Мёртвая мечта. Глава III

Глава 3. Философия и вывернутость

Строительство электростанции, где инженерствовал Йозеф Фрошман, да и не только этой, а любой, тем более в XIX веке — дело нешуточное. Тем более поначалу не было доподлинно известно, построят её вообще или нет. Более всего были обеспокоены производители свечей, ведь они тотчас же решили, что станция оставит их без работы. Каких только гнусных слухов они не распространяли! Что электролампы производят, какие-то вредные излучения, что непременно будет пожар и так далее и тому подобное.
      Местный священник метал громы и молнии, что свечи символизируют веру в Господа Бога, а теперь им на смену должны прийти какие-то дьявольские лампы:
       — И лампы у них без огня и печь без дыма и душа без совести, и телеги без лошади. Погодите. Появятся ещё и женщины без одежды...
     — Ну это как раз хорошо, — выкрикнул какой-то шутник, но на него все зашикали и замахали кулаками.

        Но ситуацию спас именно Элиас Тараканман. Его мнение очень ценилось, так как он был чрезвычайно уважаемым человеком в городе.
 
      — Послушайте, Отец Мышек,  — Вы ведь помните, что этот собор стоял заброшенным много лет?
 
     — Конечно, и я вам очень благодарен за внесенную сумму, без которой...

     — Так вот, если на моих предприятиях будут гореть электрические лампы, это несказанно улучшит ситуацию.  Не валите всё в одну кучу. Ведь свечка когда-то тоже была прогрессом.
      Никто не решился спорить. Тараканман обладал в городе Гусец огромным авторитетом, но не только из-за своего богатства. Все почему-то считали его чрезвычайно мудрым и разбирающимся абсолютно во всех вопросах. Это с самого начала не нравилось Фрошману, но делать было нечего. Без Тараканмана там не положили бы и одного кирпича.

      Утром Фрошман занимался делами, а вечером сидел и вёл философские беседы с Тараканманом и Грегом Ш;зой (о нём мы расскажем позже) и некоторыми другими персонажами, которые вечно толклись в доме у Тараканмана.

       Вот тут-то с самого начала начались какие-то странные вещи.
       В первый же вечер в дом ворвался какой-то пьяный идиот, обругал Тараканмана последними словами и вылил ему на голову вино.
      Фрошман, хотя и слыл среди своих знакомых кротким и тихим, нашёл в себе смелость оттащить грубияна от Тараканмана, а дальше уже вся компания взяла его за руки и за ноги и вынесла за дверь, где он с размаху шлепнулся в лужу. Там он немного посидел и заковылял куда-то к речке Гусинке. Можно было бы, конечно, отвести его в полицию, но никто не хотел портить прекрасный вечер. Все предыкушали очередную философскую беседу за попыхиванием трубками и попиванием прекрасного Merle Blanc 1824 года.
     Странно было другое.
      Тараканман вдруг произнес:
      — Зря Вы так, господин Фрошман.
      — Простите, но ведь он обидел в первую очередь Вас.

       — Когда человек занимается духовным развитием, для него ничего не обидно. Может быть у него какое-то смятение в душе...
     — Ну ничего себе смятение в душе... Он испортил вам всю жилетку...
   
     — Эээх, ничего Вы не понимаете. Я и сам когда-то родился среди таких простых и незатейливых людей.
     — Простых и незатейливых? Вы наверное хотели сказать хамских и вонючих? — с исключительно вежливой улыбкой спросил Фрошман.
       Тараканман принял обиженный вид и грустно произнес:
      — Слова твои острые как нож, — как говорится в писании, — но то не достижение, а лишь попытка быть остроумным выше прочих, — тут было ясно, что он ввернул фразу, которой ни в каком писани никогда не было, —когда-нибудь ты сам всё поймёшь.
     Но скажу тебе: милосердие, милосердие и милосердие! Милосердие шагает рука об руку с добродушным человеком.
       — У него есть ботинки и руки? — тут же сострил Фрошман, хотя и чувствовал, что этого делать не следовало, но уж очень странными ему показались рассуждения Тараканмана.
      — Когда-нибудь ты всё поймёшь. Ты ещё молод, и я вижу, что ты безумно очарован этой своей идеей всюду зажечь электрические лампочки. Но истинное предназначение человека — это не лампочки, а духовное развитие. Когда оно сияет, никакие лампочки будут не нужны.
      — Но разве не Вы объяснили отцу Мышеку, что они очень нужны?
    — Нужны, несомненно. Потому что здешний народ тёмен и глуп. Но не лампочками едиными жив человек.
     — Ну а почему же Вы живёте в таком прекрасном доме, с камином, а не в шалаше в лесу? Я не понимаю что Вы хотите сказать? Что моя работа никому не нужна?

