Мой путь музыканта в новой стране

Часть 1. Рояль, или скрипка?

Мой  путь музыканта в новой стране оказался смехотворно коротким. Кто-то, возможно, и рассмеётся, только мне почему-то смеяться не хочется, особенно когда вспоминаю, какие трудности пришлось испытать и сколько лет потратить, прежде чем занять законное место среди скрипачей в симфоническом оркестре.

Однако расскажу всё по порядку.

Музыкой я стала заниматься рано –  в шесть лет. Мама взяла меня, малышку, за руку и отвела к учительнице по фортепиано. Уроки продолжались около полугода или чуть больше.

Из первого музыкального опыта я ничего не помню: ни учительницы, ни наших занятий. В памяти осталась лишь комната, больше половины которой занимал чёрный рояль. На его длинной плоской спине сверкала огромная хрустальная ваза, а рядом – ещё несколько поменьше.  Белое на чёрном – красиво!

– Вот, – сказала мне мама, указывая на вазу, –  когда вырастешь, станешь учительницей музыки. И будешь на всю жизнь обеспечена. Видишь, какой у неё хрусталь? Это подарки от учеников. И у тебя тоже будут хрустальные вазы.

Очевидно, в маминых глазах эти сверкающие вазы означали зажиточную жизнь. Мы жили не бедно, но хрусталя у нас не было. Наверное, тогда маме  и пришла в голову мысль не просто учить меня музыке, а сделать её моей профессией: пусть её дочка живёт в богатстве.

Рояля у нас тоже не было. Вместо него у окна, боком к улице, стояло тесно придвинутое к стене чёрное пианино «Музтрест». Это название  было выведено поблекшим золотом на откидной крышке клавиатуры. Белые клавиши со временем пожелтели, а короткие чёрные не поддались годам и стойко сохранили свой цвет.

На этом инструменте училась играть ещё моя мама. В детстве она окончила музыкальную школу-семилетку и довольно недурно играла. Выйдя замуж, мама вместе с пианино переехала к мужу. У папы был хороший голос, и они музицировали вместе: папа с чувством распевал арии из опер, а мама ему аккомпанировала. А когда родилась я, инструмент перешёл мне по наследству.

Хорошо известно, что еврейские дети должны уметь играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Впрочем, евреи тут ни при чём. Тогда мода была такая – учить детей музыке. Не помню, чтобы меня спросили, нравится мне это или нет, но я, по молодости лет, и не возражала.

Бедная моя мама... Я всё-таки стала музыкантом, в первую очередь  благодаря её упорству и стараниям. Но не пианисткой и не учительницей. Терпеть не могу учить детей музыке! А вместо пианино, когда мне исполнилось семь лет, в моих руках оказалась скрипка.

 – Девочка у вас способная, но музыкальный слух у неё недостаточно хороший для игры на пианино. Пусть учится играть на скрипке, –  сказали моей маме на приёмных экзаменах в Музыкальной школе № 1, которая находилась неподалёку от нашего дома, прямо через дорогу.

Смутно помню, как спела несколько нот, сыгранных для меня на фортепиано кем-то из приёмной комиссии, и похлопала ладошками, повторяя ритмический рисунок.

Экзаменаторы остались довольны моими способностями – это был мой первый успех на музыкальном поприще. А дальше... Дальше  началось моё нелёгкое восхождение по гранитным ступеням в Храм Музыки и Искусства.

Музыканты меня поймут: чтобы играть на скрипке, слух должен быть не просто хорошим, а отменным. Ларчик открывался просто: желающих учиться игре на фортепиано было гораздо больше, чем на скрипке. Но класс был не резиновый, и без протекции было не пролезть в узкое горлышко жёсткого отбора. В то время как скрипка пользовалась меньшим интересом у населения, которое охватило желание учить своих чад музыке. Это считалось тогда престижным: всегда можно было похвастаться перед друзьями и соседями беглостью пальцев талантливого сыночка или доченьки.

