Много их - русреал, серия Культ РР

9 мая 2006 года



Утро выдалось особенно солнечным. Светило греет кактус на подоконнике. Он тоже жёсткий, как и щетина хозяина, что сидит в чёрном кожаном кресле трёхкомнатной квартиры. Московская новостройка залита утренним светом в трёхстах метрах у Красной площади.



— Скоро 11, парад. Надо успеть на площадь, — размышлял Ильич, глядя на широкую диагональ монитора. На экране современного компьютера — восстановленный старый снимок. Суровые черты лица напоминали ему самого себя.



— Как я, только моложе, — с грустью во взгляде констатировал известный на всю Россию рэпер, попавший с хитом в ротацию четыре года назад.



Фёдор не особо любил погоняло, которое привязалось к нему задолго до тех событий, приведших к успеху. Он посмотрел на налитую до краёв стопку, накрытую ржаным куском, взял свою. Сдвинув посудины, Ильич совместил их края — лёгкий щелчок.



— За тебя, дед. За победу, за правду народа, — залпом опрокинув в себя «горькую», сошедший с обложки журнала «Легенды русского рэпа» мужчина ещё раз взглянул на портрет. Выдохнув, он посмотрел на предмет в кожаной рамке — на искусной подставке лежала губная гармошка, та самая.



Чуть позже Ильич вытянул руку и щёлкнул пультом огромной японской плазмы, занимавшей добрую половину противоположной стены.



Зашторенная комната взорвалась от вспышек фотокамер и тысячи горящих зажигалок. Запись недельной давности. Гала-концерт в Лужниках ревел голосами поклонников.



**ать, молодёжь качает. Надо сделать подход к этим артистам — Мопс-заводила и этот новенький, бывший медбрат, — Федя заценил «Рэп в пижамах» и быстро сообразил:



— Может, вместе запишем трэчок!



Ильич поднялся и раздвинул плотную ткань коричневых дорогих испанских штор.



Яркий диск солнца ударил в глаза. Картины воспоминаний за доли секунды вереницей пронеслись в его памяти…



Январское утро, 6 число 1997.



Переезд в канун Рождества был полон сумбура. Подвыпившие грузчики всё норовили опохмелиться — с работой никто не спешил.



— Поаккуратней, дьяволы! Посуду расквасите! — истошно орала мать Фёдора.



Парень спешил поскорее разделаться с делом — компания в подворотне ждала.



«Девочки новые. Вчера подцепили», — крутилось в его голове.



«Танька в пропахнувшем кошками тёмном подъезде. Домой провожал. Поцелуи и второпях ласки», — вспоминал парень.



Он не знал тогда, что она залетит и станет его женой. Слишком уж не до этого было.



Гармошка выпала на снег из старой коробки. Федя машинально поднял предмет и сунул в карман. Короткий день полетел незаметно — смех и танцы в подпольном клубе прошли как во сне.



Как всегда, он очнулся на смятом диване нового жилья прямо в кроссовках. Рука полезла в карман за куревом. Голяк.



«Ильич! Пора бабки на тачку копить. Бродим, как малолетки!» — вспомнил Фёдор вчерашний базар с Муравьём под пивас.



«Что это?» — вздрогнул он, нащупав в другом кармане шершавый предмет. — Ха, гармошка.



Федя нехотя встал и поплёлся к умывальнику. «Опять горячей воды нет!»



— Мать, это чьё? — позже, добравшись до кухни с густым ароматом блинов, спросил парень.



— Деда. Лейтенанта Кузнецова. Полного тёзки тебя, — ворчала женщина в клетчатом переднике со сковородой.



— В 41-м который погиб? — заинтересовался Фёдор, подавая пустую тарелку с зелёной каймой.



— Олух. Учиться думаешь? — сердилась она, наполняя посуду жирным румяным лакомством. — Фёдор Ильич был музыкантом до армии. А ты — певец недоделанный? Бормочешь невесть что в гараже. Голос весь прокурил!



— Тише, мать. Будет тебе, — отмазывался начинающий рэпер. — Я до Андрюхи сгоняю. Пасиба. Вкусно, — сказал Фёдор и пошёл собираться.



На ходу он вращал между пальцев гармошку. Предмет скоро выпал и брякнул о холодный линолеум пола. Ветхие болтики не удержали костяную планку. Деталь отогнулась — из щели торчал пожелтевший листок.



