта! — в сердцах сказала Анфиса и зашвырнула подушкой в роботизированного кота — питомца на базе андроида.

Настроение у Анфисы упало, и она бросила эту затею. Но мысль между тем осталась — она не давала покоя.

— Почему не записывается? — спросила она у вернувшегося с работы отца.

Андрей Фёдорович, снимая пиджак, почесал голову и произнёс:

— Не знаю, дочь. У деда спроси — он в молодости был музыкантом.

Отец, менеджер по внедрению нейросетей, никогда не интересовался вопросами звукозаписи.

— Ладно, узнаю, — обиженно буркнула девчонка и принялась за свою голографическую вышивку на 3D-принтере.

На следующий день Анфиса сидела в гостиной, подперев щёку ладонью.

— Анфиса, что-то не так? — голубые глаза Фёдора Ильича с вопрошающим выражением смотрели на внучку.

— Деда, я песню нашла в чулане. Хотела записать тебе. Не получилось, — начала рассказывать Анфиса.

Дед прокашлялся и снова спросил:

— Из песенника? Из чулана?

— Ага. Оттуда, — ответила внучка. В её голосе дрожали нотки любопытства.

— Объясню, — Фёдор Ильич начал рассказ: — Раньше, очень давно, все песни передавались из уст в уста. Их пели вживую, — дед налил в чашку кофе, поставил на стол и подвинул к Анфисе, продолжил:
— А потом в мир пришёл интеллект. Искусственный. Он занял буквально всё. Песни пишет и музыку делает.

— Так почему не записывается? — воскликнула нетерпеливая внучка.

— Нейросети объединились. Они признали ошибкой творчество человека. Стали вычищать звук, — увлечённо рассказывал дед, отхлёбывая горький напиток из своей кружки. — Программа выжила из сочинительства подлинных авторов строк. Её научили определять не сгенерированный материал текста. Вот… — рассказ оборвался. Фёдор Ильич загрустил, призадумался. Объяснить было непросто. Найдя нужные слова, он вкрадчиво сказал:

— В таких песнях на дорожке вместо голоса — идеальная тишина. Алгоритм глушит голос, а запись с аналога — дело утерянное, позабытое.

— Так вот почему ты… ты бросил музыку? — расстроенно проговорила Анфиса. — Это твоя песня. Сам придумал.

— Да. Сам. Это было давно, до рождения твоих папы и мамы. Я не рассказывал им. И не учил Андрея музыке, — дед вздохнул, протянув руку к блестящему белым лаком тостеру. Помолчав, он добавил: — Не все пробиваются. Я смог вытянуть два года. На волне популярности. Потом началась простая работа. Завод съел весь азарт — помалу я перестал жить музыкой.

— А я? Мне хочется петь! По-настоящему! Научишь? — попросила Анфиса.

— Тебе хочется петь вживую? — спросил дед.

— Да. Как ты! Научишь? — вновь попросила она.

— Хорошо, — согласился Фёдор Ильич. — Наши песни должны звучать голосами наших детей, — он посмотрел на проекцию и вытер набежавшую слезу.

— И их детей, — поняла Анфиса. — Когда не станет тебя и меня — они споют то… то, что запретили… правда, дед?

— Конечно, правда, — ответил старик.

Годы пролетели незаметно. Анфиса брала уроки у деда. Она начала выступать на школьных вечерах. Пела одна и с другими ребятами. На каждом концерте присутствовал молчаливый зритель — дед сидел на заднем ряду и внимательно слушал. А после подсказывал, где подтянуть и подправить. Петь без поддержки нейросетей было трудно. Она часто срывала голос, но не останавливалась, не бросала. Дед учил её чувствовать текст, дышать им. Жить песней.

Пять лет спустя. Концертный зал.

— Встречайте, открытие года! — взмыл голос плотного конферансье. По малиновому пиджаку мужчины пробегали фиолетовые узоры встроенных пикселей. — Певица со странным именем «Ноу Рекордз». Она споёт для вас вживую. Новая песня нигде ещё не афишировалась!

Зал рукоплескал. Сиденья с подогревом подсветились в розовые и фиолетовые тона.

— Всем привет! Эту песню написал мой дедушка. Про нацарапанного мальчишкой зверька. Про связь каракулей с космосом! Он находится в зрительском зале. Дед — иди, споём вместе, как всегда!

Старик опёрся на трость, расправил плечи и вышел на сцену. Он взял в руку свой допотопный проводной микрофон, окинул приветливым взглядом собравшихся и заключил внучку в объятия.

— Эта песня будет мостом для поколений. Она называется «Завет Сансары». Наше перерождение и продолжение в детях, — дрожащим голосом произнёс Фёдор Ильич.

Овации стали ещё громче. Они долго не утихали. Дед поднёс к губам простую советскую губную гармошку.

Зазвучала лирическая мелодия — пронзительной красоты. Дед запел первым и к следующему куплету передал микрофон Анфисе. После второго куплета полетел совместный припев. Его хриплый и её звонкий голоса сплелись в унисон.

— Где голос?! — злился видеооператор, проматывая на дисплее запись композиции модной певицы Анфисы «Ноу Рекордз».

На повторе звучала музыка. Песня осталась там. На сцене.