      — Нет, дорогой Фрошман, такого я никогда в жизни не скажу. Но дело в том....
   
      Здесь Тараканман пустился в очень долгие рассуждения, в которых часто упоминал слово "милосердие". И о том, какое ленивое местное правительство, и как все не хотят ничего узнавать, как всё катится в пропасть и как больно ему, Тараканману, наблюдать, какой ужас творится в городе Гусец в последние годы. Все кивали головами и приходили в восторг от великой мудрости Тараканмана, лишь Фрошману до конца не было ясно, как духовное развитие, может светить вместо ламп.

Но тут следует отступить в сторону от сих событий и рассказать некую историю, которая произошла значительно раньше, иначе будет совершенно непонятна дальнейшая цепь событий.
   
       За много-много лет до того, ещё лет в тринадцать, Йозеф Фрошман встретил Грега Ш;зу, когда лазил по деревьям в Бренденквакском лесу. Не то чтобы Фрошман кого-то боялся, не то чтобы он был слабым, но большинство дерущихся и тайком покуривающих трубки мальчишек были ему неинтересны. Они же в свою очередь почему-то считали его напыщенным и презирающим всех, хотя он вовсе не был ни напыщенным, ни презирающим. Каждый день его пытались побить, хотя частенько получали достойный ответ, если же нападали толпой — он просто убегал, а бегал он феноменально быстро. В общем, всё "сообщество" ничего не могло с ним сделать, предъявить ему претензии тоже было н; за что, и это злило всех ещё больше. Мальчишки пытались  передразнивать каждое его слово, но ему было абсолютно плевать на все эти глупости. Естественно, дружить с такими персонажами он категорически не хотел.
      И тут неожиданно появился странный долговязый и тощий парень, который ходил как-то выбрасывая ноги в сторону, что было даже отчасти смешно.
      Случилось это в сияющий июньский день, когда  Фрошман пришёл к своему единственному настоящему другу — Александру Аусквакеру.
       Радости не было предела. До конца каникул ещё далеко, можно столько всего придумать!
     Одна только дорога к Аусквакеру через красивейший Бренденквакский лес уже доставила ему огромнейшую радость! Это тебе не за партой сидеть, укуси меня лягушка!
     Самой главной тайной для Фрошмана, однако, был Бренденквакский замок, давно заброшенный разрушенный и конечно же с привидениями.
      О благословенное время! Когда ты молод и всё кругом кажется чудом! В каждом заброшенном сарае — привидения, в каждой кучерской дочке — принцесса, в каждом лесу гномы и эльфы, хоть ты и прекрасно знаешь, что их нет, но кажется, что они вот-вот появятся.
      Конечно же разговор с Аусквакером, сразу пошёл в сторону этого замка. Фрошман уже даже хотел немедленно отправиться туда и даже открыл рот, чтобы это сказать, но тут, ковыляя своей странной походкой им навстречу вышел Грег Шиза.
       Фрошман хотел утянуть Аусквакера за рукав, поскорее уйти, но тот радушно поприветсвовал Грега:
     — О, сто лет не ходить мне в туалет! А ты тут откуда?
      Надо ли говорить, что разговор пошёл очень долгий и интересный.
     Трое друзей даже не заметили, как дошли до замка, который тут же облазили вдоль и поперёк, но ничего особенно интересного в нём не было. Всюду битый кирпич, обломки деревянных перекрытий, разнообразный мусор. В конце концов, они уселись на крыше и начали опять рассуждать о всякой всячине.
      Грег Шиза читал свои стихи:
    
      Всё в этом мире очень странно
     И наизнанку вывернУто
      Сегодня выпятил ты пузо,
       А завтра пузо подтянУто.

       И хоть я вовсе и не толстый
       И совершенно не жирдяй
        Но может стать вдруг тощим толстый
        И добрым станет негодяй

       Ночь утром сменится и после
       Придёт за утром снова день
       Надеюсь, что не скажете вы после
       Что написал я дребедень.