— Надо же! — подумал парень и вытащил маленький плотный четырёхугольник.



На Фёдора с мутной фотографической карточки смотрел его собственный портрет — только в форме военного, на фоне окопов. А на желтизне оборота убористым ровным почерком были записаны ноты.



— Муравью показать. Разберёт! — Андрей Муравьёв, его кореш, неплохо играл на гитаре и даже пытался сам сочинять. Друг делал аранжировки к сырым и похабным текстам в гараже под мостом.



В этот же вечер.



Гараж с паутиной на стенах встретил свободой. Никаких «куда» и «зачем». Ни одного упрёка. Андрей Муравьёв цедил «Балтику 3» из горла. У списанного из квартиры Фёдора кресла стояла гитара. «Акустика» прислонилась к подлокотнику в ожидании чуда и вдохновенья. Диктофон лежал на столике — марал плёнку с захода. Утром кассету заберёт Батон, у него до субботы дел нет.



— Здорово, Муравей! Зацени, что нашёл? — с ходу озадачил Федя.



— Ильич, в натуре раритет. Это кто? — спросил кореш и потянулся к журнальному столику за сигаретой.



Фёдор объяснил:



— Дед мой. Тот, что погиб под Брестом. Подорвал вражеский танк связкой гранат.



— А это? — заинтересовался Андрей, скользнув взглядом по нотам.



— В гармошке нашёл, выпала из коробки. Бабке её передал сослуживец. Беременная моим батей была, — рассказывал Ильич, вспоминая семейные посиделки родителей на 9 мая. — Смогёшь разобрать?



— Угу. — Муравей поднял гитару и начал перебирать дешёвые медные струны.



— Знакомое… Что-то… — насупился вмиг погрустневший Ильич. — Или показалось…



Муравей вздохнул и сказал:



— Музыкант дед? Иль лабух?



— Он герой. Лейтенант Красной армии. И музыкант до войны, — обиделся вдруг Ильич.



— Звучит. Хочешь, покажу, как играть? — предложил друг. Ильич немного умел бренчать на гитаре. Внимательность цепкого взгляда возникла сама собой. Он запомнил со второго раза.



«Чего-то здесь не хватает», — всё думал рэпер, возвращаясь домой затемно.



Устроившись на том же диване, Федя рассматривал эту губную гармошку и вспоминал:



Отец рассказывал своим друзьям про деда. Бабушка говорила, что он сочинял на ходу, прямо перед соседскими слушателями в деревне. Попробую я.



Он бережно закрутил отошедший шуруп, заботливо смазал гармошку и стал её изучать.



Насечки из нацарапанных лейтенантом букв указывали искомую ноту.



— Так, первая три подряд, вторая два и протяжно, третья тоже… — дело пошло. Увлечённый идеей освоить реликвию, Федя просидел до рассвета. Ему показалось, что голос матери из кухни просил не шуметь.



«Показалось?» — Фёдор не помнил.



К утру всё сложилось. Усталый парень теперь точно знал: «Не для гитары мелодия. Надо играть на ней. Как фронтовой дед».



Тут его пронзило. «Слова», — осознал он. — Я же их чувствую. Текст просится сам на бумагу. Вот!



Парень схватил карандаш — бумаги не было. В страхе забыть озарение он перочинным ножом отскоблил кусок новых обоев и начал быстро писать на оштукатуренной стене.



«Бл.. Даже почерк похож на его», — вертелось на заднем фоне.



Слова, предназначенные к читке под жестокий бит, получились с первого раза:



Мне последний день снился в раннем детстве,

Танк ползёт и рычит — гранаты в соседстве,

Одна рука сжата, вторая — под дно,

Нет смерти нигде — я точно знаю одно.



Родная страна — поля, леса, озёра,

Не дрожь труса и не позы позёра.

Мне ничего, ни капли не жаль —

Придёт рассвет, и с ним неба печаль.



Припев ложился на мелодию губной гармоники:



И мечта взлетает

В край родной — навеки мой,

Враг побит — догорает,

С честью жертвую собой.



— Откуда это? Я не был там! — закричал Ильич. — Это какой-то пи***ц! Или…



Какое-то время Фёдор находился в ступоре — перед его глазами проносились эпизоды той танковой битвы, в которой погиб его дед. В первый год Великой войны.