К обсуждению и принятию решения меня, как несмышлёныша в таких важных делах, не привлекали. И участь моя была решена без моего согласия. Раз так – быть мне скрипачкой! И точка.

Я не протестовала. Не помню, чтобы я огорчилась, узнав о замене одного, уже знакомого мне инструмента на другой. Рояль? Скрипка? Мне было всё равно. Наверное, я не успела влюбиться в белые и чёрные клавиши,  их ласковое прикосновение к пальцам и лёгкость, с которой извлекались красивые чистые звуки, –  не в пример жёстким струнам, отчаянно фальшивым с непривычки.

Скрипка. Что я знала о ней? Ни-че-го. Помню только, как прохаживалась по нашему крохотному дворику, подбирая опавшие с деревьев сухие веточки, и водила одну поперёк другой, подражая скрипачам, которых видела на экране телевизора. Очень яркое воспоминание.

К тому времени я уже видела, как играют на скрипке, не только по телевизору. Мы отдыхали с мамой в Кисловодске, и там, в парке под открытым небом, на стульях сидели люди и все вместе играли красивую музыку. Перед ними на маленьких столиках с одной ножкой лежали белые листы бумаги с какими-то чёрными закорючками. Я тогда уже умела читать книжки, но эти знаки были мне непонятны.

 – Это ноты,  –  объяснила мне мама. – А коричневые досточки, которые держат музыканты у подбородка, называются скрипками.

Очень меня тогда это удивило. Никакого скрипа я не слышала. Звуки были очень приятные!

Похоже, мне понравилась идея учиться на скрипке. Моя первая скрипка, которую купили родители, был маленькой и не пугала меня, как огромный рояль учительницы с бесконечной бело-чёрной лентой клавиш. Уж с ней-то я управлюсь, – так, наверное, думала я. И как же я ошибалась!

Если бы я только знала тогда, как больно будут резать струны мои нежные пальцы и как сильно будут болеть плечи, поддерживая хрупкую и такую безобидную на вид скрипку!

Мне купили крохотную скрипочку-четвертушку, и моим первым настоящим учителем музыки стал Пётр Амбарцумович Рафаэлов. Невысокий, плотный, черноволосый и кудрявый, он терпеливо учил меня правильно держать левой рукой эту новую деревянную игрушку на плече, поддерживая, и не сильно зажимая её подбородком, иначе невозможно  извлекать красивый звук. А правой рукой – палочку, с натянутыми на неё белыми конскими волосами, которая называется  смычком. Учитель терпеливо расставлял мои детские пальчики на нижней части смычка – колодочке, и настоятельно просил не зажимать пальцы: нужно вести его по струнам свободно, чтобы кисть двигалась вверх-вниз, вверх-вниз...

И полетели гнусавые, сиплые звуки с жильных струн, потому что  стальных тогда ещё не было. И долго, очень долго пришлось мне избавляться от хрипа, который извлекал мой неумелый смычок...

Потянулись нескончаемые гаммы... упражнения... Два раза в неделю в школе, а ещё дома – каждый день по часу, не меньше. А на больше я не соглашалась. И так изо дня в день. Изо дня в день. На долгие годы... Кто же знал, что вместо радостного детства меня обеспечили каторгой? Родители, возможно, знали. А я - нет. Но свыклась. Куда же деться...

А как много нервотрёпки пришлось мне вытерпеть во время учёбы, на экзаменах и концертах, и позже на вступительных экзаменах – сначала в специальную музыкальную школу имени Бюль-Бюля, а после неё в консерваторию...

Но я рада, что не знала и не могла знать о грядущих муках. Потому что в конце концов я получила самую прекрасную профессию на земле –  профессию музыканта, и самую прекрасную, любимую работу – в симфоническом оркестре.

Своей работой в Государственном симфоническом оркестре Азербайджанской государственной филармонии имени Муслима Магомаева в Баку я наслаждалась до самого последнего дня, до отъезда нашей семьи в Америку. А там...

Там началась новая жизнь. Жизнь без скрипки.