Зазвонивший кнопочный мобильник вывел парня из забытья. На дисплее вспыхнули буквы: «Муравей».



— Алло, Андрюха, гони ко мне. С гитарой. Тема есть, — не спросив, по какому поводу звонит друг, протараторил Ильич.



Через час..



Муравей стоял на пороге его новой трёшки и улыбался.



— Ильич! Прикинь. Завтра мы едем записываться! Меня чуть не сшиб на переходе Пронин, — лопотал Муравей. — Тот бандюк и подпольный продюсер в чёрном костюме. Говорят, он всего год назад откинулся с зоны под Краснодаром. В авторитете.



— А ты чо? — удивился Федя.



— Как чо? Сказал ему: ждите. Мол, это судьба. У тебя конкретная новость? — был встречный вопрос Андрея.



Ильич прокашлялся и произнёс:



— Да. Я сочинил новый хит. На мелодию деда. Слова пришли сами — за полминуты. Еле записал. Пытался включить подавитель шума — не берёт. Гармошка звучит, как вживую.



Пока Муравей читал и подбирал аккорды, Ильич выводил раздирающую сердце трель припева — парни быстро сыгрались, практически без репетиции.



Назавтра...



Студия в центре Москвы. Без вывески.



— Ха, да и не один пришёл? — ухмыльнулся массивный мужчина в чёрном пиджаке, хлопнув увесистой ладонью о дубовый стол.



— Увидите сами. Мы не пустые, — отрезал Ильич. Страха в глазах не было. Холодная решимость.



— Ну, гоу в студию, — протянул продюсер и звякнул в колокольчик. — Олечка, мне как обычно Хеннеси, пацанам — «Миллер лайтс» и бутеров.



Пошёл первый пробный прогон композиции. Перебор гитары держал структуру, губная гармошка рыдала.



— О**нно, ребята. Беру! — кивнул Пронин. — Чтобы каждый день у меня в двенадцать, как штык. Будем делать баксы!



— Таньке не говори. Пока что. А то будет пороги сшибать, — предупредил друга Ильич, когда они покидали студию.



Где-то на Яузе…



В подвале старого дома...



Собралось трое пацанов в широких штанах, с кепками на бок:



— Синица, Боха, прикинь! Мимо гаражей вчера шёл… — говорил вертлявый рэпер.



— Ну и? — ответил второй, обладатель дреддов.



— Там репетируют «Много Их»! Помнишь ту копию, переписанную у Батона?



Батон — душа местных тусовок — работал на турфирму. Экскурсовод всегда мог достать даже то, что ещё не поступило в продажу.



— Зачётно читают? — поднял взгляд третий, с орлиным носом.



Первый ответил:



— Пилотаж! Рванём к ним? Послушаем около двери?



— А есть че? — спросил плотный.



— По-любому, — утвердил бритоголовый пацан, напоминающий птицу.



В гаражах было тихо и безлюдно.



— И где? — огорчился с орлиным профилем.



— Погоди, может, завтра подтянуться, — сказал вертлявый.



Утром гараж ожил...



Двое приятелей спорили долго.



— Ты уверен? Контракт на пять лет? — кричал Муравей, сжимая гитару.



— Предлагаешь дать заднюю? Здесь выступать? — протестовал Фёдор.



Послышались робкие шаги троицы.



— Чё надо, сопли? — выплеснул ярость на малолеток Ильич.



— Подпиши кассету. Рэперы — братья по духу же? — сказал вертлявый.



— Ладно, пацан. Погорячился. Мир всем местным! — опомнился вдруг гармонист. Он черкнул фломастером на обороте китайского пластика переписанной накануне кассеты. Надпись гласила:



«Периферии от Много Их! Респекта и движа к вершинам».



Ниже стояла подпись: «Муравей и Ильич».



9 мая 2006. Москва.



Ильич отошёл от окна. Парад был окончен. Рэпер простоял у окна больше часа — такое с ним часто случалось.



«Выгорание. Я не поэт и не музыкант. Нет новых хитов. Наследие сработало», — понял Ильич и вернулся в кресло. Он нажал красную кнопку на пульте — телевизор погас.



«Всё это кончится. Молодые подвинут. В разъездах живу — как в бегах», — подумал он и решил: «Надо искать стабильный хлеб, наладить с женой и сыном. Пока… пока есть время».